Керенский. Пока дышу – надеюсь
- -
- 100%
- +
– Не в первый раз, Женя, – подтвердил и Брюн.
– Да, не в первый, – согласился в ответ тот, – Но этот раз может быть критическим. Мы не должны ошибиться.
– Да.
– Тогда до вечера, господа.
***
Керенский очнулся к вечеру. Хотелось есть, да и пить тоже. Воды. Чистой, кристальной воды. И чтобы никто его не трогал. Не бегал, не искал, не пытался убить, взять в плен или сделать ещё что-нибудь с его бренным телом. На-до-ело!
Полнейшая апатия захватила мозг Алекса. Перспектив выжить не было никаких. Что делать дальше? Неизвестно… Что задумали эсеры? Неизвестно… Кто его сдал? – Неизвестно… Короче, уравнение с тремя неизвестными…
Тяжкий вздох ударился о стены подвала, мыши на мгновение замерли и снова деловито зашуршали старой соломой.
Керенский усмехнулся, математику он знал хорошо. Все эти логарифмы и замечательные пределы, не говоря о косинусах и котангенсах. Интересна ему была теория вероятности, с помощью которой можно было даже вычислить вероятность своего спасения.
Керенский задумался, перебирая в голове математические формулы, но думалось плохо, а формулы не желали всплывать в усталом от тревог и переживаний мозгу. Плюнув, он навскидку определил вероятность своего спасения как пятьдесят на пятьдесят. То есть, фифти-фифти.
Через некоторое время свет в окошке под потолком подвала постепенно потускнел, сменившись на черноту ночи. Послышались шаги, и дверь распахнулась, впустив в подвал желтый луч керосиновой лампы. Яркий свет на мгновение ослепил Керенского. Он крепко зажмурил глаза и перед его внутренним взором замелькали радужные пятна.
Рассмотреть посетителя он не смог. В его руки уткнулась глиняная тарелка с супом, а рядом на сено была поставлена кружка с тёплой водой и маленькая ивовая корзинка с несколькими кусками хлеба.
Ни слова не говоря, вошедший молодой мужчина развернулся и ушёл, снова оставив Керенского в гордом одиночестве, пытающимся проморгаться от слепящего яркого света.
Минут через десять ему это удалось. Протерев глаза, он наощупь нашёл ложку и, уже привыкнув снова к темноте, взял миску с супом и принялся жадно черпать столовым прибором густое варево. Суп оказался банальным, то есть гороховым, но довольно сносно приготовленным.
А что ещё нужно для кратковременного счастья?! «Ешь, как в последний раз», – приветствовали гостя горцы, как рассказывал ему один его знакомый, воевавший в Чечне. И чего было больше в этой фразе: сарказма, констатации факта или шутки юмора – было неизвестно.
Керенский ел, пока не закончился весь суп и хлеб. Передохнув, он осторожно взял кружку с едва тёплой водой. Вода была немного сладкой.
«Хух, хоть сахара щепотку не пожалели, сволочи и гады! Уроды, эсеры поганые!» – отдуваясь от подпирающего и переполненного пищей живота, думал Керенский.
Захотелось в туалет по-маленькому, но сделать это было, в общем-то, негде. Пока он размышлял, мыши позвали крыс и теперь всей кодлой шуршали возле его ног в поисках крошек, абсолютно не стесняясь. Сволочи шерстяные, да голохвостые.
Отлив в противоположном углу все лишние эмоции, и побродив по подвалу в поисках места побега, Керенский вернулся обратно и вновь сел на солому. Выхода из подвала не было. Все попытки были бесполезны, бежать невозможно. Сил не было, желания тоже. Оставалось только просто ждать и всё. Что же, ждать и догонять всегда тяжелее, чем убегать и прятаться.
Он упёрся спиной о стену подвала, но стена была очень холодной, и он сполз и лёг на тряпки, принесённые надзирателями, незаметно для себя задремав. Разбудил его неясный грохот. Кто-то бегал по потолку подвала, громко бухая тяжёлыми сапогами. Изредка до него доносились глухие удары непонятной природы, а через маленькое окошко подвала донеслись резкие щелчки винтовочных выстрелов.
«Что-то происходит!» – понеслись его мысли вскачь. Но кто стреляет и почему, естественно, было непонятно. Надо было ждать, и Керенский снова замер в ожидании, надеясь на чудо.
