У всякой драмы свой финал

– Возможно, потребуется и это, но не сейчас. Сначала надо найти Романа.

Они сели в машину. Рисемский знал наверняка, что Ева следила за ним из окна. Опустил стекло и погрозил пальцем. Нарлинская у окна вздрогнула, ее обдало жаром, и она сжала кулаки.

Плюхнулась на диван, минуту посидела, приходя в себя, затем снова бросилась к окну, но машины Олега уже не было. И только тут девушка вздохнула полной грудью, будто ей открыли кислород, и она хватала его, и все никак не могла надышаться. Однако душа все равно не успокаивалась, куда-то рвалась, и чего-то требовала.

Ева кинулась в спальню, раскидала постель и, не раздеваясь, забралась в нее. Но сердце билось учащенно, и лежать не хотелось. Она вскочила и заходила по спальне. Душу что-то томило и мучило.

И вдруг Ева поняла, что ее возбуждение вызвано боязнью, что ей после посещения Олега сделалось страшно. Ужасно быть одной в квартире. Она металась по сторонам, пока, наконец, дрожащими руками не схватила телефон и не набрала номер:

– Ты дома? К тебе можно приехать? – спросила встревоженно и, получив утвердительный ответ, схватила сумочку и выскочила за дверь.

С опаской выглянула из подъезда, словно проверяла, не поджидает ли ее там Рисемский, продолжая грозить своим пальцем. Никого не увидела, быстро выскочила и прыгнула в свою машину.

Уже была ночь.

Ева завела мотор, включила фары и сорвала машину с места быстро, как будто за нею гнались.

Подъехав к нужному дому, несколько успокоилась, припарковалась и пошла к подъезду без особой торопливости. В лифт садиться не стала. Было страшно очутиться в замкнутом пространстве. Взбежала на этаж по лестнице. Запыхалась. Сердце билось сильно. Отдышалась. Нажала кнопку звонка, и давила на нее до тех пор, пока дверь не открылась. В дверях возникла высокая фигура Думилёвой в дорогом домашнем халате. Полы распахнуты, открывая голое тело.

– Ты что, с головой не дружишь? – спросила она. – Я не глухая. Входи!

Ева оторвала побелевший палец от кнопки, посмотрела на него, потом виновато глянула на Евгению, не смысля, как у нее это получилось. Думилёва запахнула халат, загнала улыбку в уголки губ, коротко и сухо бросила:

– Чего тебе не спится? Спектакль давно закончился. Уже спать должна, как убитая. Вижу, какая-то возбужденная ты! Говори, что случилось!

Нарлинская торопливо вошла, забыв закрыть за собой дверь:

– От тебя ничего не утаишь, – сказала.

– Только двери надо закрывать после себя!

Ева обернулась и захлопнула дверь.

Прихожая была огромная. Вся в зеркалах. Две дорогие люстры над головой отражались в них, заливая светом все уголки. Ева увидала в каждом зеркале свое лицо и показалась себе многоликой и неуловимой. Попробуй, поймай отражения в зеркалах. Но такой же многоликой была и Евгения. И она не казалась Еве неуловимой. Напротив, ее отражения будто нависали над девушкой, пугая мужскими чертами лица, а прыгающие по нему улыбки отражались зловеще, повергая в трепет.

– Таить от меня ничего не советую! – сказала Думилёва жестким тоном, в котором не было угрозы, но не было и обнадеживающих ноток. – Даже не думай об этом, – предупредила. – Я все равно все узнаю и по голове за это не поглажу.

Ева капризно сморщила лицо, при этом ее нос, губы и даже маленькие уши, едва прикрытые волосами, пошевелились. Она ничего не сказала вслух, но как будто выражением лица уверила Евгению, что ей абсолютно нечего таить от нее.

Думилёва крепко по-мужски обняла Нарлинскую, поцеловала в щеку, подтолкнула в спину, чтобы та не стояла истуканом на месте:

– Где болталась? – спросила. – Спектакль закончился четыре часа назад. Поздно вспомнила обо мне!

– Заезжала домой, – пролепетала Ева, оправдываясь.

– С кем? Чего молчишь? С кем кувыркалась после спектакля? – оглушила Евгения так, что в ушах девушки зазвенело.

– Ни с кем. Ей-богу ни с кем не кувыркалась! – сказала дрожащим голосом.

