10 лет до черноты
- -
- 100%
- +
— Мы справимся, — повторял он с упрямством, которое сначала раздражало, а потом начинало казаться единственным, что удерживает реальность от полного распада. — Чёрная дыра — это просто физика, а физику можно просчитать. А то, что можно просчитать, можно победить.
София просчитывала. Навигатор работала с той же интенсивностью, что и инженер, но по-другому. Если он действовал руками и интуицией, то она чистым интеллектом, холодным и безжалостным, как скальпель. Её модели становились всё сложнее, обрастая новыми переменными, новыми допущениями, новыми сценариями. К концу первого года гречанка построила сорок две модели манёвра, в два раза больше, чем планировалось изначально. Сорок вторая модель показала тридцать четыре процента успеха.
— Тридцать четыре, — сказала она Маре, когда они сидели в конференц-зале, разбирая последние расчёты. — Это на два процента выше, чем было. Мы понемногу отвоёвываем шансы у вселенной.
— Два процента — это мало, — заметила норвежка, потирая уставшие глаза.
— Два процента — это разница между жизнью и смертью, — возразила Камара, и в её обычно бесстрастном голосе промелькнуло что-то, похожее на страсть. — А в нашем положении, два процента это роскошь.
Мара смотрела на неё и думала о том, как сильно ошибаются те, кто считает Софию бесчувственной. Она чувствовала. Просто её чувства были спрятаны глубоко внутри, под слоями логики и расчётов, как вода под толщей льда, но иногда этот лёд давал трещину.
Джаспер изменился сильнее всех. В первые месяцы он пытался держаться за свои шутки, как утопающий держится за соломинку, но постепенно шутки становились всё мрачнее, всё циничнее, пока однажды не исчезли совсем, как будто кто-то повернул выключатель. Он стал молчаливым, замкнутым, и Джейд всё чаще находила его в технических коридорах, сидящим в одиночестве, с серебристым кулоном в руках и застывшим взглядом в пустоту. Однажды она спросила его, что это за кулон. Австралиец долго молчал, прежде чем ответить. Он сидел на полу, привалившись спиной к переборке, и вертел цепочку в пальцах медленно, задумчиво.
— Моя сестра, — сказал он наконец. — Её звали Эшли, она должна была лететь с нами. Пошла отбор, все тесты, комиссии, а за день до старта... — он запнулся и потёр переносицу. — За день до старта она сказала, что не может. Что не хочет бросать Землю. Что лучше умереть дома, чем жить в холоде среди звёзд.
— Ты скучаешь по ней? — тихо спросила Джейд.
— Каждый день, — ответил Кейн, и его пальцы сжали кулон.
Он убрал кулон в карман и поднял глаза на собеседницу. Впервые за долгое время в них не было ни тени шутки, только усталость и что-то ещё, глубокое, запрятанное.
— Знаешь, что самое смешное? Она оказалась права. Земля умерла, но она умерла дома. А мы... мы умрём здесь, в консервной банке, на краю чёрной дыры. Ирония, да? — он криво усмехнулся. — Я тогда наорал на неё. Сказал, что она трусиха, теперь думаю может, это я трус. Может и мне надо было остаться.
— Мы ещё не умерли, — сказала Мара и её голос прозвучал слишком устало.
— Ещё нет, но уже на пути.
После этого разговора Джаспер словно перешагнул через какой-то внутренний барьер. Он перестал прятаться в коридорах и начал проводить время с экипажем. Не шутил — нет, это ушло, возможно, навсегда, но он стал слушать и это, как ни странно, оказалось ценнее любых шуток.
Кейн обнаружил в себе талант, о котором раньше не подозревал: он умел разговаривать с людьми. Не как Карим — профессионально, по-врачебному, а как друг. Он мог часами сидеть в гидропонном саду с кем-нибудь из младших техников, просто слушая их страхи, их сомнения, их воспоминания о Земле и людям становилось легче.
— Ты был связистом, а стал духовником, — заметил как-то Амин, застав его за разговором с Маркусом.
— Связист, духовник какая разница? — ответил австралиец, пожимая плечами. — И там, и там работа с сигналами. Просто здесь сигналы идут не через антенны, а через слова.
