Керенский. В шаге от краха

Глава 1. Сон

Революции никогда еще не облегчали бремя тирании, а лишь перекладывали его на другие плечи. Бернард Шоу.

Керенскому снился сон. Он стоял на палубе броненосного крейсера, медленно плывущего по бурному, почти чёрному морю. Вокруг вздымались волны и с силой обрушивались на корпус корабля. Беспокойные пенные барашки взлетали до самых верхних надстроек, оседая рваными клочьями на палубе и стволах орудий и пулемётов.

Волны бушующего моря сопровождали чёрных птиц, что носились над ними молчаливыми тенями. Нет, это были не чайки и не вороны, они были похожи скорее на альбатросов, такими огромными они были. «Вещуны», – прошелестел ветер в ушах и умчался в сторону, оставив Керенского в недоумении.

Сильный шторм трепал многочисленные флажки, прикрепленные к тросу, что протянулся между двумя трубами крейсера. В этом многообразии стягов присутствовали самые разнообразные флаги. Здесь находился и трёхцветный российский флаг, трепетал чёрный анархистский, а в самом конце троса, плескался на ветру кумачовый стяг. По соседству с ними развевались красно-белый и белый с синим крестом, но они находились далеко от вышеперечисленной группы, были там и зелёные с золотым полумесяцем, и сине-красные, и множество других, самых разных форм, оттенков и размеров.

В самом низу троса болтался, держась на последних волокнах пеньковой веревки, русский императорский чёрно-жёлтый штандарт. Он отчаянно хлопал целым полотнищем на сильном ветру, постепенно утрачивая одну за другой тонкие волокна фала, которые ещё удерживали его на общем тросе. Быстро таяли секунды и минуты, оставшиеся до того времени, когда он окончательно оборвется.

Керенский, будучи во сне, оглянулся. Кругом стояли мрачные фигуры с незнакомыми и полузнакомыми лицами. Одних он точно знал, о других лишь слышал. Многие неясные воспоминания и смутные образы замелькали в его голове, но он никак не мог сконцентрироваться на их понимании и в бессилии прекратил этого мучительное занятие.

Крейсер с названием «Гардарика» был не один, в его кильватере шли ещё несколько кораблей, но гораздо меньших размеров. Это были даже не крейсера, а скорее миноносцы. Впереди и слева, неся лёгкий и изящный корпус, скользил по волнам незнакомый крупный корабль.

Приблизив к нему взгляд, Керенский с удивлением смог прочитать название «Галлия». Цветом своего корпуса крейсер походил на цвета российского флага, с небольшой примесью чёрного пигмента. Как будто бы неизвестный маляр, разозлившись, брызнул на его корпус малярной кистью, покрытой чёрной краской.

Не успев ничего подумать по этому поводу, Керенский перевёл взгляд вправо, где тяжело переваливаясь на волнах, шёл параллельным курсом боевой корабль, размерами больше похожий на броненосец. Цвет, в который он был окрашен, казался очень странным. Местами чёрный, местами белый, местами серого, а то и синего цвета. Он был необычен, как своим цветом, так и формой. Его раскраска была до того нелепа, что в любом, смотрящем на него, пробуждала чувство дискомфорта и непонимания.

«Что за адский камуфляж?» – подумалось Керенскому. Напрягая зрение, он смог рассмотреть, что на борту военного корабля гордо красовалась надпись «Метрополия». Все башенные установки «Метрополии» в отличие от «Галлии», оказались развёрнуты в сторону «Гардарики», но орудия в них были зачехлены брезентом.

Грохот раздавшегося вдалеке выстрела заставил Керенского взглянуть вперёд на линию горизонта. Там он смог заметить несколько чёрных точек. Три корабля, пока отчётливо не различимых, двигались встречным курсом прямо на них. Они тяжело покачивались на волнах, шевеля стволами крупнокалиберных морских орудий, торопясь на долгожданную встречу. Названия их были не видны издалека, но Керенский откуда-то знал, что это «Алемания», «Цислейтания» и «Авзония».

Чужая эскадра стала разворачиваться к ним правым бортом и расцвечиваться огоньками пушечных выстрелов. Грохот снарядов, визг осколков и шум падающей воды от султанов разрывов накрыл всё вокруг.

В ответ «Гардарика» разразилась бортовым залпом. «Галлия» ещё раньше ощетинилась грохотом многочисленных выстрелов. Не осталась в долгу и «Метрополия», выдав по вражеским кораблям оглушительный залп всем бортом.

