У всякой драмы свой финал
- -
- 100%
- +
– Иногда мне кажется, что молодость – это мой огромный изъян! – томным голосом сказала она.
И Глеб улыбнулся, молодым часто так кажется, и только повзрослев, они начинают понимать, что это было не изъяном, а даром божьим.
Ева, вдруг сильно потянув за собой Корозова к сдвинутым столам, накрытым белыми скатертями, к которым Ольга уже подводила Думилёву и Дорчакова, что-то говорила им, слегка жестикулируя. Ватюшков плелся сзади, время от времени косясь на Еву с Корозовым.
Глеб усадил Нарлинскую за стол, и когда разместились все остальные по местам, которые сами для себя выбрали, позвал официантов. Те быстро обслужили.
Весь вечер друзья Евы посматривали на Ольгу, и Ева при этом недовольно морщилась, делая вид, что все это ее не касается. Однако заметно было, что ей не особенно приходилось по вкусу, как Дорчаков и Думилёва оказывали внимание Ольге. Они как бы даже соревновались между собой, хотя Дорчаков послушно отступался, когда обнаруживал на себе недовольный взор Думилёвой. Та довлела над всеми, и это можно было уловить с первого взгляда.
Корозов восторгался женой, ему нравилось, с каким достоинством она принимала повышенное внимание гостей. Она была прекрасна, щеки чуть-чуть порозовели, много и умно говорила.
Ева на фоне Ольги уже не казалась красивой и артистичной, а просто миловидной и жеманной. Возле нее крутился только Ватюшков. И Глеб, чтобы как-то уравновесить обстановку за столом, тоже стал выказывать ей заинтересованность и почувствовал, как она за это была благодарна ему.
А когда он поднялся из-за стола и пригласил ее на танец, она просто расцвела. Тут же торопливо вскочила и сама повела его в танцевальный круг.
В танце она прижалась к Глебу, вопросительно шепнула:
– Зачем тебе нужен тот мой поклонник с цветами?
– Вернуть ему то, что он обронил. Я ведь уже говорил тебе при первой встрече, – сказал Корозов. – Ты, видать, невнимательно слушала меня.
– И все? – удивилась Ева.
– И все, – подтвердил Глеб.
У нее как-то странно загорелись глаза и в голосе появились заговорщические нотки:
– В таком случае я поспрашиваю о нем и постараюсь разыскать для тебя. Позвоню. Только о нашей договоренности никто не должен знать. Дай слово, что все останется в тайне!
– Обещаю! Могила! Даже не сомневайся! – Глеб, удивляясь просьбе, пригнулся к ее уху. – Можешь положиться на меня полностью!
Нарлинская на минутку притихла, а потом с сожалением прошептала:
– Как жаль, что ты не был раньше моим другом.
Он опять наклонился к ее уху:
– Разве тебе мало твоих трех друзей? Ты ведь рада, что они у тебя есть.
Она с усталой грустью глянула ему в лицо, покосилась на друзей, из которых только Ватюшков ревностно не отрывал от нее глаз, и Глеб услыхал, как печально прозвучал ее голос:
– Да. И это ужасно.
Корозов даже приостановился в танце, но она крепко вцепилась в него своими пальцами, шепча:
– Продолжай, продолжай танцевать, не останавливайся!
Глеб снова повел ее по кругу, она умолкла, успокаиваясь и прислушиваясь к ритму мелодии.
После этого вечера прошло несколько дней, и у Глеба раздался звонок телефона. Он услыхал взволнованный голос Нарлинской:
– У меня есть, чем порадовать тебя, Глеб! Того парня, которого ты ищешь, зовут Романом. Если ты по-прежнему хочешь видеть его, то должен сегодня ровно в двенадцать часов дня поехать в кафе «Оранжевое небо», он будет там! – и телефон отключился.
Не было сказано, ни здравствуй, ни прощай, как-то все быстро, скороговоркой, словно украдкой.
Время до двенадцати часов еще было. Кафе «Оранжевое небо» Корозов знал, иногда заглядывал в него, кухня была неплохая, толкучки не было, обслуживание приличное. Кафе под открытым небом. Оформлено в оранжевых тонах: оранжевая площадка, оранжевые пластмассовые столики, оранжевые стулья, оранжевые зонтики над столиками, и даже оранжевая посуда.
Глеб подъехал к кафе ровно ко времени. Сквозь стекла автомобиля увидал за одним из столиков Романа. Тот сидел боком к Корозову и смотрел прямо перед собой.
