Жнец и его тень

– Ежели я так ему мешаю, то на его месте я бы просто меня из стражи вышвырнул… – протянул Велеслав с недоверием.

– Недооцениваешь ты, брат, силу общественного мнения. Все, конечно, знают, что ты дурак…

– То есть, я дурак? Ты говори, да не заговаривайся! – хотел он ухватить Хана за воротник, да не сумел, тот, расхохотавшись, ветром обернулся, миг – уже на крыше сарая лежит, вниз свесился, ухмыляется.

– Дурак, дурак, но зато предельно честный. Напраслину ни на кого не возводишь, всё по делу да по правде сделать пытаешься. Этак выгонишь тебя – слухи пойдут нехорошие, что в самой страже что-то нечисто. Проще да безопасней, когда ты, подобно сотнику самому, за недеяние взятки берёшь.

Направил Велеслав на Хана перст указательный, возразил с укоризною:

– Я не беру взятки!

– Велеславушка, ты это с кем разговариваешь? – матушка вдруг во двор вышла, курей покормить собравшись.

Глянул он на крышу, а там уж нет никого, будто и вовсе не было.

– Ни с кем, просто…

– С чёртом, наверное, – покачала Ждана головой с тревогою. – Ты, сыночек, это брось. Бабку твою люди ведьмой прозвали, но даже она с нечистыми духами не якшалась, бесед с ними не вела.

Поднял Велеслав её на смех, конечно, да всё ж таки задумался. А ежели правда Ханом чёрт вырядился, а он под его дудку пляшет? Надо бы проверить, на тень посмотреть, пальцы пересчитать…

До самой ночи он об этом думал, да только Хан так больше и не явился, схоронился где-то. А наутро опять в казармы бежать.

Не успел Велеслав под крышу со двора ступить, сотник тут как тут, окликнул:

– Зайди-ка ты ко мне.

А там один из десятников стоит, смотрит ещё так внимательно, будто оценивает.

– У меня к тебе, Велеслав, вот какое дело, – молвил сотник без предисловий, – Добрыня на покой уходить собрался, стало быть, десятник новый нужен. Я тебя предложил.

Опешил Велеслав, слов не находя. Вот и не верь теперь в природу бесовскую Ханову! Годами он повышения добивался без толку, а тут за неделю управился!

– Чего ж ты молчишь? Неужто отказываешься?

– Нет, вовсе нет, я… согласен! То есть… горд служить городу и князю!

– Вот то-то же.

Добрыня, мужик хоть пожилой, но крепкий – в обхвате раза в полтора так точно пошире, ладонью по плечу похлопал одобрительно.

– Пойдём, – говорит, – с ребятушками познакомлю.

Покуда шли до заднего двора, где обычно стража упражнялась в искусстве воинском, Добрыня всё Велеслава нахваливал:

– Слышал я, что в удали и смекалке с тобой мало кто сравниться. А как ты в ночи Некраса поймал – о том весь город говорил! Чую, хорошим десятником будешь…

Столько лестных слов – будто за всю службу в раз решили высказать! Наверное, насторожиться стоило, не к добру это, когда всё слишком хорошо идёт. Да вот только разомлел Велеслав от похвал, взаправду в удачу поверил.

Вышел Добрыня перед десяткой:

– Ну что, братцы, время мне уходить, дорогу молодым уступать…

– Ты, десятник, это брось, ещё посильнее нас будешь! – раздались в ответ голоса. – Рано тебе на покой!

– Всё понимаю, братцы, но дело решённое. Вот ваш новый десятник, помогайте ему, как и мне!

При Добрыне-то они спорить постеснялись, покивали с умным видом, доброго пути пожелали. А как ушёл он – мигом взгляды злобными сделались.

– Стало быть, вон оно как: по правде ты, Велеслав, ничего не добился, так по кривде пролез?

– Много браги там с сотником выпил, чтобы он заместо Добрыни тебя поставил?

– У нас в десятке все друг друга знают, завсегда спину прикроют, ты на кой нам сдался?

– А может, он там не брагу пил, а допустим…

– … в зад целовал?

– А ну тихо! – рявкнул Велеслав, перекрикивая зарождающийся хохот. – Нравится – не нравится, а потерпеть меня придётся. Так что брони надели – и марш в дозор, чтобы до вечера я вас здесь не видел!

– Так сегодня не наша очередь, мы вчера ходили!

– Ну так ещё раз сходите, заодно над своим поведением подумаете!

– Вот и я о чём: такие, как ты, скотиной и начальником одновременно становятся!

Но делать-то нечего, побранились-побранились, да и ушли.

Как десятнику Велеславу отдельная каморка полагалась: хорошая такая, даже лавка длинная есть, полежать можно. Схоронился он в ней, к столу присел да стал взглядом стену прожигать, гоня мысли невесёлые. Мысли уходить не желали, всё возвращались да возвращались…

– Не могу я так! – кулаком по столу стукнул, тот аж содрогнулся.

– А как по мне, так очень неплохо получилось. И поучительно – и за рамки устава не выходя.

Что за диво? Стоит в тёмном углу Хан, на стену опирается – жаль тень не разглядеть.

Хан усмехнулся, будто мысли прочитал, да руки вперёд вытянул, обычные руки, человеческие.

– Да не чёрт я, не чёрт, не надумывай.

– Ты хуже, чем чёрт, – бросил Велеслав в сердцах, – на кривую дорожку меня подтолкнул. На кой таким десятником быть, ежели даже подчинённые не уважают?

– В первый раз с завистью людской сталкиваешься? – неужели в глазах степняка жалость мелькнула? Противненькая такая, высокомерная. – Или, может, не замечал просто? Так глянь в следующий раз, как сын плотника на тебя смотрит, особенно когда ты дочку пекаря на людях тискаешь. Покуда дядька Любомир тебя не привечает, он молчит. А коли передумает он, да ты взаимностью девчонке ответишь, то к гадалке не ходи – придёт на свадьбу во хмелю, орать будет, как поганому ордынцу лучших невест отдают.

– Да не собираюсь я на ней жениться! При чём тут это вообще?! Мы вроде лихоимство изобличать собрались, а не на посмешище меня выставлять!

– Так нельзя, брат, в болото за дичью полезть и сапог не замочить. Потерпи ещё, поверь на слово шаману – недолго осталось.

– Лучше бы тебе оказаться правым, а то, видят боги, – придушу тебя.

– Велеслав, Велеслав… – Хан вышел из тени, пальцами по щеке провёл – живые, тёплые, – да наклонился так близко, что дыхание кожей ощущается, – разве я хоть раз тебя обманывал?

Лишь миг странного сближения – а вот уже отстранился Хан, из дверей каморки выбежал. Не исчез, как бывало – будто специально сомнения развеять пытался. Но когда Велеслав, чуть выждав, выглянул следом – проход был уже совершенно пуст.

Домой в тот день он вернулся поздно – заставил каждого из десятки рассказывать, куда ходил и что видел. Кривились стражники, но сказывали. Не только для них, но и для себя наказание – их речи сквозь зубы выслушивать.