Через пару десятков минут в подвал спустились люди, лязгнул засов, скрипнула дверь, и всё пространство подвала полностью залил свет двух керосиновых ламп, не закрытых защитным стеклом.
– Живой, слава тя Господи! Докладай, Митроха, скорее начальнику. Нашли, стало быть. Живым нашли, кричи.
Указанный Митроха бросился наверх, громко стуча подкованными сапогами.
– Нашли, вашвысокобл, нашли! Живой! Так точно, смотрите сами.
В подвал спустились ещё три человека. Закрывая глаза рукой от яркого света, Керенский смог различить только их фигуры.
– Отлично, это он! – послышался Керенскому знакомый голос, и крепкие руки подхватили его бренное тело, приподняв с соломы и тряпок. Климович, а это был он, помог ему взобраться наверх. Уже на выходе из подвала Керенского перехватили другие руки, и он был доставлен в ту же комнату, где буквально несколько часов назад его допрашивал Чернов.
Возле стола, распластавшись в луже крови, лежал труп, а возле стены белая, как мел, стояла Вера Засулич и кусала губы в едва сдерживаемой ярости или страхе. Взглянув на неё, Керенский резко перехотел оставаться в этой комнате. Потянуло в родное министерство, на свой диванчик.
Но он, всё же, собрался и нашёл в себе силы сказать.
– Вы, госпожа революционерка, арестованы.
– Ты не посмеешь, чудовище!
– Данной мне властью, – не обращая на неё внимания, слабым голосом продолжал Керенский,– за насильственный захват представителя Временного правительства и его министра, я приговариваю вас к смерти.
– Что??? – Засулич отлипла от стены. – Ты же сам отменил смертную казнь?! Меня хочет казнить революционер. И кто? Мелкое ничтожество… Да ты…
– Я отменил, я и введу, что же мне, благодарить вас за своё полуживое состояние? Увы, я не такой тюфяк, каким вы меня представляете, а потому, взять её и расстрелять у дома, при попытке к бегству! Приговор привести в действие немедленно! – и Керенский зло блеснул глазами на Климовича.
Тот удивился, но через мгновение пожал плечами и кивнул одному из присутствующих в комнате.
Засулич бросилась к нему, но сразу же была перехвачена усатым унтером. Климович, с интересом наблюдавший за развитием событий, поморщился от её порыва и произнёс.
– Зачем же так радикально, Александр Фёдорович?
– Зачем? А чтобы не было хуже! А, кроме того, зачем нам нужны свидетели моего позорного плена? Эсеры решились на этот шаг, и теперь слово за мной. Да, Засулич, вы можете облегчить свою участь и рассказать, кто вам сообщил обо мне некую информацию, из-за чего вы меня и схватили.
Та зло плюнула в его сторону.
– Я не знаю, а если бы знала, то не сказала бы вам.
– Хорошо, я уже догадался, кто это мог бы быть. А значит, я в ваших услугах более не нуждаюсь. До свидания на том свете, мадам.
– Я не мадам, а мадмуазель! И вы там окажетесь быстрее, чем я.
– И, слава Богу. Посмотрим! Я попрошу не тянуть с приговором и расстрелять её, или желающих решиться на этот шаг среди моих спасителей нет?
– Есть! – неожиданно сказал один из молодых людей, одетый в сборную форму, частично жандармскую, частично солдатскую. – Они убили моего отца, и теперь моя очередь.
– Прошу вас, – равнодушно отвернулся Керенский, а юноша вынул револьвер и вывел Засулич на улицу. Послышались глухие выстрелы, а потом звук упавшего тела.
– Нам пора, – и Керенский, опираясь на подставленную кем-то руку, поднялся со стула и тяжело пошёл к выходу. Выходя, он равнодушно взглянул на тело, распростёртое на пороге дома, и шагнул к машине, которая тут же завелась. Он поехал в Мариинский дворец, навстречу новым смертям и неприятным событиям.
Климович только мотнул в растерянности головой и вышел из дома, вслед за ним потянулись к выходу и все присутствовавшие. Через пять минут небольшой одноэтажный дом, весь утопающий в кустах сирени, опустел, оставив после себя два трупа и ощущение крутых перемен.
И они не замедлили сказаться. Керенского доставили сначала в министерство, оказав первую помощь, после чего отправили в госпиталь, располагающийся в Зимнем дворце, где он и остался на ночь.
