Керенский. Пока дышу – надеюсь

Глава 4. Шкуро

«У нас в России, стоящие у власти люди больше всего боятся прослыть реакционерами, и ради того, чтобы избежать этой клички они жертвуют честью, славой, всею будущностью России. Так кто же хуже: те, кто кидают бомбы или те, кто платят неустойку в пятьсот рублей, лишь бы рядом с ними не было читальни Союза Русского Народа?» П. Булацель

На следующее утро к Керенскому явился Андрей Григорьевич Шкура (да-да, тот самый). Это был весьма колоритный казачина, и даже по внешнему виду выглядел абсолютно отмороженным. Судя по сложившемуся мнению, он и солдат в свой отряд подбирал соответствующих.

– Это вы есаул Шкура?

Мимолётная тень досады пробежала по челу бравого казака.

– Да, но я предпочитаю, чтобы меня называли Шкуро.

– Прекрасно, товарищ Шкуро! А я министр Временного правительства Керенский.

– Это тот, которого все сейчас ищут?

– Да, но меня уже нашли, к моему большому удовольствию. Вот немного помяли, но ничего, только злее буду.

Керенский прикоснулся к повязке на голове. Шкура усмехнулся.

– Бывает! Я тоже только злее от этого становлюсь.

– Вы догадываетесь, зачем я вас вызвал к себе?

Шкуро равнодушно пожал плечами, но его глаза блеснули живым дьявольским огнём. Ему действительно было это интересно.

– Сколько вы привели с собой бойцов?

– Две сотни «волков».

– Гм, звучит угрожающе, но в Петрограде на лошадях особо не поскачешь. Это город, а не степные просторы.

– Ничего, мои казаки обучены воевать и в горах, и в лесу, научатся и в городе. Они пластуны. Не раз ходили ночью в рейды и по тылам немцев. Да и турков мы изрядно пощипали. Не вояки они, эти турки. Саблей махать умеют, а вот в строю наступать кишка у них тонка. Да и союзники наши, армяне, только орать, да торговать умеют, а не воевать. Поэтому на нас всё и ложится.

– Интересно. Но вам придётся здесь воевать не с турками, и не с немцами, а с самыми обычными контрреволюционерами. С теми, в чьих жилах течет русская, еврейская, польская, грузинская и армянская кровь. Вы готовы идти на это? Я вам сразу объясню. На меня произошло покушение, а сделали это эсеры, они в своих разборках с большевиками решили использовать меня, как козырь.

Но не всё так просто. У большевиков тоже есть огромное желание власти, но, несмотря на притязания обеих партий, их планы вполне могут нарушить анархисты-синдикалисты. А все вместе они мечтают скинуть правление кадетов и октябристов, как уже скинули правление царя-самодержца. Вы понимаете?

– Гм, гм, – кашлянул в кулак Андрей Григорьевич Шкура, – не совсем.

– Да вам и не надо понимать. Я высоко ценю казаков и буду оплачивать ваш труд в двойном размере. Ваша волчья сотня мне очень пригодится.

– У меня две сотни людей.

– Тем более! Мне нужны люди. Но для решения некоторых вопросов я бы посоветовал вам набрать ещё одну сотню, а то и две, из числа инородцев. Без разницы, какой национальности, хоть китайцев берите. Сразу вам скажу, эти две сотни будут расходным материалом. Теми, кого не жалко использовать в разных жестоких делах. Параллельно вы должны набрать себе ещё три сотни казаков или солдат. Это будет ударный кулак. Мой ударный кулак, если вы меня понимаете.

За это я вам обещаю быстрое продвижение по службе. Вы сейчас есаул, а будете полковником. Но советую вам не обольщаться. Положение в городе архисложное, если не сказать хуже. У меня мало сил, и все они заняты борьбой с преступностью, а не с гидрой контрреволюции. Но вам не должно быть до этого никакого дела. Вы будете выполнять мои приказы, а задумываться об их реализации буду я. Вы согласны?