Вокруг закипел яростный бой. Керенский стоял на носу крейсера «Гардарика». Протяжно свистели осколки, его накрывала волна бурного моря, но он оставался полностью невредимым и даже сухим. Всё, как во сне. В это время вокруг начали падать люди.

Вскрикнул наводчик, зажав рукою рассечённое осколком лицо. Рухнул Керенскому под ноги обезглавленный снарядом матрос. Свистели осколки и гремели снарядные разрывы. Одна из болванок ударила прямо в командирский мостик, расшвыряв по сторонам куски обшивки и людей. От этого удара окончательно порвался фалреп, на котором ещё чудом держался императорский штандарт.

Кусок верёвки с чёрным двуглавым орлом на жёлто-чёрном фоне спланировал на скользкую от воды и крови поверхность крейсера и прилип к ней. Бой разгорался всё сильнее. Люди, перемещаясь по кораблю бегом, стали скользить по палубе, покрытой водой, свежей кровью и сгоревшими крупинками пороха. Надрывался в диком крике ужаса и боли раненый матрос, в тяжёлом бреду стонал молодой лейтенант, потерявший руку. Молча лежали трупы погибших.

А снаряды всё летели и летели в обе стороны. Задымил и стал выходить из боя крейсер «Галлия», ожесточённо отстреливаясь по врагу из всех уцелевших орудий. Маневрируя, он стал отставать, прячась за корпус «Гардарики», идущей полным ходом.

Русский крейсер, невзирая ни на что, шёл вперёд. На нём продолжали погибать люди, но он сопротивлялся, не сбавляя хода. В это время «Метрополия», шедшая справа, также стала отставать, давая возможность вражеским снарядам поражать корпус «Гардарики».

Союзный броненосец тоже горел. Испуская чадящий удушливый дым, он сбавил ход и стал в кильватер русского крейсера, который безжалостно расстреливала основательно потрёпанная тройка вражеских кораблей.

Мелкие вспомогательные кораблики терзали друг друга огнём мелкокалиберной артиллерии, но никто не обращал на них внимание. Лишь только один раз на них огрызнулась чёрная громадина под названием «Алемания», после чего кораблик с гордым названием «Трансильвания» резко замедлил ход и стал тонуть. На нём возник пожар, заметались люди, но это уже никому не было интересно.

А «Гардарика» тем временем горела от носа до кормы, корчась в попытках затушить пожары силами самоотверженной команды. Капитан крейсера, надрываясь, кричал в переговорное устройство, требуя от машинного отделения замедлить ход и сделать поворот оверштаг.

Но оттуда лишь слышались слова о том, что поворотные рули заклинило, их тросы перебило осколками снарядов и машинное отделение могло только замедлить ход, но возможности отвернуть у крейсера уже не было.

«Гардарика» стала замедлять ход, содрогаясь всем корпусом от выстрелов и разрывов снарядов. «Галлия» и «Метрополия» совсем отстали и стали поворачивать назад, бросая своего союзника на волю судьбы.

Керенский посмотрел вверх на флажковый фал. Флаги сместились, русский трёхцветный флаг стал отрываться, но пока ещё держался, зато чёрный и красный трепыхались совсем рядом друг с другом, как ни в чём не бывало. Он перевёл свой взгляд вниз.

Многочисленные пробоины и пожары покрывали весь корпус «Гардарики». Везде виднелись чёрные подпалины от бушевавшего огня, и бурела засохшая и свежая кровь. Неприятели постепенно сближались. Уже стали отчетливо видны следы многочисленных пожаров на корпусах кораблей врагов и пробоины в их бортах.

«Авзония» еле плелась, разбитая и дымящая многочисленными пожарами. Оттуда уже не были видны вспышки выстрелов, лишь только доносились отчаянные крики пытающихся справиться с пожарами людей.

«Цислейтания» пострадала не меньше, но все еще продолжала огрызаться огнём выстрелов из своих орудий. Лишь только «Алемания» по-прежнему шёл вперед, не обращая внимания на пробоины и разрушения. Огонь её башенных орудий в клочья разносил надстройки «Гардарики». Казалось, что быть русскому крейсеру на плаву осталось совсем недолго. Но команда русского корабля совершила чудо. Кренясь на левый борт, крейсер стал разворачиваться, и с его борта поочередно рухнули в воду ленивыми тюленями длинные сигары смертоносных торпед.