Он был здесь по просьбе Нарлинской. Конечно, ему больше удовольствия доставила бы встреча с самой Евой, он бы забыл о запретах отца, но сейчас он пообещал ей.
Несмотря на все метания последних дней, на безобразное настроение, на унижение болью, на злость на Еву, на желание убить ее за то, что она разрывала ему сердце, он продолжал любить ее и ради нее готов был на любой сумасшедший шаг.
Приехал в кафе за полчаса до встречи.
Яркое солнце било в глаза, оранжевые стулья и столики под этими жгучими лучами были еще ярче. Правда, оранжевые зонтики над столиками немного спасали от жаркого зноя, но тень от них над каждым столиком была настолько мала, что ее едва хватало для одного человека. И тот, кто оказывался в этой тени, был счастливчиком.
Роман за этим столиком был единственным посетителем и потому расположился в тени зонтика.
– Наконец-то, я тебя встретил, молодой человек, хотя, казалось бы, это ты должен меня разыскивать! – сказал Корозов, подойдя к нему сбоку.
Роман вздрогнул, задумчивость слетела с лица. Посмотрел на Корозова, будто впервые видел его. Поморщился, наткнувшись на взгляд охранника за спиной у Глеба. Глеб отодвинул стул напротив, сел на горячее сиденье. Носовым платков вытер пот с лица. Жара стояла такая, что при любом малейшем движении под солнцем лоб мгновенно покрывался крупной испариной.
Роман хмыкнул – ему в футболке, шортах и в тени зонта было нечем дышать, а уж Корозову в костюме, на горячем сиденье, под прямыми лучами солнца он представлял, как было некомфортно.
На замечание Глеба он промолчал. Тот достал из кармана кинжал, и положил перед собой. Глаза Романа вспыхнули и тут же погасли, но ноздри мелко задрожали, и взгляд некоторое время не отрывался от кинжала, выдавая смятение парня. Корозов ладонью прижал кинжал к столешнице:
– Ты оставил этот кинжал, я искал тебя, чтобы вернуть его! – сказал Глеб. – Но сначала скажи мне, откуда у тебя такая дорогая вещь? И кто ты? Кроме твоего имени, мне ничего неизвестно.
Роман нервно дернулся, он боялся нарушить приказ отца не соваться к Корозову за кинжалом, потому не хотел сейчас вести никаких бесед с Глебом, а, тем более, раскрываться перед ним. Враждебно спросил:
– Кинжал? А кто сказал, что это я оставил кинжал?
Глеба обескуражил вопрос, но он не растерялся:
– Это я говорю, потому что видел его в твоих руках, видел, как ты кидался с ним на Блямбу, а затем на меня, как потом выронил его.
Но Роман стоял на своем:
– Нет. Ты явно что-то перепутал.
Глеб не мог понять, что это было. Или таким манером Роман отказывался от кинжала, или обыкновенно дурачился.
– Не валяй Ваньку, – сказал он раздраженно.
Роман откачнулся, холодно и дерзко бросил:
– Это ты валяешь Ваньку! Я тебя никогда прежде не видел и не держал этого кинжала в руках.
Глеб разозлился. Разговора не получилось и уже вряд ли получится. Посмотрел на кинжал, взял в руку, заметил жадный огонек в глазах Романа, и сдержанно задал еще вопрос, на который, впрочем, уже не ждал ответа:
– Может, ты знаешь, кто настоящий владелец кинжала?
– Надеюсь, владелец сам найдет тебя! – все так же грубо парировал Роман.
Корозов сжал рукоять кинжала, чувствуя ладонью холодок драгоценных камней, раздумчиво произнес:
– В таком случае, этот нож ничей, – и тут же поправил себя. – Был ничей до того момента, пока я не нашел его.
Больше не говоря ни слова, не прощаясь, Глеб демонстративно неспешно положил кинжал во внутренний карман пиджака, поднялся со стула и ступил от стола.
Поведение Романа обескуражило его, а интерес к кинжалу повысился.
Роман, видя, как Корозов удаляется и уносит кинжал, задергался, затрясся, словно в лихорадке. Вспыльчиво вскочил, сунул официантке деньги, шумно отбросил стул в сторону и быстрым шагом направился в противоположную сторону.
Корозов спустился с площадки кафе, прошел несколько метров по старому асфальту тротуара к месту парковки машины. Уже открыл дверь автомобиля, когда сзади услыхал крики. Развернулся недоуменно. Увидал, как за площадкой трое парней насильно заталкивали в машину Романа. Тот сопротивлялся, но силы были неравны.