О его освобождении ещё никто не знал, а судя по не удивлённому лицу врача, оказывавшего первую помощь, здесь вообще не интересовались ничем, кроме больных. Керенский лежал на койке и усиленно размышлял о том, как быть дальше. На входе дежурила его персональная охрана.
После освобождения он решил было сразу же послать своих подчинённых и арестовать эсеров: и Савинкова, и Чернова. Но, немного подумав, отказался от этой мысли. О его ночном приезде в госпиталь никто ещё пока не знал. Ему снова оказали медицинскую помощь, благо ничего серьёзного не было, а после неё он задержал и доктора, и медсестру для разговора.
– Доктор, – обратился он к хирургу, который зашил его потрёпанный ударом скальп, – вам и вашей сестре милосердия нужно воздержаться три дня от упоминания того, что я лечусь у вас. Это крайне необходимо.
Тот пожал плечами, а медсестра удивлённо мигнула глазами.
– Мне нужен отдельный угол в любой палате и сестра, персонально закреплённая за мной. Это нужно всего на три дня. Вам заплатят за молчание, но никто не должен об этом узнать. Вы получите солидную премию, в противном случае, революция вас не пощадит.
Сестра недоумённо переглянулась с доктором.
– Да, вы поневоле влезли в политические дрязги, и теперь вам выгоднее будет придерживаться полного молчания. Как говорится, молчание – золото, а болтовня – беда. Вы меня понимаете, уважаемый эскулап?
Доктор кивнул, не в силах промолвить и слова.
– Отлично, а теперь попрошу всех оставить меня наедине с доктором.
Медсестра и двое охранников отошли далеко в сторону, оставив Керенского и доктора.
– Доктор, вы видите мои раны?!
Доктор, по фамилии Миргородский, преодолев свои противоречивые эмоции, ответил.
– Да, конечно.
– Они серьёзные?
– Нет. У вас сотрясение мозга средней тяжести. Разорвана кожа на затылке, мы зашили её, ничего страшного. Через пару недель вы забудете об этом.
– Отлично. Тогда, уважаемый доктор, мне очень нужен шрам на лице.
– Что, простите?
– Мне нужна рана на лице, которая позже должна превратиться в шрам, в довольно заметный шрам, и это нужно мне лично.
Миргородский весьма сильно удивился.
– Зачем это вам?
– Вы сможете мне разрезать лицо таким образом, чтобы остался заметный шрам? Глубоко резать не надо, но шрам должен быть отчётливо виден.
– Ммм, – доктор опешил и засомневался, но, в конце концов, ответил, – да, несомненно, смогу.
– Прекрасно, тогда за работу. Разрез нужно сделать сегодня же, чтобы через три дня он немного зажил, и я смог показаться на публике. А то мой затылок никому не интересен. Ведь я публичный человек, моё лицо – мой флаг, и никак иначе. А «раненый в затылок» звучит исключительно пошло.
– Я бы так не сказал.
Керенский поморщился.
– Доктор делайте, что я вам сказал, и оставьте сомнения. Готовьтесь к операции и привлеките всех, кто вам нужен. Вас ждёт награда, скажем, в пять тысяч рублей вам и тысяча вашей сестре милосердия. И, прошу заметить, эта плата, скорее, за молчание, чем за собственно операцию. Вам ясно?
– Ясно, – пожал плечами доктор и подозвал медсестру. – Мария Сергеевна, прошу вас подготовить операционные инструменты, нам предстоит небольшая косметическая операция, о которой никто и никогда не должен будет узнать. О размерах премии за молчание я вам сообщу после неё.
– Да-да, – кивнула сестра и быстро ушла в соседнее помещение.
Через час Керенский с лицом, перевязанным бинтами, был помещён в закуток, специально для него огороженный, возле которого заступил на пост часовой и осталась дежурить медсестра, помогавшая при операции.
Посмотрев на них, Керенский заснул, полностью обессиленный морально и физически.
Глава 3. Партийные разборки
«Французская революция прекрасно показала, что «главари революции только до тех пор проповедуют равенство, пока сами не доберутся до власти». «Призрак равенства у нас, как и во Франции, выдвигается только для того, чтобы возбудить страсти против верховной власти… Если же у народа являлось желание напомнить французским якобинцам о применении на деле идеи равенства, то республиканские демагоги казнили за это без всякого колебания» П.Булацель
На следующий день по просьбе Керенского к нему был вызвал Климович.