В глазах у Думилёвой стояло недоверие и недовольство, взгляд съедал Еву, вытягивал из нее жилы. Ее испугало лицо Евгении, в девушке вспыхнул страх, который был гораздо сильнее, чем недавний страх перед Олегом. Она поспешила заверить, что говорит правду. Голос уже не только дрожал, но захлебывался, терялся, переходил на писк и шепот. Улыбка была виноватой. Ева заглядывала в глаза Евгении, и говорила, говорила, говорила, пытаясь вызвать расположение той.

Думилёва показала на дверь кухни, взглядом спрашивая, будет ли Ева ужинать, хотя это был бы уже не ужин, сказать вернее, это был бы ночевник, хотя такого слова не существует в русском языке.

Нарлинская отрицательно закрутила головой, боже мой, какая еда, она ничего не хотела, у нее сейчас совершенно не было настроения на еду, на посиделки за столом, глубоко на душе у Евы скребли кошки.

Евгения скомандовала и отступила, освобождая проход к двери ванной комнаты:

– Тогда лезь под душ!

Девушка сначала прошмыгнула в спальню, раздеваясь на ходу, побросала одежду на пол, и только потом побежала под душ. Думилёва окинула ее суровым взглядом, ничего не сказала, стала после нее неторопливо подбирать вещи с пола и укладывать на стул.

Спальная комната была большой, с огромным ковром на полу, с минимумом мебели. Только функционально необходимым. Вся мебель была резная, под старину. Кровать широченная с изящными спинками. Платяной шкаф, комод, косметический столик с зеркалами – все безумно дорогое, тонкой работы, штучные экземпляры. На стенах – картины маслом в красивых дорогих рамах, известных московских и местных художников.

Нарлинская в ванной комнате нырнула под струи воды и только тут стала ощущать, как ее душа постепенно утихомирилась, страхи куда-то подевались, отступили, будто их и вовсе не было никогда.

Ева смотрела на свое тело и думала, что оно еще молодо и у нее еще есть время, чтобы пользоваться им полной мерой, а поэтому нельзя терять ни единого момента, пока оно не стало стареть.

Тело – это ее инструмент в этой жизни, как, впрочем, инструмент всякого артиста, разница разве лишь в том, кто как пользуется этим инструментом, как употребляет его. Всякий актер должен содержать свое тело с особой тщательностью, ибо оно кормит его, впрочем, не во всяком теле душа способна проявить себя.

Девушка любовалась своим телом, она открыла двери душевой кабины и смотрела в большое зеркало, висевшее на стене напротив. Все в ее теле было прекрасно и соразмерно. Идеальность пропорций поражала даже ее саму.

Сейчас Ева не хотела думать, что с нею может стать тогда, когда ее тело начнет стареть, и им перестанут любоваться другие глаза. Такие думы не придавали ей бодрости. Она хорошо понимала, что многие аплодисменты в зрительном зале получала не она, а ее молодое тело. Но будет ли получать аплодисменты именно она, когда ее тело состарится? Об этом тоже не хотелось думать.

Хотя вот именно тогда, наверно, это и будет называться ее талантом.

Но что такое талант? Мимолетные удачи. Делать так, чтобы другим нравилось. Ты всегда должна нравиться. Ты всем должна нравиться. Однако это не может быть бесконечно. Жизнь коротка. Даже очень коротка. И к ее концу надо суметь получать зрительские аплодисменты ей самой, а не ее телу, которое уже не будет таким, как сейчас. Увы! Не будет! Как страшно об этом думать. Это наводило на нее грусть.

Боже мой, но зачем сейчас об этом думать? Сейчас от жизни нужно брать все. Грустить сейчас повода не было.

Нарлинская помылась и вошла в спальню. Чистая, пышущая здоровьем, сверкающая красотой.

Евгения уже лежала в постели, укрывшись легким одеялом.

Ева потянулась к выключателю, но Евгения остановила ее, она не любила заниматься любовью без света. Заниматься любовью в темноте, считала она, это все равно, что мышью скрестись в темном чулане. В темноте можно только спать, сопеть, храпеть. А любовь это любование тем, кого любишь. И это возможно только при полном свете, чтобы душа пела.

Девушка убрала руку от выключателя, пальцами прошлась по бедрам, разворачиваясь телом и вправо и влево, показывая его красоту Евгении.

Спать ей совсем не хотелось, она была возбуждена. Она хотела нравиться, она хотела всегда нравиться. Улыбаясь, сделала шаг к кровати.