Глебу показалось, что Роман что-то крикнул ему, но в общем гвалте он не разобрал слов. Парня ударили по голове, затолкнули в машину, и авто тронулось с места.
Корозов торопливо влез в салон. Положил руку на плечо водителю:
– За ними, Никола!
Охранник рядом с водителем достал травмат.
Водитель стал выворачивать на дорогу, с трудом встроился в плотный быстрый поток автомобилей, ворча, что вряд ли удастся догнать. Так и случилось. Промчались по проспекту, по соседним улицам и переулкам, но авто похитителей как будто сквозь землю провалилось.
Глеб был раздосадован. Черт побери, что за дела творятся вокруг этого Романа? То его избивают, то его похищают. Что-то непонятное происходит. Да и черт с ним. Его чужие разборки не касаются.
4
Дорчаков сидел в своем кабинете на большом красивом кожаном диване и туманным взглядом с ленцой созерцал убранство помещения.
Кабинет был большим, просто огромным, но казался тесным, потому что в нем было с избытком напичкано столько разной мебели, что помещение скорее походило на музейное хранилище.
Здесь, кроме рабочего стола Антона и большого дивана, были еще разные столы и столики старинной работы, маленький диван, кресла и стулья, шкафы и шкафчики, тумбочки и уголки. По стенам висели картины, которые нравились Дорчакову. Да и вообще, несмотря на тесноту, весь кабинет нравился Антону. Его притягивала аура этой старинной мебели и аура этой тесноты, он черпал в ней свой настрой на работу.
Он сидел, вдавившись в мягкую спинку, откинув голову назад и раскинув руки на стороны. Ему не хотелось шевелиться, и он оживился лишь тогда, когда в дверь прошмыгнула Нарлинская. Она проворно шагнула к нему, ловко лавируя между креслами и столами. Антон, не шевелясь, глянул на нее и тихо выдохнул:
– Дверь. Закрой дверь.
Ева вернулась, щелкнула замком и снова направилась к Антону. Он, все еще не шевелясь, следил за ее движениями. Она была красивой, но ее способностей было недостаточно, чтобы стать лучшей актрисой. Он никогда не говорил ей, что она талантлива, он просто умел из бездарных актрис делать блистающих, лишь бы у них были хоть малейшие задатки и внешняя красота, которая привлекала бы его своим очарованием.
Нарлинскую он приподнял быстро. Она поверила в то, что у нее присутствует дар. А он не разубеждал ее в этом, бог с нею, пусть думает так. Хотя, если быть правдивым, способности у нее, конечно, были и отрицать этого никак невозможно, правда, не такие, с которыми она без его стараний могла бы блистать. Это он слепил ее своими руками, и он знал, почему он это сделал.
Ева подошла к дивану, нагнулась к Антону и погладила маленькой ладошкой его щеку, словно проверяла, как хорошо он выбрит. Села к нему на колени. Дорчаков оторвал руки от дивана и запустил пальцы под ее кофточку. До спектакля оставалось еще два часа, так что у них было достаточно времени. Впрочем, времени всегда не хватает. Его рука, как щупальца, медленно проникла глубоко под юбку. Ева мило замурлыкала и стала расстегивать пуговицы на его рубашке. Он гладил ее стройные ноги и представлял их, как две стрелки часов, которые движутся по циферблату и показывают время.
Расстегнув пуговицы, она соскочила с его колен и стала раздеваться. Антон смотрел, как она делала это и не двигался. Нарлинская бросила одежду на кресло, и подошла к нему.
Дорчаков с удовольствием ласкал глазами ее тело, он считал себя творцом прекрасного на сцене, и потому был просто обязан преклоняться перед женской красотой. Ему нравилось любоваться изящными формами Евы. Если бы он только умел, он бы написал с нее картину.
Вразвалку он поднялся с дивана, положил ее, и руки заскользили по бедрам девушки. Она обдала его своим жаром.
Потом, утомившийся, полуодетый он опять сидел на диване, раскидавшись, устало смотрел, как Ева неторопливо рылась в своей одежде. Молчал. А она надувала губы оттого, что не слышала слов восторга и капризно спрашивала:
– Почему ты больше не восхищаешься мною?
Антон тихим расслабленным голосом, не шевеля ни одной мышцей на теле, томно протянул:
– Восхищаюсь. Ты очень хороша.