Оставляя за собой белые буруны, они устремились к назначенной цели. Две из них ударили в «Цислейтанию», а три – в «Алеманию». Оглушительные взрывы потрясли оба корабля. С них почти прекратился вестись огонь, а команды тут же кинулись спасать свои судна.

И «Галлия» и «Метрополия» сразу же после этого увеличили ход и помчались добивать врагов. Оставшиеся в живых на «Гардарике», только бессильно смотрели им вслед. «Гардарика» была абсолютно беспомощна и не могла участвовать в разделе победы. На её палубе вповалку лежали трупы людей и стонали раненые. Воевать больше было некому.

«Галлия» была уже далеко впереди и не обращала никакого внимания на погибающую «Гардарику». «Метрополия» тоже успела умчаться вперед, когда с неё упали в воду две блестящие чёрные торпеды. Цепь пузырьков воздуха сопровождала их ход.

Оба снаряда направлялись в сторону ничего не подозревающего русского крейсера. На нём слишком поздно заметили след от торпед и теперь, цепенея от ужаса, наблюдали за тем, как приближается сама смерть. Почти мгновенно ниже ватерлинии глухо рванули взрывы, вметнув вверх столбы воды вперемешку с кусками обшивки и брони.

Крейсер пошатнулся и, кренясь на правый борт, стал быстро набирать воду. Имперский штандарт, стремительно подгоняемый струей воды, несущейся по наклонной палубе, тихо соскользнул в воду и сразу пошёл на дно. Чёрный флажок, трепещущий некоторое время наверху, оборвался и также рухнул в воду.

На тросе остался лишь один красный флаг. Был он уже не кумачового цвета, а бурый и тяжёлый, пропитанный кровью погибших моряков. Он почти не трепыхался на ветру, отяжелевший и разбухший, а лишь безучастно висел на тросе, напоминая, скорее, знак поражения, чем победы.

Уже просыпаясь, Керенский смог рассмотреть, как к почти затонувшему кораблю подплыл английский броненосец и, взяв на буксир крейсер, полностью потерявший управление, потянул в неизвестность. На борту корабля спешно закрашивалось прежнее название и наносилось новое – «Саттелит». На этом Керенский окончательно проснулся.

«Что за хрень снится?» – подумалось ему. Сумбурный и исключительно неприятный сон навевал тоску. От пережитых потусторонних событий во рту была противная горечь. А горло саднило так, как будто он и на самом деле погружался вместе с кораблём в холодное Балтийское море.

Хотелось заглянуть в интернет и найти там все ответы на мучавшие его вопросы, но интернета не было, как и всей его прошлой жизни.

– А у нас есть сонник? – спросил он вслух, обращаясь к лежащей рядом жене, сладко зевающей во весь рот.

– Где-то был, – щурясь со сна, проговорила она.

– Ладно, не надо! – какой ещё сонник… Ни один сонник не сможет объяснить те абсолютно чёткие образы, которые Керенский увидел во сне. Вот только концовка его была весьма непонятна. Но всему можно найти объяснение, найдётся толкование и этому образу.

– Ольга, тебе придётся уехать.

– Куда? Зачем? Почему?

– Твоя жизнь в опасности, как и моя.

– Но почему, с чего ты взял?

– Меня вызывают на партийное совещание. Будут расследовать правомерность моих действий по роспуску заключённых в тюрьму царедворцев и жандармов.

– Но ведь это невозможно, ты же прав. Ты очень справедлив и гуманен. Они поймут и простят.

– «Поймут и простят! Где-то я уже слышал эту фразу, – подумал Керенский. – А… вспомнил! Саша Бородач с его коронной фразой: «Прошу понять и простить!» Вслед за ней обычно идут лечебные побои и водворение в камеру. Да, что тут скажешь. Не в бровь, а в глаз сказала супруга. Вот что значит женская интуиция. С одной фразы всё поняла. Но не хотелось бы».

А вслух он ответил:

– Не поймут и не простят. Этому сборищу, что заседает в Петросовете, не объяснишь ничего. Тебе с детьми нужно срочно уехать. Мало ли что. Милиция пока слаба, а анархия отнюдь не мать порядка. На меня могут напасть, но это ладно. А вот если нападут на тебя или детей, я этого не переживу. Собирайся, забирай детей и в течение недели выезжай в Финляндию, а оттуда уже в Швецию. В Швеции сядешь на пароход, который идёт в Испанию. Там осядешь в Мадриде. Будем с тобой переписываться. И мы с тобой, на всякий пожарный случай, разведёмся.