Евгения отбросила край одеяла. Она была полностью раздета, приготовилась встретить Еву. Похлопала ладонью по простыне, показывая Нарлинской место, на которое та должна лечь.

Ева продолжала поглаживать пальцами свои красивые бедра, ощущая приятное тепло, разливающееся между ними. Приблизилась к кровати, ловя жадный взгляд Евгении на изящных формах своего прекрасного тела, проворковала, что ей будет жарко под одеялом, и юркнула под бок Думилёвой. Легла на спину на то самое место, куда показывала Евгения.

Та привстала на локте, полностью откинула от себя одеяло, открывая все тело, и провела рукой по животу Евы. Нарлинская слегка потянулась, расслабляясь и чувствуя ласкающее прикосновение:

– Тебе нравится мое тело? – томно спросила, смотря в потолок невидящими глазами.

– Оно безупречно, – сухо и коротко отозвалась Думилёва, и это походило на скупую мужскую оценку.

– А мне нравится твое! – все так же томно протянула девушка. – В нем есть сила, которой нет у меня, я так люблю эту силу! – Ева дотронулась до груди Евгении. – Мне с тобой очень хорошо.

– Твоя сила в красоте, – отозвалась Думилёва и неторопливо заскользила рукой к бедрам Евы.

– А мой ум? – спросила девушка. – Ты никогда не говоришь о моем уме. Ты считаешь его недостаточным? Скажи, он тебе нравится? – Нарлинская повернула к Евгении лицо с вопросительным выражением на нем.

Думилёва усмехнулась и грубовато заметила:

– Ума у тебя достаточно, чтобы не быть дурой.

Ева сомкнула веки, ей была понятна такая оценка Евгении, но она не хотела соглашаться с ее унизительным мнением, однако противиться Думилёвой не решалась, и, более того, просто боялась возражать. Торопливо тут же сменила тему разговора, подставляя Евгении свои губы для поцелуя.

– А вот губки эти целовать приятно. И ум тут не при чем! – сказала Думилёва, сначала коснувшись их пальцами, а потом наклонилась над девушкой и крепко продолжительно поцеловала.

Ева цепко обхватила Евгению руками.

Потом, когда прекратились любовные игры, они обе тихо лежали. Нарлинская снова смотрела в потолок:

– Я не верю тому, что говорят наши друзья.

– И что они говорят? – не открывая глаз и не отрывая головы от подушки, почти не раскрывая рта, едва шевельнула губами Думилёва, при этом оставаясь совершенно неподвижной: руки, не двигаясь, лежали вдоль тела, ноги так же вытянуты на матраце. Только грудь при вдохе поднималась, а при выдохе опускалась.

Ева взволнованно произнесла то, что ее особенно беспокоило после разговора с Дорчаковым:

– Они обратили внимание, что в ресторане ты какой-то особенный интерес проявляла к Ольге Корозовой, уделяла ей слишком много внимания.

Думилёва, оставаясь лежать все в том же положении, минуту помолчала, прежде чем ответить:

– Они дураки! – сказала категорично и жестко.

– Я тоже не поверила! – поспешно подхватила Ева и повернула оживившееся и обрадованное лицо к Евгении.

Но Думилёва открыла глаза, посмотрела перед собой, и неожиданно для Евы холодно произнесла:

– И ты дура!

Ева приподняла голову, глянула обиженно, растерялась, часто заморгала оторопелыми глазами:

– Почему я – дура? – сконфуженно завозилась, не находя никаких других слов для ответа.

– Потому что не поверила! А ведь Ольга очень красивая, ею вполне можно залюбоваться! – сказала Евгения и медленно стала прерывать свою неподвижность, постепенно ощущать части тела. Когда все оно ожило, глянула на Еву рассеянным взглядом, словно не замечая ее рядом с собой.

– И ты любовалась? – испуганно пролепетала Нарлинская, она вся сразу насторожилась и поникла, руки лихорадочно забегали по кровати, в этот миг она напрочь забыла о собственной красоте.

– А как же? – громче и более оживленно утвердительным тоном произнесла Думилёва.

У Евы от этих слов вмиг перехватило дыхание, будто ощутила петлю на собственной шее. Глотками взяла в себя воздух, как густую медовую массу, и затем едва слышно выдохнула:

– Больше, чем мной?

– Ты дура и вопрос твой дурацкий! – мгновенно отбросила Евгения ее вопрос, как несусветную глупость, от которой могло стошнить.