Ева, наклонившись, натянула белые трусики и, стоя к нему боком, недовольно заметила:
– Сегодня ты не говорил многих слов, которые я всегда слышала от тебя, когда мы занимались любовью.
Дорчаков опять остался неподвижным, только едва заметно разошлись губы. Это вялое движение мышц лица говорило Еве только о том, что он устал.
Однако Нарлинская не верила в его усталость, гладила свою грудь, желая, чтобы он наблюдал за нею. Хотела ему сказать, что раньше он тоже уставал, но не показывал этого так явно, как сегодня, однако ничего не сказала.
Антон слегка опустил веки, у него не было настроя на разговор. Казалось, она слишком долго одевается. Хватит уже докучать ему. Бежала бы в гримерную.
Ева почувствовала холодок. Внутри прокатилась обида. Фыркнула, сорвала со спинки кресла юбку, быстро сунула в нее красивые ноги, буркнула:
– Я, наверно, уже надоела тебе?
Антон скучно улыбнулся. Раскрыл глаза шире, пошевелил руками и промолчал. Вяло подумалось, боже мой, какой бред сивой кобылы ему приходится сейчас выслушивать.
Ева замерла, собственная мысль поразила ее, как током, и с придыханием отчетливо спросила:
– Тебе понравилась она?
Дорчаков словно не услышал девушку, потянулся за рубашкой, натянул на плечи, стал застегивать пуговицы, опустив глаза книзу и наблюдая за своими пальцами.
Ева по-прежнему говорила с придыханием, выжидающе ловя взглядом лицо Антона:
– Я спрашиваю тебя об Ольге. Неужели она тебе понравилась? Ведь я же красивее и моложе ее!
Антон чуть подумал, оценивающе окидывая девушку, будто хотел удостовериться, что она говорила правду. Ева сообразила, что он сейчас сравнивал, и взволнованным голосом настойчиво повторила:
– Да, я моложе, пусть ненамного, но моложе, и я красивая, я очень красивая. Ты всегда это подчеркивал, Антон!
Тот прошелся пальцами по застегнутым пуговицам рубашки, точно проверял, не пропустил ли какую, и негромким голосом напомнил:
– Ольга тоже красивая.
И в голове мелькнуло при этом, что Ольга, может быть, не менее красивая, чем Ева. Это дело вкуса. О вкусах, как водится, не спорят. Но то, что Ольга явно умнее, это неоспоримо.
Нарлинская отчаянно бросила в ход свои козыри, надеясь, что они должны сыграть решающую роль:
– Еще неизвестно, какая она в постели, а обо мне ты всегда говорил, что лучше меня нет!
Антон поднялся с дивана, он был в трусах и рубахе, поискал глазами брюки и успокоил Еву:
– Я и сейчас это подтверждаю, лучше тебя у меня никого не было.
Ева осталась недовольна его тоном, нахохлилась, взяла со спинки кресла блузку и через голову натянула на себя:
– Ты таким голосом это говоришь. Я вижу, ты думаешь, что она лучше. Но ведь она не актриса. А ты всегда говорил, что никогда не променяешь самую плохую актрису на самую хорошую работницу магазина, потому что у нее беднее внутренний мир и она не способна талантливо сыграть роль любовницы.
Дорчаков определенно издевался над ее страхами, голос его прозвучал иронически, когда он, делая удивленным лицо, спросил:
– Разве Ольга работает продавцом? – ведь он хорошо знал, где та работает.
Ирония Антона ужасно не понравилась Еве, не на шутку напугала девушку. Вдобавок Антон серьезным тоном присовокупил:
– Ольга тоже из мира искусства, от преподавателя музыки всего один небольшой шажок до актрисы.
Однако Ева не собиралась сдаваться, она выбросила еще один козырь:
– Для актрисы нужен природный талант. Музыкант и актер, это разные профессии.
Он хмыкнул, святая простота, она верит в то, что бог наделил ее талантом.
Взял брюки, медленно надел их, неспешно заправил рубашку под ремень, застегнул его и подошел к зеркалу. Посмотрелся, понравился сам себе, взял расческу и после этого глянул через зеркало на Еву:
– Природный талант? – спросил. – Хорошие слова. Но ты ошибаешься. Прежде всего, нужен талантливый режиссер, Ева, а остальное приложится. Всякому человеку присущи способности к артистизму. Всем в своей жизни приходится изворачиваться, выкручиваться, сочинять, обманывать, а это и есть часть актерской профессии. Только тебе за это еще платят деньги, ты получаешь аплодисменты, и тобой восторгается публика, а простому смертному за это приходится получать тумаки, выговоры, нарываться на скандалы и нередко быть покалеченным морально или физически. Ты забыла, какая ты была, когда тебя мадам Думилёва притащила ко мне? Это ведь даже вспоминать смешно. Как мокрый воробей. Вспомни, из какой помойки она тебя вытащила?