– Ты что, обомлел? Саша, ты сошёл с ума. Какой развод, какая Испания? Мы здесь уважаемые люди, а там я кто буду?

– Не переживай, с собой увезёшь десять тысяч золотом. Этих денег тебе хватит надолго. А, кроме того, приезжает Савинков и Ленин, ты не понимаешь, что это за люди. Здесь начнётся такая заваруха, что только брызги крови полетят в разные стороны. А ты мне связываешь руки. Они возьмут тебя и детей в заложники и будут меня шантажировать. Это революция, детка. Вспомни французов и гильотину. Ты думаешь, у нас будет не так?

– Они не посмеют, – в ужасе прошептала ошеломленная супруга.

– Не посмеют? – усмехнулся Алекс. – А сколько сейчас сидит в тюрьме некогда великих и всевластных людей? Разве они думали, что так будет, и с ними смогут так поступить? Молчишь? Теперь ты поняла, что мои жизнь и судьба каждый день весят на волоске, а вместе с моими и ваши?

– Но зачем же разводиться? – недоумевая, спросила Ольга Львовна.

– Чтобы тебя не смогли достать и в Испании. Эти люди все жили за границей. Разве трудно послать двух проверенных людей за тобой и уничтожить семью, чтобы отомстить мне? А так ты хоть немного будешь защищена. Соглашайся! Не ради себя, дорогая, а ради наших сыновей!

– А как же ты? – с благодарностью прошептала супруга.

– Разберусь! Меня так просто не возьмёшь! Подавятся, сволочи. Я… вождь революции, а не эти меньшевики да большевики. И в моих руках будет власть! Если, конечно, меня не убьют раньше, – оговорился он.

Это оговорка окончательно сломила сопротивление супруги, и она, покорная судьбе, поплелась в ванную умываться, размышляя о внезапно свалившейся на неё напасти. Керенского же без преувеличения ждали великие дела. По крайней мере, он на это надеялся.

Ехать в Петросовет решительно не хотелось, но накануне позвонил Коновалов и радостно известил, что они с Терещенко приняли все меры, чтобы всё прошло более-менее гладко. А заодно добавил, что его усилия не прошли даром и Керенского с нетерпением ждут в английском и французском посольстве. А Михайло, в смысле Терещенко, который знал пять иностранных языков, готов обеспечить синхронный перевод их встречи.

«Вот же, благодетели, – подумал Керенский. – Так и норовят помочь, когда их не просят. С корабля на бал, что называется». Не успев разобраться с Петросоветом, ему уже необходимо бежать в посольства пресмыкаться. «Ага, щазззз, бегу… волосы назад…» Уж он был научен собственным горьким опытом общения с англосаксами, эти помнят всё и не прощают ничего. Французы были не намного лучше со своей фантастической расчётливостью.

В общем, Алексу Керенскому пока надо думать не о послах, а о Петросовете. Как же он был сейчас на грани, ступая по тонкому политическому льду после переворотного хаоса! Очень тонкому льду.

Сегодня было уже третье апреля. До приезда главных эсеров Чернова и Савинкова оставалось совсем немного времени, меньше недели. А небезызвестный Ильич, он же Старик, он же Ильин, он же Якоб Рихтер, он же Вильям Фрей, он же Ильинский, Куприянов, Т., Б.М., и ещё больше ста псевдонимов, сокращений, партийных кличек, пока не запомнился всему миру, как В.И. Ленин, уже был в пути.

«Ленинский» поезд, на всех парах мчащийся в революцию, уже тронулся с вокзала в Цюрихе. В Швеции вождь был ласково встречен несколькими агентами, а на границе с Финляндией подвергся досмотру русских таможенников под командованием АНГЛИЙСКИХ офицеров (и это задокументированный реальный факт!) и был пропущен дальше, где благополучно сел в поезд, направляющийся в Петроград.

Алекс Керенский узнавал об этих передвижениях чуть ли не первым. Его министерства усиленно работали. Похожие сообщения шли и из Петросовета, да и много ещё откуда, например от того же Коновалова, который узнавал об этом у Терещенко или из других буржуазных источников. В общем, неважно сейчас всё это было.