Есаул почесал затылок, потом провёл рукой по голове, пригладив волосы, расчёсанные на аккуратный пробор. Не спеша расправил длинные усы, крякнул, легко вздохнул, а потом, взглянув коротким, как выстрел, взглядом, сказал.

– То есть, будем стрелять и господ и товарищей, которые против власти?

– Да, всех, кто против власти Временного правительства и лично меня. Точнее, всех, кто против меня и избирательно против Временного правительства.

– Понятненько, господин министр. Ну, если насчёт себя, то я согласен. Чай не каждый раз будут полковника предлагать. А вот насчёт других сомневаюсь. Братцы за что будут свою кровь проливать? За разгон революционеров? Так за них орденов не дают и землицы не нарежут! Нам, казакам, они глубоко до задн… то бишь, без разницы, господин министр, как «лапти» власть делят. Царя скинули, а мы царю присягали. А сейчас што? Срамота одна, а не власть. Кому верность держать?

Господинчики никчёмные между собою ругаются, словесами умными кидаются. Пинают друг друга исподтишка, да плюются газетным словом, не хуже арабского верблюда! Нешто это нормально? Одним словом – лапти! А на фронте, всё же, привычнее будет, чем здесь. Там трофеи, да уважение. Слава и почёт, а здеся-то што? Крестов не получишь за убийство своих, да и богопротивно это. Деньги брать, так мы не иуды! Это к евреям надо. Потому, не согласятся казаки. Ей, ей, не согласятся…

Керенский сморщил нос и задумчиво уставился на сидящего перед ним казака. Потом вздохнул и достал из подушки полуавтоматический браунинг. Тёплая рукоятка легла в ладонь, привнеся в душу Керенского чувство успокоенности. Шкуро насмешливо смотрел на Керенского, даже не шелохнувшись.

Сдвинув предохранитель, Керенский отщёлкнул обойму и стал медленно выщёлкивать из магазина короткие тупоголовые патроны. Затем передёрнул затвор пистолета, проверив отсутствие в нём патрона, и разрядил его в стену. Сухо щёлкнул боек, ударившись о железо, предохранитель занял своё штатное место, а Керенский собрался с мыслями.

Перебирая в ладони патроны немецкого пистолета, Керенский размышлял, чем он может убедить этого субъекта, он прямо чувствовал, что этот казак, в прошлой истории бывший, пожалуй, самой неоднозначной фигурой, мог здорово ему помочь.

Как ни противно было Керенскому это сознавать, но власть не упадёт в руки без боя. Без очень кровавого боя. И не все готовы сражаться со своими, пусть они давно уже таковыми не являлись. Недаром большевики привлекали в свои ряды кого угодно, пропагандируя интернационал. Под его знамёнами было легче подавить всё русское и обыкновенный патриотизм.

Толпы народа, дезориентированные в политическом пространстве, верили каждому слову, сказанному с высоты броневиков, а те, кто не верил, рисковали остаться один на один с людьми, чётко знающими свою цель и не чурающимися на своём пути любых средств для её достижения.

– Я так понял, вы присягали на верность императору и теперь не считаете себя обязанным защищать Российскую империю?

– Да, то есть, не совсем. Я защищаю империю, но если сам русский народ не хочет её защищать, то зачем нам, казакам, это делать? У нас есть область Войска Донского, земли нам хватит, проживём и без России.

– Да, пока так и есть. Но разброд и шатание скоро прекратятся, и мы возьмём власть в руки. Я возьму власть в руки. А для этого мне нужны люди.

Керенский сделал небольшую паузу и продолжил.

– Лично преданные мне люди. Они будут расти вместе со мной и чем больше сделают для меня и моего восхождения, тем выше поднимутся сами. Вашим казакам я могу пообещать деньги, наградное оружие и офицерские звания, всем, кто сможет пережить этот год.

