Керенский. В шаге от краха
- -
- 100%
- +
– Дело в том, что если начать сразу со второго вопроса, то я считаю ваши действия неправильными. Вы не должны выпускать царских чиновников, пока они находятся под следствием.
– Неправильно или неправомочно?
– Ну…, – протянул Муравьёв, – всё же, неправильно.
– Согласен с вами, что неправильно, но мы же оба юристы. Состав их преступления трудно определить, потому как нет таких законов, чтобы осуждать за приверженность старой власти. Да-да, я вижу, вы хотите мне возразить, что они совершали должностные преступления, но где доказательства? – и Керенский тронул рукой кипу бумаг, лежащих перед ним на столе.
– Вот это отчёты вашей комиссии, и там практически нет никаких доказательств содеянного. А если и есть, то весьма слабые. Это несерьёзно. В конце концов, многих сажали под горячую руку, не разбираясь. Это тоже неправильно. И я горячился, не буду с вами спорить, но лучше подстраховаться, чем потом расхлёбывать кашу без топора. Мы боролись за свободу, так зачем же нам очернять её сейчас своими действиями, уподобляясь прежним сатрапам.
Я выпустил всех из тюрем, посадив царских чиновников, дабы показать им их сегодняшнее место и дать возможность раскаяться. Большинство так и сделало, так зачем же нам их мучить? А, кроме того, эти арестанты имеют весьма преклонный возраст и больны, не все, но очень многие. Это тоже фактор. Я дал указание многих посадить под домашний арест и приставить вооружённый караул, и вы и дальше сможете их допрашивать. Это будет удобно и им, и вам. Не надо сидеть в подземных казематах и глотать тюремную пыль и влагу. Или я не прав?
– Логика в ваших словах железная, хотя я бы поспорил, но боюсь, мне не удастся переубедить вас, – вздохнул Муравьёв. – Что же, это ваше распоряжение, и вы будете нести за него ответственность. Тогда позвольте мне перейти к первому вопросу, который мы опустили в самом начале нашего разговора.
– Да, я слушаю.
– Члены нашей комиссии и, чего уж греха таить, и я сам, Александр Фёдорович, столкнулись с диким непониманием со стороны солдат гарнизона Петропавловской крепости в отношении заключённых. Они препятствуют их допросу, а также отнимают все передачи от родственников. Шантажируют их и вымогают деньги, якобы чтобы помочь. Я понимаю, что они в своём праве, но этому нужно положить конец, так как такое отношение наводит тень на всю революцию.
– Вот как! Интересно. Нужно срочно принять меры.
– А какие мы можем принять меры?
– Сегодня же я дам распоряжение начальнику тюремного управления профессору Жижиленко, чтобы он подготовил камеры в Крестах для приёма новых заключённых. Тюрьмы у нас сейчас практически пустые, а в Крестах, если я не ошибаюсь, девятьсот девяносто девять камер. Вот в них мы и разместим всех арестантов из Петропавловки.
– Да, так будет определённо лучше.
– Да. Вы сможете не бояться наглого вмешательства в свои дела вооружённых людей, что путают такие понятия, как революция и свобода.
– Да, Александр Фёдорович, думаю, такое решение будет лучше всего.
– Вот и прекрасно, уважаемый Николай Константинович. Вы можете продолжать работать, а я всегда вам помогу и окажу любое содействие.
Пожав друг другу руки, они расстались, оставшись при своих мыслях.
« Вот же бл…», – думал Керенский. Не успели залезть в гору, а уже драконами стали. Ну, да ладно, человеческую природу не переделать.
Взяв трубку телефона, он дождался ответа телефонистки и попросил её соединить с Начальником тюремного управления. Разговор был недолгим. Получив от Керенского задачу, Жижиленко бодро ответил: «Есть! Сделаем!». На том разговор, собственно, и прекратился.
Седьмого апреля Керенский всё-таки смог доехать до Путиловского завода, что давно уже хотел сделать. Заранее предупредив администрацию завода о своём приезде, он встретился с толпой рабочих в одном из цехов.
Люди встретили Керенского приветливо, если не сказать больше. Многие видели его накануне на траурной церемонии и наблюдали, как он переживал, рассказав об этом всем тем, кого там не было, или кто не видел это собственными глазами.