Довольно урчащий автомобиль доставил Керенского прямиком к главному входу Таврического дворца, где и остановился. Замечая знаменитую личность, праздношатающиеся солдаты и матросы останавливались и громко приветствовали министра. Воспользовавшись случаем, совсем как участники передачи «Поле чудес», Керенский «толкнул» перед революционным электоратом в высшей степени эмоциональную речь.

Надрывая горло, яростно жестикулируя, он вдохновенно врал, напрягая память и фантазию, брызжа не только слюной, но и замечательными лозунгами эпохи позднего СССР. Обещая несбыточное, пропагандируя мир во всём мире, светлое будущее, напополам с оголтелой агитацией за себя любимого. Лозунги были простые: много хлеба, воли, денег и ба… и развлечений.

В общем и целом речь удалась. Удовлетворённо выслушав в свой адрес восторженные аплодисменты, Керенский прошёл в здание Государственной думы, сразу погрузившись в атмосферу вони и смрада помещения, разбомбленного за последний месяц дикой толпой.

Глава 2. Меньшиков

«Если кто погубит Россию, то это будут не коммунисты, не анархисты, а проклятые либералы» Ф.М. Достоевский

Быстро пройдя через загаженный окурками и плевками холл, Керенский направился сначала в зал заседаний, где проходило очередное собрание солдатских депутатов. Зная, что его ждут в библиотеке, он не торопился. Своим появлением в зале Керенский вызвал бурю приветственных криков. Поздоровавшись сразу со всеми, он быстро прошёл к трибуне, где ему сразу уступил место предыдущий оратор.

Хриплым, словно бы пропитым и прокуренным голосом, хотя не пил и не курил, Керенский начал выступление перед собравшимися депутатами, надрывая уже заболевшее горло. Предвосхищая вопросы солдат и рабочих, яростно жестикулируя, он описывал свои достижения на посту министра юстиции и внутренних дел.

Кратко его речь можно было уложить в несколько предложений: из тюрем всех выпустил, милицию организовал, оказывает посильную помощь ссыльным, защищает народ. А уж как несладко приходится царедворцам в тюрьме, это была отдельная песня, которую он пропел не хуже Кобзона или, скажем, Шнура.

Не сдерживаясь, где-то сгущая эмоциональные краски, где-то наоборот, обеляя себя, Алекс Керенский рассказывал о тюрьме и личных беседах с генералами и сенаторами. Под конец его спича зал почти ревел от восторга, многие вскочили с мест и, размахивая руками, радостно кричали, мстительно скалясь. Те, кто не вскочил, стучали прикладами винтовок по полу, доламывая кресла, на которых сидели.

Отовсюду слышались громкие окрики.

– Так им и надо, мироедам! Эксплуататоры! Изверги! Деспоты! Долой самодержавие! И прочие столь же вдохновляющие лозунги. Керенский же любуясь эффектом, вызванным его словами, про себя думал о потрясающей наивности протестного электората и о том, как им легко управлять.

Дождавшись, когда все более-менее успокоятся, он продолжил.

– Товарищи! Несмотря на всё вышесказанное, я хотел бы обратиться к вам с предложением: отпустить из тюрьмы тех людей, которые готовы работать на революцию и потом и кровью заслужить себе прощение. А многие, находясь в тюремных условиях, стали настолько больными, что надо им дать возможность помереть дома, в постели. Мы ведь не звери, товарищи?

Толпа депутатов недоумённо молчала. А Керенский, пользуясь паузой, продолжал.

– Это у них комплекс звериного оскала империализма, но мы, революционеры, живём другой жизнью и идеалами. Прошу вас, уважаемые солдаты и рабочие, воспользоваться данной вами властью, чтобы облегчить условия содержания некоторых заключённых и освободить тех, кто готов с нами сотрудничать на благо Свободной России.

Пауза была недолгой. Снова со всех сторон послышались возгласы.

– Разрешаем! Чего уж там! Мы же и вправду не звери! Только тех, кто полезен!

– Огромное вам человеческое спасибо, – отреагировал на это Керенский. – Я выполню ваш наказ, дорогие делегаты.

И, пуская скупую мужскую слезу от переполнявших его радостных эмоций, Керенский вышел из зала заседаний. Внутренне торжествуя, он отправился в библиотеку, где его ожидали господа-товарищи революционэры.