Нарлинская опустила глаза:
– Ты сегодня несправедлив ко мне, Антон, в то время я уже работала в театре, – сказала в пику ему.
Дорчаков тихо засмеялся, продолжая смотреться в зеркало и причесываться. Своим смехом и последующими словами, без всякого сомнения, он старался унизить ее:
– Да в каком же это театре? Ты это называешь театром? Ты его название хотя бы помнишь? Забегаловка, а не театр: заходи к нам всякий, кому нужно сходить в туалет!
Похоже, наступил момент, когда надо было проявить женскую хитрость, пока Антон окончательно не размазал ее театральную жизнь. Она подступила к Дорчакову сбоку, обняла, следя за его лицом в зеркале и наблюдая, как он любуется собой. Прижалась всем телом, шепча на ухо:
– Я так признательна и так благодарна тебе за все, что ты для меня сделал!
Антон повернулся, щелкнул пальцами по ее носику, прикоснулся к бедрам, удовлетворенно заметил:
– Если бы мне не приглянулись твои прекрасные ножки, где бы ты была сейчас и кого бы благодарила?
Еве нравилось, когда ей говорили комплименты. Не только Антон обращал внимание на красоту ее ног. И пока они будут восхищать, ее успех незыблем. Даже если ее актерский талант не способен конкурировать с красотой ее ножек. Тем не менее, она возразила Антону, как бы одернула, чтобы он сильно не задирал нос, напомнила, что не он первая скрипка в ее истории. Проворковала:
– Наверно, Евгении. Это она положила на меня глаз, она поверила, что из меня получится хорошая актриса. Ты же не мог отказать ей.
Дорчаков нахмурил, он хорошо понял Еву. Конечно, отказать Думилёвой он не мог. Но с неприязнью заметил Еве:
– Мадам положила на тебя только глаз, а работать с тобой пришлось мне!
Нарлинская притиснулась к нему плотнее, поцеловала в шею, тихо улыбнулась и пролила приятным голоском:
– Ты больше в постели со мной работал, Антон, старательно и упорно преподавал искусство любви. И, надо сказать, преуспел в этом.
Антон не отрицал:
– Да, действительно, все было так, и искусству любви приходилось тебя обучать, потому что твой прежний опыт не лез ни в какие рамки. Многого не знала и не умела. Однако после моего обучения ты стала получать главные роли в спектаклях. Не забывай об этом! – мягкая рука Антона ушла вниз, скользнула по внутренней части бедра Евы, пальцы почувствовали тепло.
Ладошка Евы погладила Дорчакова по щеке в ответ на его движение.
– Публику надо уметь подогреть, – сказал Антон. – Я знаю, как это делается. А теперь и ты научилась. У тебя очень быстро появилось много поклонников. В тебя стали влюбляться, и ты даже начала оказывать внимание некоторым из них.
Нарлинская вздрогнула, безмятежную улыбку с лица, как ветром сдуло, она торопливо стала разубеждать Антона:
– Все это слухи, Антон, наговоры моих недоброжелателей, которых так много в театре, и от которых я так сильно устала.
Дорчаков вкрадчиво, но с явной угрозой произнес:
– С огнем шутишь, Ева! Твои увлечения вернут тебя в лучшем случае на помойку, а о худшем даже говорить страшно! Однако на лучший случай тебе рассчитывать не следует, крепко запомни это!
Маленькие уши Евы слегка покраснели:
– Ты поверил во все эти бредни, Антон? Как ты только мог, ведь ты же знаешь меня!
Антон усмехнулся, меняя интонацию голоса на менее угрожающую, но при этом продолжал смотреть испытующе. Он знал, что дыма без огня не бывает, что во всяких слухах всегда есть частица правды, слухи на пустом месте не рождаются. На пустом месте вообще ничто не рождается.
Ева заметно встревожилась, постаралась сменить тему разговора, вернуть его в прежнее русло, выражая беспокойство интересом Дорчакова к Ольге. Тот ответил сухо:
– Долг вежливости, Ева. И потом, мне кажется, что Евгения уделяла ей больше внимания, чем я. Уж не положила ли она глаз на нее, как когда-то на тебя? Не приведет ли она завтра ее ко мне и не попросит сделать из нее приму? Вот это для тебя должно быть важнее.