Тем, кто погибнет, будет вечная слава и пожизненный пансион их семьям, а также крупная сумма денег или дом в любом городе или селе за счёт государства. И платить я вам тогда буду втрое больше, чем обычным казакам. Постепенно я планирую опираться на казачество и с вашей помощью восстановить целостность и порядок в империи. Как вам моё предложение?

– Угу. Значится, все мои люди станут офицерами и будут богачами?

– Да, несомненно. Я бы мог обещать и больше, но есть ли в этом смысл? Если я приду к власти, я не забуду тех, кто в этом мне помог, а если нет, то уже какое это будет иметь значение? Выбирайте!

– Выбирать? Да, я согласен. Но с братьями-казаками поговорю. Вы меня убедили, убедить их – уже моя проблема. Можете считать, что две сотни моих «волков» уже ваши. А что касается инородцев, то больше сотни я набирать не буду, и то, если только самых отчаянных. Поляки подойдут вполне, про остальных не скажу. Может, венгров из военнопленных возьму. Тоже отчаянные рубаки и злые, к тому же, чехи те же. А вот с китайцами разбирайтесь сами.

– Разберёмся. Даю вам три дня, и в случае согласия ваши сотни занимают казармы одного из учебных полков. А тех мы отправим на фронт. Или к киргизам, как получится. Это уже будет моё дело. Согласны?

– Да! Я могу идти?

– Да, конечно! – и Керенский стал аккуратно вкладывать патроны обратно в магазин пистолета.

– Хорошая игрушка, – уже уходя, обронил Шкуро и, поддавшись мимолётному импульсу, сунул руку за пазуху, – а вот мой, трофейный, получше вашего будет, – и он протянул Керенскому небольшой маузер М1910. – Владейте, это вам от меня подарок. Мне эта игрушка всё равно ни к чему, а вам пригодится, – и он, надев на голову папаху, удалился из комнаты.

Керенский молча принял подарок и, напряжённо обдумывая в голове все слова и действия, машинально стал разбирать подаренный пистолет. Оружие действительно успокаивало, и пока руки разбирали его и собирали обратно, голова холодно анализировала собственные слова и действия.

После двухкратной разборки и сборки пистолета Керенский окончательно успокоился и всё решил для себя. Завтра ему пора выходить из сумрака. Межпартийная борьба только разгоралась, и эсеры будут отчаянно сопротивляться. Но их козыри были все биты. Главное, чтобы Савинков не удрал, либо не сделал смертельный для Керенского ход.

Как не было страшно, но нужно было ехать в Петросовет и там лично разбираться со всеми, а желательно встретить там и Савинкова. Пришло время решаться на отчаянные поступки. Керенского сдерживало лишь одно: выступление Милюкова и Гучкова за продолжение войны.

Этот шаг обоих министров должен был породить волну негодования широкой общественности и народных масс. И уже в связи с этим, после их неизбежной отставки, Керенский мог реализовать тот самый карт-бланш, который в своё время получил настоящий Керенский.

Впрочем, Керенский сознавал, что у него появились силы, с помощью которых можно произвести очередной политический переворот, названный впоследствии апрельским или майским. Здраво поразмыслив, Керенский для себя решил, что этот шаг принесёт ему не победу, а иллюзорность власти, и через несколько месяцев высший генералитет, подзуживаемый кадетами, найдёт в себе силы сбросить его с вершины власти наземь.

Керенскому на данном этапе было необходимо нейтрализовать эсеров, обмануть и полностью разгромить большевиков, а потом и подавить анархистов. С кадетами придётся договариваться и, опять же, обманывать. Никакого выхода, кроме личной диктатуры, он не видел.

В этом были правы все, кто знает историю. В тяжелые моменты, когда государство ведёт войну и напрягает последние силы, слабые правители становятся неспособными удержать власть. Более того, они не способны сохранить и целостность страны, разрываемой старыми и новыми противоречиями.