Его уже откровенно там заждались, что сразу же и показали. Как только он вошёл, к нему обратился председатель Петросовета Николай Чхеидзе.

– А ми вас ждём давно, товарыщ Керенский. Нэхорошо так поступать! У всех митинги и выступления.

– Извините, товарищи! – сразу же деланно покаялся Керенский. – Сначала меня задержали рабочие, что встретили у входа. А потом, в силу непреодолимых обстоятельств, меня буквально затащили в зал заседаний, чтобы заслушать доклад о проделанной работе министерства юстиции на благо революции.

– Ну, и что вы им сказали? – с усмешкой спросил Плеханов, приподняв подбородок с торчащей на нём редкой бородкой.

«Сидел бы ты молча, старый козёл, – нелицеприятно подумал о нём Керенский. – Размекался тут, французский ставленник. Прямиком из Ниццы мчался в Россию. Одни сюда, другие, опосля, обратно. Шило с мылом поменяли местами. С пляжа на революционный бал. Клоуны! Ладно, посмотрим».

– Вы меня вызвали для отчёта или поговорить на другие темы?

– Отчёт вы дадите князю Львову, – ответствовал ему Плеханов, с ходу взяв на себя обязанность быть главным в этом допросе. – Всех здесь присутствующих интересует один, но очень важный вопрос… А именно, на каком основании вы выпустили царских чиновников, заключённых в тюрьму за свои преступления перед народом Российской империи?

Керенский только усмехнулся про себя.

– Я только что получил на это разрешение делегатов Совета солдатских и рабочих депутатов. Они полностью поддержали моё решение. А, кроме того, мною были выпущены только те, против кого не было найдено ни одного факта злоупотребления властью. Большинство царских чиновников я заключил под стражу по своему собственному почину, дабы они не мешали свершиться Февральской революции (реальный факт).

Мне пришлось выдёргивать ядовитые зубы гадюке самодержавия, и после того, как ядовитые зубы выпали, змея реакционной власти больше не представляет опасности. Большинство из выпущенных мною согласились сотрудничать с новой революционной властью. Глупо не воспользоваться их умениями себе на пользу.

– Вы врёте! – не сдержал эмоций один из большевиков, кажется Залуцкий.

Керенский повернул к нему голову.

– Судя по вашей логике, я вру всегда. Но что сделали вы для революции? Где вы были в то время, когда я лично арестовывал царских министров? У себя дома или на партийной квартире, обсуждая программу своей партии?

Залуцкий опешил и не нашёлся сразу, что сказать.

– Ваши заслуги перед революцией всем ясны. Но непонятна цель освобождения царских преступников, – решил внести свою лепту в выяснение вопроса Хенрих Эрлих, представляющий еврейский Бунд.

– Я уже объяснял. Все самые одиозные деятели сидят. Мы же не звери! Смертная казнь отменена, народ победил. Россия свободна!

– Александр Фёдорович, перестаньте говорить лозунгами, – мягко прервал его спич меньшевик Скобелев. – Вы отдаёте отчёт в своих поступках и их предполагаемых последствиях?

«Ессстессственно!» – усмехнулся про себя Керенский, но не стоило это говорить вслух, для расспрашивающих его господ-товарищей были заготовлены совсем другие фразы.

– Я уже говорил о своём отношении к мерзким царедворцам. Те, кого я посчитал нужным выпустить из тюрьмы, были отпущены либо под залог, либо под домашний арест. И следствие по многим из них продолжается.

– Ну, если так, – несколько разочарованно проговорил Скобелев, – тогда ладно. Мы не должны потворствовать «бывшим».

И тут Церетели, молчавший все время и вроде как бывший на стороне Чхеидзе и собственно самого Керенского, неожиданно показал зубы поднаторевшего в ссылке и тюрьмах кавказца.

– У меня есть сведения, уважаемый министр юстиции, что вами выпущены на свободу деятели русских монархических организаций: доктор Дубровин и боевик-черносотенец Юскевич-Красковский.

Это был серьёзный ход, оказавшийся для Керенского неприятным сюрпризом. На несколько секунд в помещении библиотеки повисла неловкая, даже можно сказать, угрожающая пауза. По губам членов Петросовета проскользнула улыбочка. У кого-то ехидная, у кого-то понимающая, а у кого-то злая или недоумённая.

– А вы в курсе того, что это мною лично были даны указания о задержании обоих этих деятелей? (реальный факт).