Девушка насторожилась, по телу пробежал холодок, под сердцем защемило, она прошептала ему в лицо, стараясь смягчить Антона:
– Но ведь ты не сделаешь этого? – почувствовала, как у нее задрожали колени.
– Сделаю, Ева! – уверенно в ответ заявил Антон. – Если попросит мадам Думилёва, сделаю! Так же, как выполнил ее просьбу, когда она привела тебя!
Нарлинская опустила руки, постояла некоторое время около него и отошла. Его слова убили ее.
– Будь сама умнее! – сказал он назидательным тоном. – В этом мире нужно уметь выживать! – и неожиданно задал вопрос не по теме. – Кстати, что от тебя хотел Корозов? Он старательно обхаживал тебя в ресторане. Да и ты льнула к нему. От моих глаз ничего не укрылось!
Не найдясь, что сразу ответить, Ева потянула время, обдумывая ответ. Правду сказать не могла. Пыталась сообразить, с чего бы вдруг такой вопрос? Если следил, потому что ревнует, тогда не стоит переживать по поводу Ольги. Тогда ей надо успокоиться и ответить серьезно. А если спросил из простого любопытства, тогда и ответ должен быть пустяшный, но правдоподобный. Она знала, что Антон всегда хорошо отличал, где она была искренна, а где играла роль.
Дорчаков смотрел на нее, как кобра на флейту.
Стараясь выглядеть, как можно правдивее, она пожала плечами:
– Да ничего не хотел, пел дифирамбы.
– Не рассказывай мне сказки, Ева! – отмел ее объяснение Антон. – Я по его глазам сразу понял, что это умный и серьезный мужик, и он не станет на такую дешевку размениваться, тем более что у него есть красивая жена.
Упоминание о красоте Ольги снова неприятно кольнуло Еву, она обиженно вздохнула. Дорчаков не отступался, он хотел услышать, почему Корозов пригласил ее в ресторан? Ведь чтобы выразить восхищение ее красотой или игрой в спектакле, достаточно пройти за кулисы или просто положить на сцену к ее ногам букет цветов, но не приглашать же целую компанию незнакомых людей в ресторан. Нарлинская продолжала выкручиваться:
– У каждого свои принципы, Антон, и общается каждый по-своему.
– Не мели муку! – отмахнулся Дорчаков. – У мужиков один принцип с женщинами – забраться в ее постель, впрочем, и у женщин он такой же – затащить мужика в свою постель. Не крути мне мозги, говори, что ему нужно было? Только не плети про дифирамбы, я в это не поверю.
Никакой разумной придумки у нее в голове не появилось, и она дерзко напористо назвала причиной приглашения свою игру в спектакле.
Дорчаков минуту, не отрываясь, смотрел в ее глаза, и отступил. Она не поняла, поверил он ей, либо нет, но он больше не спрашивал о Глебе. Помолчал, поторопил:
– Все, иди, готовься к спектаклю.
Ева глянула в зеркало, поправила прическу, проскользнула между мебелью к двери, щелкнула замком.
Антон проводил ее взглядом, сел за рабочий стол.
5
Отец Романа снова злился на сына, потому что опять тот несколько дней подряд не отвечал на его телефонные звонки, сам не звонил и не появлялся у него в доме. Выведенный из терпения поведением сына, вновь поехал к нему, но дверь никто не открыл. Рисемский долго звонил, пока не сообразил, что в квартире никого нет.
На следующий день опять вернулся, и вновь получил тот же результат. Это обеспокоило его. Всякое могло случиться, тем более что характер сына иногда бывал непредсказуемым. Рисемский отдал распоряжение своей охране вскрыть дверь. Те стали возиться с замком. Возились долго, Рисемский уже хотел отдать приказ, взломать дверь, когда, наконец, замок поддался и умелец, который мучился над ним, с видом победителя распрямился и распахнул дверь.
Отец Романа вошел в квартиру, боясь, что может увидеть труп сына, но облегченно вздохнул, когда увидал обычный беспорядок и более ничего. По некоторым признакам сообразил, что Роман три-четыре дня не появлялся в квартире. Поручил своим людям разыскать сына. Довольно быстро ему принесли информацию, что машина Романа стоит у кафе «Оранжевое небо». Отец немедленно выехал туда.