Полицейские силы, которые Керенский к этому времени создал, были ещё слишком малочисленны и не успели сформировать о себе положительного мнения. Сиюминутная популярность Керенского среди народных масс была залогом успеха, но успеха временного. Единственным препятствием на его пути к власти была армия. Он понимал, что, только возглавив её, удастся провести реализацию необходимых планов и только потом приступить к диктатуре.

Стрельнуло в щеке острой болью. Сестра принесла ему противную микстуру, Керенский залпом выпил её и через полчаса задремал. Снилось всякое, обычно ему раньше снилось только приятное или непонятное. А сейчас в голове скакали всадники, громко кричали люди, и толпилась целая куча сумбурных образов.

Через сутки за ним приехала машина. Броневик его подчинённые не смогли достать, и Керенский ещё раз отметил для себя, что Секретёва надо любой ценой ставить начальником автомобильной службы империи.

В машине сидели вооружённые люди из Бюро особых поручений, за ними следовал грузовик, набитый людьми из военной полиции Рыкова. Во всех передвижениях Керенского стала сопровождать личная охрана, назначенная Климовичем. Особые обстоятельства требовали особых мер безопасности, и Керенский больше не желал рисковать своей, пусть и никчёмной, но такой нужной ему жизнью.

Сначала Керенский отправился в министерство. Его появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Сомов, заметив живого Керенского, входящего в приёмную, чуть не упал в обморок от вида измождённого и перевязанного лица своего начальника.

– Что с вами, Александр Фёдорович? – пролепетал он.

– Позже узнаешь, Володя, а сейчас мне нужно переговорить с моими товарищами. Всех нужно срочно вызвать ко мне, и позвони Коновалову, чтобы он тоже, как можно скорее, прибыл в мой кабинет. Предстоит много дел, весьма скорбных.

– Я всё сделаю, всё сделаю, – продолжал заполошно лепетать ошарашенный Сомов.

– Быстрее все делай, Володя, время не ждёт! – и Керенский захлопнул за собой дверь.

Через несколько минут в кабинет прибежал Коновалов и буквально набросился на Керенского.

– Саша, где ты был? Что с тобой случилось?

– В заложниках я был.

– У кого?

– У кого? Скоро узнаешь, – и Керенский криво усмехнулся. – Пока об этом рано говорить. У меня времени мало. Я создаю новую партию – Российскую Крестьянскую Социалистическую Рабочую партию. Ты готов в неё вступить?

– Но как же…, – начал мямлить Коновалов, – ты же трудовик и стремился к эсерам?

– Стремился, но обстоятельства круто изменились. В скором времени ты поймёшь. У тебя есть время подумать, я не тороплю тебя.

– А Терещенко ты предложишь?

– Терещенко? Не знаю, пока не знаю.

– Но…

– Саша, мне некогда, поэтому ты пока думай, а я поеду сейчас в Таврический.

– Да, да. А ты знаешь о ночных событиях в Кронштадте?

– Пока нет.

– Я только что об этом узнал. Там был бой. Напали на Кронштадтский Совет поздно вечером. У них шло заседание, многих убили и ранили. Они не смогли оказать сопротивление. Когда матросы прибежали, то было уже поздно, нападавшие благополучно скрылись. Осталось всего несколько убитых, это, кажется, были уголовники, но никто ничего точно не знает. Что будет? Ой, что будет! Это кошмар! – и он схватился обеими руками за голову.

– Посмотрим, что будет. А пока это только подтверждает то, что я и думал. Ладно, раз уже многое случилось, я скажу тебе, кто меня взял в заложники… Это были эсеры во главе с Савинковым.

Их разборки с большевиками зашли уже очень далеко, и они решили использовать меня в своих целях. Не знаю, кто сказал эсерам, что я замешен в их борьбе с большевиками, но они решили не разбираться, а сразу захватить меня и допросить.

В принципе, это в их духе и ничего удивительного здесь нет. Если бы это была любая другая фигура, но не я, то и ладно, никто бы и не заметил. Но эсеры перешли все границы, и я теперь не намерен отступать. Именно они ответственные и за это нападение на Кронштадтский Совет. Творится что-то непонятное, они уподобились бешеным псам. Но я верю, что не все из них заражены бешенством.