Анника оставалась Анникой. За весь первый год она произнесла едва ли больше пары тысяч слов — меньше, чем некоторые произносили за день, но каждое слово Вейкко было на вес золота. Когда у команды возникала техническая проблема, шли не к Лиаму — шли к ней. Она могла молча посмотреть на схему, провести пальцем по какой-нибудь линии, кивнуть и проблема решалась сама собой, как будто техника слушалась её.
Её отношения с Ченом стали одной из тех вещей, которые Мара наблюдала с молчаливым умилением. Они не были парой в обычном смысле этого слова. Финка, кажется, вообще не воспринимала человеческие отношения так, как их воспринимали другие, но они были командой. Когда Лиам и Анника работали вместе, они двигались как единый организм, понимая друг друга без слов — по дыханию, по движению плеча, по едва заметному кивку. Инженер, со своей потребностью заполнять тишину разговорами, научился ценить молчание техника, а техник, со своей потребностью в тишине, научилась терпеть болтовню инженера.
— Знаешь, что я понял? — сказал как-то Лиам Маре после очередной совместной вахты, вытирая руки ветошью. — Раньше я думал, что молчание — это пустота. Как космос за бортом, ничего нет, и это страшно. Теперь я знаю, молчание — это просто другой язык и Анника говорит на нём лучше всех.
Сама Мара менялась медленнее всех или, возможно, просто не замечала перемен в себе. Она продолжала носить шевроны старшего помощника, не в силах заменить их на капитанские. Она продолжала работать по четырнадцать часов в сутки, несмотря на протесты Карима. Она продолжала перечитывать сообщение Торреса и планшет с его личными записями, который наконец изучила полностью, пытаясь найти ответы на вопросы, которые, возможно, не имели ответов. Но что-то в ней менялось. Невидимо, подспудно, как меняется ландшафт под воздействием медленных геологических процессов. Норвежка стала терпимее к чужим слабостям и к своим собственным. Женщина перестала вздрагивать каждый раз, когда кто-то называл её капитаном. Джейд начала прощать, не Торреса пока, это было слишком сложно, но себя. За то, что не успела сказать ему то, что чувствовала. За то, что не смогла предотвратить его смерть. За то, что иногда, глубокой ночью, когда усталость брала верх, понимала его поступок.
Мара всё ещё не считала себя капитаном, но уже не считала себя просто первым помощником, временно исполняющим обязанности. Она становилась кем-то третьим, кем-то, кого не существовало раньше, кем-то, кто рождался прямо сейчас, в этом металлическом коконе на краю бездны.
Конец первого года они встретили в гидропонном саду, это была идея Джаспера. Он предложил устроить «день Земли» — вечер, когда каждый мог бы рассказать о том, что помнит о доме. Не о миссии, не о системах корабля, не о шансах на спасение. Просто о доме. О том, что осталось за плечами и никогда не вернётся.
Они собрались — все двадцать три человека. Расселись на стеллажах, под светом фитоламп, которые хоть немного напоминали солнце. Они ели настоящую пищу — не рационы, а то, что вырастили здесь же, в саду: помидоры, огурцы, перец, даже немного клубники, которую Анника каким-то чудом вырастила в углу своего технического отсека. Элис Танака, техник-биолог, помогавшая финке с рассадой, сидела на перевёрнутом ящике и что-то негромко обсуждала с Сарой, та кивала, машинально протирая свою губную гармошку, и время от времени вставляла короткие реплики.
Говорили по очереди. Карим — о Каире, об узких улочках старого города, о запахе специй на базаре, о вечернем призыве к молитве, который разносился над городом, как волна. София — об Афинах, об Акрополе, который она видела только на картинках, но который всё равно был частью её, потому что так говорила её бабушка. Лиам — о Шанхае, о неоновых огнях небоскрёбов, о плавучих рынках на реке, о вкусе уличной лапши, которую готовили прямо при тебе. «Дядюшка Ван», лучшая лапша в городе, Чен до сих пор помнил её вкус.
Джаспер — о Сиднее. Об океане. О кенгуру в зоопарке. Он рассказывал, и голос его дрожал, но он не останавливался.
Анника, когда очередь дошла до неё, долго молчала. Все терпеливо ждали, не подгоняя, не торопя. И наконец она сказала — всего три слова, но этих трёх слов было достаточно:
— Я помню снег.
И все поняли. Потому что снег — это было то, чего на «Авроре» не было и никогда не будет. Снег был частью Земли, частью дома, частью того мира, который они потеряли. Белый, холодный, тающий на ладони.