– Евгений Константинович, я поручаю вам возглавить штаб по поиску и работе с представителями партии эсеров. Скажите Кирпичникову, чтобы он дал официальное интервью всем газетам о том, как проходят мои поиски, что они на верном пути и сегодня же накроют похитителей. Прошу вас сообщить ему, чтобы он также указал, что по имеющейся у него информации я жив, но ранен.
Климович кивнул.
– Сделаем! Какие ещё будут указания?
– Вам необходимо приступить к ликвидации лидеров эсеров. Дайте Рыкову указания от моего имени, чтобы он арестовал всех эсеровских активистов и приостановил деятельность всех их газет. Якобы временно… На самом деле, они будут закрыты совсем, но не сразу. Сразу нельзя. Всё должно быть постепенным. Так, дальше. Чернова – в тюрьму, всех остальных тоже. Вам я поручаю физическое устранение Савинкова, а вместе с ним и всех его боевиков.
Климович откинулся назад, продолжая сидеть на табурете. Видно было, что ему очень хочется вскочить и разразиться проклятиями.
– Я думал, что мы создаёмся как политическая полиция, а не как палачи. И вы не боитесь последствий? Эсеры весьма сильная и огромная организация.
– Можете не переживать, я организую информационную кампанию по их дискредитации и основанием к тому будет факт моего пленения, ранения и проблемного спасения. Это позволит мне подавить любые протестные настроения. Все их лидеры должны быть уничтожены любой ценой. Если у вас нет людей, готовых на это, то организуйте нападения китайцев или кого угодно. Но Савинков должен быть уничтожен. Есть у нас неразборчивые люди, взять тех же поляков.
Сегодня вечером организуйте перевозку меня в здание Бюро особых поручений, укрепите его, как можно сильнее, найдите Юскевича-Красковского и доставьте ко мне. Пора и ему сделать следующий шаг.
Ещё завтра с утра я должен увидеть редактора «Гласа народа» Михаила Меньшикова. Он обязательно должен прибыть ко мне. О дальнейшем мы поговорим с вами вечером. Прошу вас исполнить все мои указания в точности.
– Я понял, всё будет исполнено! – и Климович вышел из огороженного простынями угла, где стояла кровать Керенского.
Керенский аккуратно прикоснулся к тугой повязке, которая охватывала две раны на голове: впереди и сзади. Нанесённая хирургом, политическая рана проходила по лицу от уголка левого глаза до середины щеки. Как сказал хирург: «Шрам будет тонкий, но заметный».
Керенский мрачно усмехнулся про себя: «Чего не сделаешь ради достижения своей цели, на что только не пойдёшь ради этого». Но цель, к которой он сейчас стремился, постепенно стала совсем не той, которой была вначале, совсем не той. Но ничего. Взяв в руки бумагу и карандаш, он стал лихорадочно писать фразы на белом листе для статьи в газету.
«Гость из будущего»
«Сегодня нашему корреспонденту стало известно о том, что министра юстиции и внутренних дел, воспользовавшись его открытостью и доступностью, захватила группа боевиков-эсеров. Все мы знаем, что они ведут скрытую борьбу с фракцией большевиков из партии РСДРП, и те также не остаются перед ними в долгу.
Неизвестно, чем не угодил им Керенский, возможно, тем, что он является ярым сторонником объединения всех партий и противником партийной разобщённости. Удивительно, что эсеры не убили его, а только ранили. А ведь они всегда отличались своей склонностью к политическим убийствам и неприкрытому ничем террору. Это тем более удивительно, что они захватили его и прячут на одной из своих конспиративных квартир.
А может быть, он скрывается у большевиков, которые протянули ему руку помощи? Или они попытались отбить Керенского у эсеров. Ничего не известно. Ясно только одно: эсеры, предвосхищая дальнейшую борьбу за власть, решили сделать первый ход. Они напали на большевиков и захватили Керенского, кто следующий? Берегитесь все! Боевые дружины эсеров идут! Прячься обыватель, трусь солдат, спасайся матрос, террор идёт!»
Уже самым поздним вечером, в здании Бюро особых поручений, сидя в отведённой специально для него комнате, Керенский встречал Красковского, которого смогли найти с великим трудом, и то, только потому, что следили за ним.
– Николай Максимович, как давно я вас не видел, – увидев входящего в кабинет Юскевича, с ухмылкой произнес Керенский.