В этот раз Алекс начал свой спич спокойно и обстоятельно, рассказывая, какие достижения принесла революция и какие меры приняты для этого. Дальше он говорил о свободе, революции, об изданном им законе, об обязательном восьмичасовом рабочем дне. Это известие было встречено бурными аплодисментами.
Воодушевлённый, Керенский продолжал изливать свои мысли, рассказывая обо всём подряд. Под конец выступления он вспомнил пламенные речи и жесты разных деятелей и стал бесноваться на импровизированной трибуне, стараясь не терять при этом лица.
Люди, стоявшие перед ним, быстро стали превращаться в толпу, движимую лишь чувством идейной принадлежности, во главе с оратором и вождём, выступающим сейчас в цеху. Керенский и сам стал понимать, что он входит в раж и еле смог вырваться из этого состояния, хотя уже почти был на грани безумия или экстаза. И даже наркотиков не надо было, чтобы чувствовать опьянение от внимания и любви толпы.
Это было намного ярче любых наркотиков, это опьяняло сильнее любого, самого дорогого алкоголя, даже любовь к женщине не могла сравниться с этим чувством.
Закончив речь, Керенский с трудом перевёл дух. В цеху было холодно, но его лоб блестел от капель пота, а всё тело дрожало мелкой дрожью.
– Спасибо, товарищи, что вы есть. Я оправдаю ваше доверие, можете в этом не сомневаться!
Глухой рокот толпы людей, радостно кричавших вслед, лёгкой печалью ложился на его сердце.
« Вот это я дал, вот это смог, вот теперь!» – и, не заметив кривую железку на полу, он зацепился за неё носком ботинка и, не удержав равновесия, неловко упал на бок, рассадив чем-то правую щёку.
Глубокий порез сразу же засочился свежей кровью и набух, а пальцы на ноге заныли тупой болью. Зло сплюнув и расставшись с глупыми иллюзиями, Керенский в сопровождении администрации завода быстро зашагал на выход.
Ему пытались задавать вопросы, но в ответ получали минимум информации и злой взгляд, и вскоре отстали, оставив его возле министерской машины. Водитель завёл мотор, и Керенский покатил к себе в министерство пить кофе и жевать нехитрый ужин.
Глава 5. Политическая полиция
Никакого сепаратного мира с немецкими капиталистами мы не признаем, и ни в какие переговоры не вступим, но и никакого сепаратного мира с английскими и французскими капиталистами. В.И. Ленин (речь на 1 съезде СРКД 22.06.1917).
Девятое апреля началось как обычно, но не как обычно оно продолжилось. Сегодня Керенский решил заняться полицией, для чего запланировал поездку сначала к Кирпичникову, а уже после него – по явочным квартирам, где его посещения должны были ждать Юскевич-Красковский, генералы Климович, Ренненкампф и Беляев с Секретёвым.
Кирпичников оказался у себя в управлении. По прибытии Керенского без лишних промедлений проводили в нужный кабинет. В помещении управления был сделан лёгкий ремонт. Заштукатурены дырки и сколы от пуль, починены решётки на окнах. Это было показательно. Сам Кирпичников встретил прибывшего в коридоре, предупреждённый одним из подчинённых.
– Ну что, Аркадий Аркадьевич! Как обстановка, как работа? – войдя в кабинет, начал разговор Керенский.
– Вашей помощью, товарищ министр.
– Деньги исправно получаете, зарплаты подняли, людей новых набираете? – скороговоркой вопрошал Керенский.
Коллежский асессор Кирпичников поправил на носу очки и стал обстоятельно отвечать.
– Да, как мы с вами и говорили. Людей набираем, обучаем. Привлекли стариков, очень им наше предложение пришлось по вкусу. Некоторые со слезами на глазах благодарили. По нынешней дороговизне трудно старику на пенсию прожить. А ведь ещё и дети есть, им помогать надо. Зарплату положили хорошую, вот люди и пошли. Разные, правда.
– Мы же с вами уже говорили, нам разных не надо. Только лучших.
Кирпичников снял очки и проговорил.
– Не все готовы стрелять в убийц и насильников. Не каждый на это способен, тот же студент. Какой из него решительный человек? Не этому нас учили, а сейчас приходится и оружие применять, да и слабы мы пока ещё. Потери у нас стали появляться. Вот берём дезертиров из солдат, а кто и из матросов пришёл. Я прошение подал на ваше имя и на имя военного и морского министра, чтобы их демобилизовали и перевели в нашу службу. Как вы смотрите на это?