Мара говорила последней. Она рассказала о фьордах — о том, как скалы отражаются в тёмной воде, как кричат чайки над головой, как пахнет солью и водорослями. О том, как в детстве сидела на берегу и смотрела на море, и ей казалось, что мир бесконечен — огромный, необъятный, полный возможностей.
— Я ошибалась, — сказала Джейд. — Мир не бесконечен, но это не значит, что он не прекрасен.
Они просидели в саду до глубокой ночи, до той условной ночи, которую сами себе установили, потому что на корабле не было ни дня, ни ночи, ни утра, ни вечера. Только вечная чернота за иллюминаторами и ритмичный гул систем жизнеобеспечения.
Когда Мара уходила, её остановил Маркус Вебер. Тот самый техник, которого Карим отметил как самого нестабильного, с пограничным состоянием и тихим голосом. Он подошёл к ней несмело, переминаясь с ноги на ногу, и протянул маленький листок бумаги, настоящей бумаги, которую где-то раздобыл.
— Что это? — спросила норвежка.
— Стихи, — ответил Маркус, краснея и отводя взгляд. — Я пишу с недавних пор. Рекомендация Карима. Вот, когда трудно тогда и пишу. Это... это про нас. Про всех нас. Про тех, кто летит в бездну и всё ещё надеется.
Джейд взяла листок и прочитала. Стихи были неуклюжими, с рваным ритмом и несовершенными рифмами, выдававшими неопытного автора, но и она была не искушённым читателем. В них было что-то настоящее, что-то живое, что-то, что не могли передать никакие голограммы.
— Спасибо, — сказала она, аккуратно складывая листок. — Можно я сохраню это?
Маркус кивнул и быстро ушёл, не оборачиваясь, словно испугавшись собственной смелости. Женщина убрала листок в нагрудный карман, туда, где билось сердце, и пошла к себе, писать запись в журнал. Первый год завершён. Впереди неизвестность. Но они всё ещё живы.
И это уже было немало.
Запись в бортовой журнал: Конец первого года
Пишет и.о. капитана Мара Джейд.
Год первый завершён. Триста шестьдесят пять стандартных суток с момента захвата. Триста шестьдесят пять дней, которые изменили всё. Когда я пишу эти строки, я сижу в своей каюте. За иллюминатором та же чернота, что и год назад, но теперь она кажется мне не чужой. Она стала частью нашего мира, нашего крошечного мира, зажатого между четырьмя переборками на пороге небытия.
Я помню тот первый день. Помню вой сирены, холодный пол под босыми ногами, запах кордита на мостике. Помню тело Элиаса то, что от него осталось. Помню его сообщение: «Ты справишься. Ты лучше меня».
Тогда эти слова казались мне насмешкой. Сейчас… не знаю. Может быть, он действительно в это верил. Может быть, он видел во мне то, чего я сама в себе не видела.
Я до сих пор не сменила шевроны. Карим говорит, что это форма отрицания. Что я не позволяю себе стать капитаном, потому что это означало бы принять смерть Торреса окончательно. Доктор, наверное, прав — он обычно прав в таких вещах, но я всё равно не готова. Может быть, через год. Может быть, через два. Может быть, никогда…
Но я продолжаю делать то, что должна.
За этот год мы прошли через многое. Три выхода в открытый космос и каждый раз я думала, что моё сердце остановится. Лиам и Анника работали на грани возможного, и я бесконечно благодарна им за мужество. Заменены три маневровых двигателя из восьми, остальные пять пока держатся, но Чен говорит, что к манёвру нужно провести полную диагностику всех систем.
София построила сорок две модели — последняя даёт тридцать четыре процента успеха. Тридцать четыре процента — это мало для спокойствия, но достаточно для надежды.
Но главное открытие она сделала, когда пересчитала параметры самой дыры. Первые данные — те, что мы получили в час катастрофы, — были неточными. Автоматика зафиксировала массу в сорок солнечных, и мы исходили из этого. София перепроверила. Ошибка. Дыра оказалась сверхмассивной — сорок миллионов солнечных. Это значит, что приливные силы нарастают гораздо медленнее, чем мы боялись. Корабль не разорвёт на куски за несколько минут до горизонта. Исхода это не меняет. Но меняет всё — у нас действительно есть десять лет не на спасение, а на жизнь.