– Ты хочешь бросить меня? – потерянно прошептала Нарлинская, всем телом поворачиваясь к Думилёвой, сжалась в комочек, почувствовав в эти мгновения себя полной сиротой.

Евгения отвернула лицо от Евы, боже, какой иногда бывает наивной человеческая глупость, и поморщилась от этого. Ева явно проявляла отсутствие достаточного ума, и это не нравилось Думилёвой.

Нарлинская подтянула к себе ноги, совсем не чувствуя их, щеки и уши у нее покраснели:

– Ты пугаешь меня! – умоляюще глянула на Евгению. – Не бросай меня! – немного подумала и закончила. – Я умру без тебя.

– Конечно. Я это знаю, – спокойно согласилась Думилёва, как будто это было естественно, как все, что окружало их, и не было ничего особенного, в конце концов, все на свете когда-то заканчивается.

Ева перепугалась еще больше, показалось, что Евгения не поняла, о чем она только что сказала:

– Я по-настоящему умру, – уточнила девушка.

Думилёва насмешливо покрутила головой:

– По-настоящему ты не умрешь! – проговорила. – На панель пойдешь, там тоже платят неплохие бабки. Ты же любишь хорошие бабки. За твое тело можно валюту пощипывать.

– Что ты говоришь? Это безумие! Этого не может быть! Я не верю тебе! – Ева рывком села и в ужасе расширила глаза.

Евгения сделала долгую паузу, прежде чем произнести:

– Ты сама начала, потому что ты – дура! – повернулась набок. – Зачем же мне бросать тебя, когда я в тебя столько вложила? – помолчала, опять легла на спину, потянулась. – Ты – это мои нереализованные мечты! Я всегда хотела блистать на сцене, иметь кучу поклонников и поклонниц, купаться в цветах, когда была молодой и была на сцене. Но я жила в другое время и у меня не было покровителя. А потом мне надо было родиться мужчиной, а не женщиной, поскольку с моими повадками и внешностью трудно иметь все это. Поэтому я отыскала тебя и сделала то, что сделала. Я вылепила тебя. Я отдала тебя в руки Антошке и потребовала реванша!

Дрожь в теле Евы прекратилась, страх стал отступать и медленно исчез совсем. Наконец, она почувствовала приятную легкость в душе и выдохнула, дождавшись, когда Думилёва умолкла:

– Но почему ты так рано ушла со сцены?

У Евгении не было желания распространяться на эту тему, она вообще никогда не любила никому рассказывать о себе, а тем более о своем наболевшем. Но какая-то внутренняя потребность заставляла ее высказаться, и она произнесла, говоря все это больше для себя, нежели для Евы:

– Я быстро поняла, что мне всю жизнь придется тащиться в обозе. А зачем тащиться в обозе, когда знаешь, что ты способна на большее? Теперь я имею деньги, и сама диктую тем, от кого зависела раньше!

– Но ты могла бы еще вернуться на сцену, и сделать себе имя! – Ева вставила это в тот момент, когда Думилёва сделала глубокий грустный вздох.

– Ты наивная дурочка, – услышала в ответ. – Всему свое время, всему свой час и даже минута. Мое время ушло, а смешной я не хочу быть! – кашлянула, не довольствуя собой, чертова сентиментальность, она ей совсем не к лицу, ей нельзя быть сентиментальной, она должна быть жесткой и уверенной в себе. Нахмурилась, взяла себя в руки. – Я без того достаточно известна сейчас! Правда, благодаря моему бывшему мужу. Но все мы в этой жизни становимся известными благодаря кому-то и чему-то. И если кто-то думает иначе, тот дурак! Никто в этой жизни не пробивает себе дорогу сам! Не верь тому, кто говорит, что талант сам пробьется! Для этого столько понадобится каши съесть, что никакого брюха не хватит, чтобы всю ее вместить. Всегда есть кто-то, который заметит, потянет за уши, подставит плечо, и, может, даже станет трамплином. Беда только в одном, в нашей человеческой подленькой сути. Если ты когда-нибудь услышишь, как кто-нибудь из наших сегодняшних блистающих известностей говорит во всеуслышание, что он всего добился сам, так и знай, что это подлец, и он нагло врет, потому что дурак. Значит, он втоптал в грязь всех тех, кто помогал ему. Всего сам на своем острове достиг только Робинзон Крузо, да и то потом у него появился помощник Пятница. Люди не помнят добра, и ты такая же дура, как все!