– Положительно. Если человек решительный и справедливый, то почему нет? И с разгулом бандитизма тяжело справиться одной молодёжью. Одобряю. Набирайте, как можно больше, и отсев проводите. Да не мне вас учить. Вы и так всё знаете. Дерзайте.
Кирпичников невесело улыбнулся.
– Не справляемся мы, Александр Фёдорович, пока. Но если всё будет так и дальше, то мы выправим ситуацию.
Керенский нахмурился.
– Вы не одни будете. Будут вам в помощь ещё отряды быстрого реагирования. Они и будут громить все воровские малины. Ваше дело их обнаружить и указать, а те и без вас справятся. Этих отрядов пока нет, но они обязательно будут. Оружие есть у вас?
– Да, есть. Даже два пулемёта получили ручных, но ни к чему они. А так, у каждого и револьвер, и винтовка есть.
– Прекрасно, ещё проблемы есть?
– Статус наш непонятен.
– Вы работайте, а я закон приму, всё будет статусно, не сомневайтесь, Аркадий Аркадьевич. Всё будет тик-ток.
Кирпичников, погруженный в свои мысли, не обратил внимания на последнюю фразу Керенского. Лишь только пожал на прощание руку, и Керенский вышел от него.
Следующей целью посещения был бывший лидер боевой дружины черносотенцев Юскевич-Красковский. Неоднозначный персонаж, весьма склонный к авантюрам и провокациям. А казалось бы, монархист. Алекс Керенский уже давно понял, что не всегда чёрное кажется белым, а белое чёрным. Есть множество разных оттенков этих двух цветов.
До указанного Красковским адреса Керенский добрался довольно быстро. Чтобы не выдать самого себя и цели своего посещения, пришлось организовывать встречу на съёмной квартире. Побоявшись непредвиденных сюрпризов, Алекс прибыл туда в сопровождении двух адъютантов. Поручик и подпоручик остались в парадном, а Керенский один поднялся в квартиру, действуя на свой страх и риск.
Старая дверь из тёмного дерева приглашающе скрипнула, впуская его внутрь квартиры. Юскевич ждал посетителя и не пытался ни сбежать, ни напасть. Весьма похвальное здравомыслие. Впрочем, поляки им всегда отличались, если не задевать их шляхетскую честь, даже если таковой не имелось в принципе. Сегодняшняя встреча двух политических фигур смогла изменить многое в последующем, и очень многое буквально через пару недель.
Квартира, куда вошел Керенский, состояла из одной комнаты и использовалась, в основном, для конспиративных дел. Помещение было небольшим, к нему примыкала уборная и крохотная кухня. В единственное окно нехотя заглядывало хмурое Петроградское утро, освещая круглый стол, накрытый толстой зелёной скатертью, и два стула с высокими изогнутыми спинками. Остальное убранство было совершенно обыденным и не притягивало к себе пристального взгляда.
Пройдя к столу, Керенский взял один стул и отставил его подальше, а сам сел на другой, положив перед собой папку с личным делом Юскевича. Затем, с неприятной улыбкой, которая уже стала его фишкой, достал из кармана обычный наган и, раскрутив с озабоченным видом барабан, положил слева от себя.
– Рад вас видеть в добром здравии. Присаживайтесь, Николай Максимович, или вы больше не хотите?
– Гм, вы правы, я несколько засиделся у вас в гостях.
– Ну, это не я вас посадил, а революция, я лишь её слуга, да и то, второстепенный.
– А вы, значит, хотите стать первостепенным?
– То, что я хочу, вам знать не полагается, господин бывший монархист. Вы не Пуришкевич, вас любая собака сдаст с потрохами, а если не сможет с потрохами, то принесёт хотя бы вашу шкуру, надеясь на вознаграждение от меня.
– Гм, вы не лишены юмора, господин министр. Но я умный человек, я признаю за вами право так говорить. Я благодарю вас за своё освобождение и предлагаемую вами работу.
– Прекрасно! Значит ли это, что вы готовы выполнять все мои указания и приказы?
– Да.
– И даже те, отчего ваша жизнь будет подвергаться опасности?
– Да. А к чему вы меня готовите?
– К тому, что вы и так хорошо умеете.
– А конкретнее?
– Вы будете лидером моей боевой дружины, со всеми вытекающими из этого обязанностями, ответственностью и риском.