Карим провёл полное обследование экипажа. Отчёт лежит у меня на планшете, я изучила его от корки до корки. Мы держимся, но он предупреждает: это пока. Дальше будет труднее.
Джаспер перестал шутить и знаете — я скучаю по его шуткам. Даже по самым глупым, но я понимаю, это было частью его прошлой жизни. Теперь у нас новая жизнь. Другая. В этой новой жизни Кейн научился слушать и это, возможно, важнее любых шуток.
Анника сегодня сказала: «Я помню снег». Три слова, но я не могу вспоминать их без дрожи. Потому что за этими тремя словами — всё, что мы потеряли. Вся наша планета. Вся наша история. Всё, чем мы были.
Сегодня мы собрались в гидропонном саду. Джаспер назвал это «днём Земли». Мы вспоминали. Карим читал стихи на арабском. Лиам плакал, рассказывая о Шанхае. София рассказала об Акрополе, и в её голосе было что-то, чего я никогда раньше не слышала. Тепло? Тоска? Не знаю, но это было прекрасно.
Маркус Вебер — техник из второго отсека, тот самый, которого доктор отметил как самого нестабильного, подарил мне стихи. Неуклюжие, несовершенные, но настоящие. Я храню этот листок бумаги в нагрудном кармане. Как символ того, что даже в самой глубокой тьме можно создать что-то живое.
Я много думала об Торресе в последние месяцы. Я прочитала все его личные записи. Те, что он оставил в планшете. Те, что не предназначались для чужих глаз. Он был сломлен задолго до того, как чёрная дыра появилась в нашей жизни. Потеря жены и сына сломала его, Элиас просто не показывал этого. Носил свою боль внутри, как яд, и этот яд медленно убивал его. Дыра стала лишь поводом. Последней каплей. Катализатором.
Но теперь я знаю то, чего не знал он. Автоматика ошиблась. Он думал, что корабль разорвёт за часы. Он принял решение, исходя из неверных данных. Если бы у него было то, что есть у нас — знание, что впереди десять лет, может быть, он остался бы. Может быть, нет. Этого уже не узнать, но я больше не виню его за поспешность. Я просто жалею, что он не пересчитал.
Он написал, что любил меня. Я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как пережить признание, которое пришло слишком поздно. Но я знаю одно: я не повторю его путь. Я не дам одиночеству убить меня. У меня есть команда. У меня есть цель. У меня есть шанс — пусть даже такой небольшой.
Впереди второй год. Год решающего манёвра. Год, который покажет, есть ли у нас будущее или мы просто отсрочили неизбежное.
Я боюсь. Но я готова.
Элиас, если ты меня слышишь… где бы ты ни был… хех… говорю уже, как религиозная… знай: я всё ещё злюсь на тебя. Но начинаю понимать. И, возможно, когда-нибудь я смогу простить, а пока — я веду твой корабль дальше.
Мара Джейд.
И.о. капитана «Авроры».
Конец первого года.
Глава 5. Подготовка
Второй год начался не с сирены, не с аварийного сигнала, не с крика. Он начался с тишины. С той самой, которая наступает после того, как всё уже случилось, и остаётся только жить дальше.
Мара проснулась раньше обычного, за три часа до начала утренней вахты. Она лежала в своей каюте, глядя в потолок, и прислушивалась к звукам «Авроры». Гул систем жизнеобеспечения, похожий на дыхание спящего великана. Ритмичный стук гидропонных насосов где-то на нижних палубах. Далёкий, едва слышный рокот реактора, сердце корабля, которое не останавливалось ни на секунду все эти тридцать два года. Корабль жил. Дышал. Ждал.
Прошёл ровно год и один день с момента катастрофы. Год и один день с тех пор, как Элиас Торрес прижал бластер к нёбу и нажал на спуск. Год и один день с тех пор, как вселенная сжалась до размеров чёрного диска за иллюминатором.
Норвежка села на койке и привычным жестом потянулась к планшету. Проверила сводки: криосекторы — норма, двигатели — норма, системы жизнеобеспечения — норма. Двадцать три человека в бодрствующем состоянии, из них семнадцать — младший состав. Почти двести тысяч в криосне. Чёрная дыра на прежнем месте, стала чуть больше в иллюминаторе. Всё как всегда и всё по-другому.