Я знаю только двоих бешеных из их партии. Это Савинков и Чернов, они оба лично допрашивали меня, и ты хорошо видишь следы этого допроса на моём лице. Они будут уничтожены. Они не запугают меня. Я ещё докажу, что я сильнее их!

Керенский разбушевался и стал в исступлении бить кулаком по столу. Лицо его покраснело, изо рта вырывалась слюна, а повязка на голове сползла на бок.

– Я еду в Петросовет, пожелай мне, Саша, удачи в бою. Пожелай!

– Я… Я… Да, ты справишься, я верю в тебя. Ты – настоящий министр внутренних дел. Да, но я, как же так, но это же невозможно. Я…

– Всё, я поехал! – и Керенский, достав подаренный маузер, деловито отщёлкнул обойму, снова вставил её на место и, больше не обращая внимания на Коновалова, решительным шагом вышел из кабинета.

Спустившись к машине, в которой был установлен пулемёт, Керенский уселся на сиденье и, в сопровождении грузовика, направился в сторону Таврического дворца.

Глава 5. До конца

«Где же, господа передовые юристы, ваши сердца и ваша совесть? Проснитесь, станьте хоть немного последовательны, а то судьба ваша будет печальной, ибо народ уже понял, кому вы служите». П. Булацель «О случае освободительного зверства».

Юскевич смертельно боялся, и страх этот внушал ему не Керенский, а свои люди. Боялся, что они предадут или струсят. Предавало ему уверенности только то, что их было много, почти пятьдесят человек, и они получили крупную сумму, а также наркотики, которые достать становилось всё труднее. Это был аванс, оставшаяся половина суммы ждала бандитов после проведения акции.

В Кронштадт каждый член группы прибывал самостоятельно. Юскевич всё рассчитал правильно. Большее число людей было трудно переправить туда незаметно и также незаметно раствориться после совершения набега. А меньшее число людей никак не гарантировало успеха.

В назначенное время его люди стали стекаться к Морскому собранию, где заседал Кронштадтский совет. Возле здания крутились несколько матросов, да курили два солдата. Охрана была. Примерно человек десять матросов праздно проводили время, прохаживаясь возле здания, то и дело, входя и выходя оттуда. Они уже давно устали слушать бесконечные речи своих лидеров, проводя время в счастливом ничегонеделании.

Никто специально здание не охранял, скорее, они присутствовали здесь как символ власти и представители народа, захватившего власть. О том, что на них кто-то может напасть, даже не думали.

Накануне нападения Юскевич предупредил своих бойцов, что желательно никого из охраны не оставлять в живых, чтобы они не смогли быстро поднять тревогу. Люди попались ему отчаянные, платили хорошо, быстро скрыться возможность тоже была, тогда почему бы и не поучаствовать в нападении?

А то, что революционеры и матросы? Так и что? Обычные люди, да ещё и на острове! Главное – быстро смыться и потом пуститься во все тяжкие, ведь цена своей жизни грош, а цена чужой – копейка.

Смеркалось. Заседание было в самом разгаре. Матросы курили и бродили вдоль здания. Совсем стемнело, заседание все продолжалось, но матросы уже больше не выходили на улицу, скрываясь внутри, потому как зябко.

– Вперёд! – дал отмашку Юскевич.

Тихими молчаливыми тенями со всех сторон стали мелькать фигуры закоренелых грабителей, воров и просто отчаянных людей, нуждающихся в деньгах.

Дверь собрания со скрипом отворилась, и здание стало поглощать всех, туда стремящихся. На удивление, пару минут все было спокойно, а потом начали приглушённо греметь выстрелы.

Лёгким быстрым шагом Юскевич подошёл к входной двери, а вместе с ним и группа прикрытия, состоящая из пяти человек, и не ошибся: буквально перед его носом из двери выскочил матрос с окровавленным лицом.