– Ваша боевая дружина? Но, позвольте, вы же министр юстиции и МВД?
– Да, и что? Сейчас не царское время, а революционное. Я прекрасно сознаю последствия. Вы же читали о Великой французской революции, сколько там было всего необычного и страшного. Не думаю, что у нас будет лучше.
– Но ведь революция у нас произошла практически бескровно?
– Сомневаюсь в этом лукавстве. А как же убитые полицейские и жандармы? Или они не считаются жертвами? Вы знаете, господин Юскевич, есть такое страшное правило: чем менее болезненно проходит первый этап революции, тем больше крови в её конце. И я готовлюсь к этому. У кого будет больше козырей в этой игре, тот и выиграет, если не убьют.
– Вот даже как?! – удивлённо протянул Юскевич. – А вы решительный человек, уважаю.
Керенский не стал обращать внимание на лесть.
– Это не я такой, это жизнь такая. Но дело не в этом. Как вам на свободе? Радостно?
Юскевич усмехнулся.
– И радостно, и гадостно. Всё круто изменилось. Некоторые друзья стали врагами, а враги – товарищами, как, например, вы. Но главное, что я жив и снова при деле. Да и выхода у меня никакого нет. Ваши слова только подтверждают это.
– Прекрасно, что вы отдаёте отчёт в своих поступках! – пожал плечами Керенский. – Это заставляет меня убеждаться в правильности своего выбора. Что же, стул для вас есть, берите его, садитесь и слушайте. Стоя вы ничего не поймёте.
Юскевич пожал плечами и, сев на стул, решил подвинуть его ближе к столу.
– Не надо приближаться, – осадил его Керенский.– Мы ещё не настолько доверяем друг другу, чтобы разговаривать на расстоянии броска.
– Как хотите, – пожал на это плечами бывший черносотенец. – Что я должен делать? И почему вы не взяли людей у эсеров? Ведь у них самая лучшая боевая дружина в России.
– У эсеров есть свои лидеры, которые поступают так, как считают нужным. Я для них не указ, и хватит об этом. Вы слишком много хотите знать. А те, кто много знают, долго не живут, особенно в наше многотрудное время. Для начала, я у вас спрашивал, можете ли вы найти людей для тайных операций?
– Да, могу. Это значит, что только мне будет подчинена тайная служба?
– Что-то типа того. Можете называть эту службой просто гвардией.
– А я могу придумать ей название?
– Можете. Но вам надо знать её цели.
– И какие же будут цели?
– Проведение операций по устранению некоторых людей, нападения на группы вооружённых граждан, защита штаб-квартиры, указанной мною, и многое другое, с таким же и подобным содержанием. Для этого нужны люди с характерными особенностями. Умеющие обращаться с оружием, циничные, любящие деньги и умеющие держать язык за зубами. И последнее качество будет иметь наиглавнейшее значение. В противном случае, даже погибая сам, я найду способы и возможность всех вас уничтожить. И это не просто угроза, Николай Максимович. Поэтому подбирайте людей аккуратнее.
– Уголовников можно?
– Можно, но только крайне осторожно. Обещайте им прощение и деньги. И то, и другое будет только в том случае, если они в точности будут выполнять мои приказы и сразу же забывать обо всем. Жаль, Кирпичникову нельзя сказать об этом. У него наверняка есть задержанные, готовые на всё уголовники.
– Не беспокойтесь, я найду. Сейчас полно людей, готовых на всё, лишь бы получать за это большие деньги.
– Прекрасно, тогда вот счёт на предъявителя. Сюда будут перечисляться деньги на вашу службу. Продумайте систему паролей и моего оповещения. Можете нанять бедную старуху, чтобы она носила записки в мою приёмную, и лучше, если это будет женщина из благородных. Вдова или обедневшая. Говорите ей текст, который она сможет выучить наизусть и пароль, чтобы я знал от кого она. Всё это мы с вами согласуем. Срок на организацию – неделя. К шестнадцатому апреля у вас уже должны быть люди, а к началу мая их должно быть не меньше сотни человек.
– Ясно, сделаю. Оружие?
– Купите сами, солдаты и матросы, да и гражданские, награбили достаточно стволов и сейчас потихоньку начинают избавляться от них. Это не должно быть для вас проблемой. Можете совершить налёт на одну из частей. Например, на Петропавловскую крепость, и взять там из арсенала немного.