Джейд встала и подошла к зеркалу. За прошедший год она привыкла к своему отражению: к заострившимся скулам; к седине, которая начала пробиваться на висках, совсем немного, всего несколько нитей, но она их замечала; к постоянным теням под глазами, которые не исчезали даже после восьмичасового сна, предписанного Каримом. Ей было тридцать восемь стандартных лет. Выглядела она… значительно старше.
«Так выглядит человек, который год прожил на краю чёрной дыры», — подумала женщина и тут же поправила себя. — «Так выглядит человек, который год ведёт корабль через бездну».
Разница была существенной, на её взгляд.
Она оделась быстрее обычного. Комбинезон — всё тот же, серый, с нашивкой «Аврора» и знаками различия старшего помощника на воротнике. Мара по-прежнему не сменила их и, кажется, уже сроднилась с этой мыслью. Волосы собрала в тугой узел, не хвост, а именно узел, строгий, почти военный. Сегодня был важный день, и она хотела выглядеть соответственно. Сегодня они начинали подготовку к манёвру.
Не теоретическую, её они вели весь первый год. Не моделирование, этим занималась София, и её моделей уже хватило бы на небольшую библиотеку. Нет. Сегодня начиналась практическая подготовка. Полная диагностика всех систем. Тренировки экипажа. Протоколы действий в нештатных ситуациях. Всё то, что должно было превратить тридцать четыре процента успеха хотя бы в тридцать пять.
Мостик «Авроры» за прошедший год изменился неуловимо, но заметно для тех, кто проводил здесь каждый день. Кровь Торреса давно отмыли, ещё в первые сутки. Кресло капитана заменили на точно такое же, стандартное, с высокой спинкой и подлокотниками, обитое чёрной синтетической кожей. Мара по-прежнему не садилась в него. Она занимала место за тактическим пультом, или сидела за навигационной консолью, или просто ходила, отдавая распоряжения на ходу. Капитанское кресло оставалось пустым — напоминание, молчаливый укор, вопрос без ответа.
София уже была на месте. Она сидела за навигационной консолью, самой сложной, с тремя голографическими экранами и двенадцатью тактильными панелями. Перед ней медленно вращалась трёхмерная модель системы «Аврора — чёрная дыра», теперь уже не просто схема, а живая, постоянно обновляющаяся карта гравитационных полей, аккреционных потоков и зон стабильности.
— Ты рано, — сказала Мара, подходя.
— Ты тоже, — ответила Камара, не оборачиваясь, её пальцы скользили по сенсорам, выхватывая данные. — Я пересчитывала модель. Сорок третья. Учла новый фактор — неравномерность аккреционного диска в третьем квадранте. Это может дать нам дополнительные ноль две десятых процента в следующем окне.
— Ноль две десятых, — повторила норвежка. — Это стоит бессонной ночи?
— В нашем положении — да.
Джейд не стала спорить. Она знала этот взгляд — сосредоточенный, почти одержимый. Гречанка работала с той же интенсивностью, что и Лиам, но по-другому. Инженер сублимировал страх в физический труд: ремонт, настройку, тестирование. Навигатор сублимировала его в цифры. Для неё каждая сотая процента была победой над хаосом.
— Расскажешь на общем собрании, — сказала женщина. — Через час. Конференц-зал.
София кивнула, не отрываясь от экрана.
Лиам и Анника пришли в конференц-зал последними — и это было на них не похоже. Обычно инженер и техник появлялись первыми, уже с готовыми схемами и расчётами, но сегодня они задержались, по их лицам было видно — не просто так.
— Прошу прощения за опоздание, — выдохнул Чен, плюхаясь в кресло и машинально потирая плечо. — Проводили диагностику маршевых двигателей. Второй контур охлаждения показал отклонение в ноль три процента от нормы.
— Это критично? — спросила Мара.
— Пока нет, но если отклонение будет расти, может стать проблемой при манёвре. Мы с Анникой предлагаем заменить фильтры охлаждающей жидкости, займёт около двух недель.
— Две недели, — задумчиво произнесла Джейд. — У нас есть запас по времени?
— Да, — ответила Камара, не поднимая глаз от планшета. — До ближайшего окна пятьдесят два дня. Следующее через восемьдесят семь. Мы можем использовать четвёртое окно для тестового включения двигателей, а пятое уже для полноценного манёвра.
— Тогда решено, — кивнула норвежка. — Лиам, Анника — замена фильтров. София — продолжай моделирование. Джаспер...