Тот ощутимо был не в своей тарелке.
– Да, а мне казалось, что это было совсем недавно, как будто вчера.
– Ну, что вы. Времени прошло предостаточно, но мы с вами сделали только одну часть работы и нам предстоит сделать ещё больше. Сколько вы набрали людей на сегодняшний день?
– Ммм, примерно триста человек.
– Угу, этого должно хватить. Вам предстоит выполнить следующую задачу, – как ни в чём не бывало, наставлял Керенский. – Вы должны взять всех своих людей и атаковать Кронштадтский Совет и штаб-квартиру анархистов. Организацию того, как вы это будете делать, целиком отдаю в ваши руки. Вы человек, уже изрядно поднаторевший в этом, и потому, дерзайте. А я вас поддержу деньгами и морально, и обеспечу вам моё покровительство. Вы ведь теперь видите, что я в огне не горю и в пистолетах не тону, – скаламбурил Керенский. – Цените!
Он холодно смотрел на Юскевича, создав маску равнодушия на своём лице.
– Бандитские гаечные ключи меня не берут и пули летят так же мимо, к вашей выгоде, Николай Максимович. Поэтому, не далее, как завтра, в любое удобное для вас время вы должны атаковать Кронштадтский Совет и анархистов, иначе… Иначе я вам не завидую. Мои службы нашли меня и спасли, найдут и вас, где бы вы ни скрывались, но с противоположной целью. Подумайте…
Юскевич не пытался вставить ни слова в монолог Керенского, но по его лицу было видно, как ему неуютно под взглядом ореховых глаз спасенного министра.
– Ну, что, вы готовы? Или есть определённые сложности? Если есть, то говорите.
Юскевич колебался не больше минуты. Наконец он согласно кивнул и, сказав, что всё будет выполнено, попросил разрешения удалиться готовиться к операции.
– Конечно, вам надо подготовиться. Деньги у вас есть, а после операции вы получите ещё денег на дальнейшие расходы.
Юскевич заинтересованно кивнул и вышел. Через десять минут в кабинет к Керенскому вошёл неизменный Климович. Как-то так получалось, что Климович появлялся у Керенского намного чаще, чем Брюн или тот же Кирпичников, не говоря уже о Рыкове или Раше. Особенно Раша, который, даже не встретившись с Керенским, сразу же отправился командовать своими пограничниками.
– Евгений Константинович, я вынужден вас просить проследить за Юскевичем. Он не понял, догадался ли я о его непосредственном участии в моём пленении или нет. Да я и сам в точности не уверен в этом. Я попрошу проследить за ним, но так, чтобы он ничего не смог заподозрить. Нужно выявить его связи и возможности разбалтывать обо мне информацию. А также его желание или нежелание выполнять мои приказы. Обо всём прошу немедленно докладывать мне.
***
Юскевич вышел из здания нового тайного учреждения, которое находилось сейчас в Смольном институте, и быстрым шагом постарался удалиться как можно дальше от него. Противоречивые чувства просто раздирали его. С одной стороны, он не хотел, чтобы Керенского уничтожили, с другой – опасался его, особенно после того, как тот смог выжить в, казалось бы, безвыходной ситуации.
Ему пришлось на ходу обдумывать свои действия. А что тут думать? Нужно было выполнять полученный приказ, но найти возможность предупредить об этом Пуришкевича.
Хочешь жить, умей вертеться. К сожалению, он не успевал этого сделать. Вместо личной встречи, Юскевич решил написать короткое письмо, быстро набросав примерный текст. «Не могу встретиться лично, но хотел бы вас предупредить, что события развиваются дальше, и ваши усилия не привели к ожидаемому результату. Внимательно следите за новостями, вы поймёте, почему».
Но всё же побоялся доверить письмо почте. К тому же, она работала из рук вон плохо. Дойдя до ближайшего телефона, он заплатил за его пользование и, набрав знакомый номер, тревожно задышал в трубку.
Мимо будки прошла молодая девушка, мельком взглянув на него, она улыбнулась, изогнув гибкий и узкий стан. Но Юскевич был встревожен и не обратил на неё никакого внимания, сейчас ему было не до улыбчивых девушек. Услышав в телефонной трубке знакомый тембр, он ненароком повысил свой голос.