– Эээ, пока не смогу.
– Хорошо, тогда на любую мелкую часть и разоружить её. Убивать специально никого не надо, но в случае чего, повязать всех кровью, говорят, работает.
– А у вас обширные познания, господин министр. Не ожидал. Откуда такая беспринципность?
– Я же адвокат, уважаемый. Я много знаю. Клиент платит мне не за мои чувства, а за мою работу. Ну, да ладно. У вас остались ещё вопросы?
– Да, мы так и не решили, как будет называться моя организация.
– Не ваша, а моя организация, – усмехнулся Керенский. – Предлагайте название.
– Чёрная гвардия!
– Красиво, но чрезмерно. Это в вас ностальгия бродит?
– Нууу, – протянул смущённо Юскевич.
– Хорошо. Нет, «чёрная» не пойдёт. Будет «Красная гвардия».
– Так это, есть уже вроде такая, я слышал. У большевиков, вроде.
– У кого? – сделав вид, будто не знает, спросил Керенский.
– У большевиков.
– Ну и прекрасно. У них будет своя, а у нас своя. Если где какая акция и начнут разбираться, кто сделал? – Красная гвардия! А это? – Красная гвардия! А то? – Красная гвардия! Красота… А уж, какая из них, пусть разбираются заинтересованные в этом лица.
Юскевич, опешив, молчал, не ожидая такого подвоха.
– Я вижу, что вы смущены плагиатом. Хорошо, для себя мы будем называть вашу дружину Революционной Красной гвардией. РКГ, а для всех остальных она будет просто Красной гвардией, согласны?
– Согласен! – удивлённо выдавил из себя Юскевич.
– Вот и прекрасно. У вас ещё остались вопросы. Нет? Тогда, до новой встречи через неделю. И это вам… подарок! – и Алекс, откинув барабан револьвера, показал его пустые внутренности Юскевичу. Затем защёлкнул барабан на место и положил его на стол.
В глазах Юскевича что-то промелькнуло, но он промолчал. Керенский встал со стула и уже из другого кармана пальто достал ещё револьвер, на этот раз заряженный.
Задумчиво откинул барабан у извлеченного оружия, посмотрел на блестящие донышки боевых патронов, снова защёлкнул и вернул обратно в карман. Получилось несколько пафосно, но эффектно. Юскевич-Красковский намёк понял и поморщился.
– До встречи, Николай Максимович. Готовьтесь к первому заданию. Вы его получите через неделю, надеюсь, что справитесь. До свидания! – и Керенский ушёл, оставив новоиспеченного лидера Революционной Красной гвардии сидеть в глубокой задумчивости.
Следующей у Керенского состоялась встреча с генерал-майором Климовичем, жандармом, бывшим руководителем особого отдела. И этот человек ему был необходим гораздо больше, чем пресловутый Юскевич-Красковский.
По-прежнему в сопровождении своих телохранителей министр юстиции направился по новому адресу, который ему сообщил незнакомый приятный женский голос по телефону. Если бы телефонный разговор подслушивала телефонистка, то она поняла бы лишь то, что ему назначают встречу для любовных утех, а не для делового разговора.
Но звонков было много и каждый из них слушать не будешь, а значит, вероятность прослушивания была крайне мала. Алекс Керенский уже устал отвечать на телефонные звонки. Да и вообще уже устал. Грёбаная революция! Ни поспать, ни покувыркаться с благородными и не очень дамами.
А всё дело было в том, что Князь Львов постоянно устраивал заседания и совещания. Они начинались днём и длились до вечера или начинались вечером и растягивались до глубокой ночи. А присутствующие на них болтали, болтали и болтали, забалтывая проблему, и так и не приходя ни к какому решению. И это взрослые люди, сплошь промышленники и аристократы!
Керенский привык, что ему ставили конкретные задачи и требовали их выполнения, не то, чтобы дословно, а даже гораздо больше того, что значилось в его обязанностях. Не можешь – иди на…, не хочешь – пошёл вон. И хочешь и можешь – учись дальше или пошёл вон. Всё очень просто, а болтать можешь пьяным на корпоративе, но не то, что думаешь, а то, что передадут потом начальству и тебе за это ничего не будет. Западный прагматизм не жалеет и не любит пустопорожних разговоров.