Она повернулась к связисту, который сидел в углу и что-то чертил в своём планшете, время от времени потирая переносицу.
— Джаспер, что у тебя по внешнему мониторингу?
— Аккреционный диск нестабилен, — ответил австралиец и подняв голову, развенул голограмму. — В третьем и пятом секторах наблюдаются колебания плотности. Это может повлиять на гравитационное поле в ближайшие окна. Я записал все данные и передал Софии.
— Принято, — сказала гречанка, всё так же не отвлекаясь от своей работы. — Я уже учла это в сорок третьей модели.
— А что насчёт сигналов извне? — спросила Мара.
Джаспер покачал головой.
— Ничего. Эфир пуст. Только эхо наших собственных передатчиков. Мы одни, — пожал тот плечами.
В зале повисла тишина. Эту фразу они слышали уже много раз за прошедший год, но каждый раз она звучала как приговор. Мы одни. Во всей Вселенной. Только мы и чёрная дыра.
— Хорошо, — кивнула Джейд, нарушая молчание. — Значит, рассчитываем только на себя.
Карим, сидевший напротив, подался вперёд и сложил руки на столе.
— Мара, прежде чем мы перейдём к техническим деталям, я хотел бы поднять вопрос о моральном состоянии экипажа.
— Слушаю.
— За последний месяц я провёл повторное обследование. Данные... не очень, — доктор вывел на общий экран несколько графиков. — Уровень тревожности вырос на пятнадцать процентов по сравнению с началом года. Случаи нарушения сна на двадцать процентов. У троих членов экипажа наблюдаются признаки клинической депрессии. Маркус Вебер, ты знаешь, на седативных, но они помогают не так, как хотелось бы и ещё... — он замялся, провёл ладонью по бороде.
— Что? — спросила норвежка.
— У двоих членов экипажа я зафиксировал пассивные суицидальные мысли. Они не планируют ничего конкретного, но мысли о смерти как об избавлении присутствуют.
Тишина в зале стала почти осязаемой. Лиам опустил глаза и принялся разглядывать свои руки. София замерла, не донеся пальцы до сенсорной панели. Джаспер перестал чертить в планшете и посмотрел на Карима долгим, тяжёлым взглядом.
— Кто именно? — спросила Мара.
— Ты знаешь, что я не могу раскрывать имена без согласия пациентов, — Амин покачал головой. — Я работаю с ними. Пока ситуация под контролем, однако это тревожный звонок. Очень тревожный.
Женщина медленно кивнула.
— Что ты предлагаешь?
— Усилить психологическую поддержку. Групповые сеансы — раз в неделю. Индивидуальные — по запросу, но я бы рекомендовал обязательный минимум для всех, — врач помолчал и посмотрел прямо на Мару. — И ещё, людям нужна надежда. Не просто цифры и протоколы. Им нужно что-то, во что они могут верить, что-то, ради чего стоит бороться. Я не знаю, что именно, но без этого мы можем не дотянуть даже до манёвра.
Остаток дня Джейд провела, обходя корабль. Это был её ритуал — она выработала его ещё в первые месяцы после катастрофы. Каждые несколько дней Мара проходила через все палубы «Авроры», от мостика до грузовых трюмов: проверяла, разговаривала с людьми, просто ощущала корабль. Торрес делал то же самое, и она переняла эту привычку у него, даже не осознавая этого.
Первая палуба: мостик, конференц-зал, каюты офицерского состава. Всё в порядке.
Вторая палуба: гидропонный сад, медицинский отсек, кают-компания. В саду норвежка задержалась — проверила новые ростки помидоров, которые Элис высадила месяц назад вместе с Анникой. Они проросли — тонкие, бледные, но живые. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.
Третья палуба: жилые отсеки экипажа. Здесь обитали те семнадцать человек, которые не входили в офицерский состав: техники, операторы, специалисты. Женщина постучалась в несколько дверей, перекинулась парой слов, спросила о самочувствии. Ответы были стандартными: «нормально», «держимся», «всё в порядке». Только вот она видела тени под глазами, слышала напряжение в их голосах. Люди устали. Люди боялись.
Четвёртая палуба: медицинский отсек, изолятор, склад медикаментов. Здесь Карим разбирал результаты последних анализов, низко склонившись над терминалом. Мара заглянула к нему, но не стала мешать — он был погружён в работу и даже не заметил её.