– Владимир Митрофанович! Да, это я! Да, звоню не просто так. Я оказался прав. Да, и вы тоже это поняли, Но министр жив. Да-да, он жив. Это правда, и мне предстоит новое задание. Следите за новостями, вы должны понять. Я не имею возможности говорить с вами долго. Помните о наших условиях, для меня это важно. Иначе я прерву все договорённости. Да, рискую, но коготок и так увяз, а значит, и птичке всей пропасть. Да, вы бы подумали и о себе, всё же бывает. Угрожаю?
Вы что? Как можно? Я не угрожаю, я вас предупреждаю о том, что события принимают исключительно неприятный поворот. Да, и не только для вас, но и для меня. Но я выкручусь, а вот с вами может быть всякое. Задумайтесь, Владимир Митрофанович… – и Юскевич со злостью швырнул трубку на рычаги. Оглянувшись, он никого рядом не увидел. Почта была почти пуста. Лишь в соседней кабинке улыбчивая девушка оживлённо болтала со своей подругой, параллельно строя ему глазки.
– Ну, блин, бабы, – чертыхнулся Юскевич и, водрузив на голову старый потрёпанный котелок, вышел из здания почты, почти сразу же попав под мокрый снег, переходящий в промозглый дождь.
«Мерзкая погода», – подумал он и зашагал в явочный подвал, собирать людей и разрабатывать план нападения на анархистов и Кронштадтский Совет. Как это сделать, пока он абсолютно не знал, но и отказаться от задания не посмел.
Девушка же, дождавшись, когда он отойдёт на значительное расстояние, выпорхнула из помещения и буквально за углом встретила весьма непримечательного типа. Остановившись перед ним, она вкратце пересказала услышанный ею разговор.
– Да, он называл его Владимиром Митрофановичем. Больше никаких имён не называл.
Получив за свои труды двести рублей, она быстро удалилась, а филер побежал представлять доклад своему начальнику. Климович, услышав имя-отчество, быстро прикинул, о ком шла речь. К такому сочетанию подходил только один человек, и был это Пуришкевич.
Старые приятели и друзья-товарищи по монархической организации быстро переобулись, буквально в воздухе, а потому ничего в этом удивительного не было. Климович доложил о полученной информации Керенскому, ожидая от него дальнейших указаний.
– Ясно.
Керенский обвёл взглядом великолепную комнату в Смольном. Хорошо раньше жили, уютно и с шиком.
– Тогда так, господин начальник Бюро. Юскевич-Красковский решил вести двойную игру, соответствующую его двойной фамилии. Нужно найти агента, которому бы доверяли большевики, и через него передать информацию, что убийства большевиков осуществлял Пуришкевич, в сговоре с эсерами. Им нужно представить доказательства этого. Любые, которые сможете придумать. Пусть они будут абсурдными, но они должны быть.
Ваша цель – принудить большевиков ликвидировать Пуришкевича. Если они не смогут или не решатся, то тогда вам придётся взять это на себя. И после того, как Юскевич выполнит свою задачу, его тоже надо уничтожить.
Климович внимательно слушал, долго молчал, потом тихо проговорил.
– Вы считаете, что я палач?
– Вы? Нет! Вы выполняете мои приказы. Я же не заставляю вас это делать лично. Привлеките поляков, китайцев, латышей или финнов. Мне нужен результат, а не благородство. Благородство оставьте за дверью, если вы хотите выжить и спасти страну от разрушения. Или вы совершенно не видите, что всё к этому идёт?
– Вижу.
– Вот и прекрасно, а если вы думаете, что это противно делать и людей убивать позорно, то посмотрите на мои руки, они тоже уже в крови.
Климович невольно перевел взгляд на чистые руки Керенского.
– Да, мне пришлось убить двоих, защищая свою жизнь, и я убил бы и Савинкова, защищая себя, если бы я мог. Мы на войне, вокруг нас враг. Или мы его или он нас. Эта война тайная, но она не менее беспощадная, чем на фронте. Никто никого жалеть не будет, когда поймут, что власть уходит из рук. Вы должны решить для себя: либо вы идёте со мной до конца, либо сходите с дистанции.
Обещаю, я дам вам денег и возможность быстро уплыть в любую страну, в которую захотите. Потому как оставаться здесь вам будет просто опасно. Я буду драться, биться насмерть, и вы должны об этом знать. Я честен перед вами, потому что у меня нет другого выхода и других людей, на которых бы я мог опираться. Поэтому и говорю вам всё начистоту.