После двух совещаний, где Керенский сорвал голос, до хрипоты доказывая своё мнение, он старался не посещать подобные мероприятия, будучи постоянно в разъездах, а если его всё же вечером ловили, то он откровенно дремал, изредка вставляя фразы, необходимые для обсуждения темы.
Пока он размышлял об этом, автомобиль подъехал к пятиэтажному доходному дому с вычурными барельефами по бокам и изогнутыми фронтонами с бронзовыми фигурами полуголых курчавых дядек.
Видимо, его всё-таки ждали. Как только Керенский подъехал и зашёл в подъезд, к нему направился некий субъект и, не обращая внимания на телохранителей, произнёс.
– Пожалуйте за мной, господин Керенский. Меня просили вас провести по нужному адресу, а то мало ли что нынче происходит, вдруг вы заблудитесь. А адъютанты смогут вас подождать в машине.
Керенский насторожился, в голове прояснилось, а в груди охолонуло стылым холодом. Идти или не идти? Вот в чём вопрос. Не имея от природы авантюрного характера, он боялся. Боялся, что одно движение руки, и у него в печени засядет нож или пуля, исключительно бандитская, и навеки пробьёт его пламенное сердце вождя революции.
Жалко себя было до слёз, даже не до слёз, а скорее до соплей. Но зубов бояться, с женщинами не общаться. Да и глупо останавливаться на полпути. Так можно всего бояться. Под крышей пройдёшь, снег башка попадёт, и привет, ну и так далее. А незнакомец произнес фразу условленного пароля.
Тяжело вздохнув, Алекс посмотрел на адъютантов, которые следовали вместе с ним и, утвердительно кивнув, зашагал вслед за сопровождающим. Адъютанты остались возле машины. Вместе с сопровождающим Керенский прошёл парадное, завернул в небольшой закуток, где в конце оказалась дверь, ключ от замка которой у незнакомца оказался в кармане.
Скрежетнула скважина, дверь отворилась, и они вошли во двор через чёрный ход. Пройдя несколько метров, зашли в другой подъезд и, поднявшись на последний этаж, остановились перед деревянной дверью с цифрой восемь, изображенной в виде вставшей на дыбы змеи. Человек дёрнул рычажок дверного звонка несколько раз, и дверь распахнулась. На пороге стоял очередной незнакомец в военной форме.
– Проходите, Александр Фёдорович, мы вас уже давно ждём.
Делать было нечего, бежать поздно, и Керенский вошёл в тёплую с улицы квартиру, не зная, сможет ли он выйти отсюда обратно живым. Но его сердце бывалого отельера подсказывало, что бояться, в принципе, нечего и нельзя показывать свой страх этим людям.
Подчиняться трусу в силу обстоятельств, конечно, будут, а защищать – нет. Не те люди здесь собрались, и не те задачи Керенский ставил перед собой и перед ними.
Войдя вслед за офицером в квартиру, Керенский вдруг оказался в большой комнате, где находились не меньше десяти человек. Растерявшись от увиденного, он не успел всех посчитать. Сдержав эмоции, Керенский подошёл к Климовичу, который стоял в центре комнаты, ожидая его.
– Ну, что же. Я смотрю, Евгений Константинович, вы сдержали своё обещание и привели ко мне знакомиться всех, кого смогли найти.
– Нет, не всех, – крепко пожимая протянутую руку, ответил Климович, – далеко не всех. Да это и незачем. Я привёл этих людей, чтобы вы смогли лично увидеть и запомнить. Возможно, вам ещё придётся не раз их увидеть, а возможно, что и нет. Наша работа, а я чувствую, что работа и служба, которую вы нам предложите, будет нам знакома; так вот, наша работа потребует, чтобы вы, не говоря ни слова, а увидев только знакомое лицо, все поняли. Поняли, что все задачи, вами поставленные, выполняются. А обстановка находится под нашим, или вашим, контролем, а это очень важно.
– Согласен, – коротко бросил в ответ Керенский и успокоился.
Больше не напрягаясь, он вытащил руку из правого кармана, где крепко сжимал рукоять заряженного револьвера и размял затёкшие пальцы.
– Тогда прошу представить мне ваших людей.
– Да. Сначала тех, кого вы освободили из заключения. Представляю генерал-майора Валентина Николаевича Брюн-де-Сент-Ипполита, бывшего начальника департамента полиции и бывшего сенатора судебного департамента. Теперь он уже бывший заключённый, а ныне безработный и без пенсии гражданин Российской империи.