- -
- 100%
- +
Ненормально нормальный
Содержание
Вводный манифест
Стресс яслей
Морды в зеленке
Моя мама – Фани Каплан
Фурманова 225
Корабль
Орнамент
Все зависит от воспитания и воспитателя
Mauvais ton и бутсы
Наш Оруэлл, ведомственный размах и огороды
Paranoid forever!
Слово пацана
Бэнц
Вигвам, как повод для анализа
Со слов очевидца
Войткевичу по факту просмотра груз 200
The Christianity Today, погремушки и пророчество
Intro to my gonzo-journalism или принимать по указанию командира
Чистилище, мост и последняя ночь
Открытие парашютного сезона
Едва жив
Сущности Алтын-Орды
Иван-царевич
СИ-1
Воробьи жирнее
Здание-бастард
Щещенаццать лет
О шкурах таксиста и пассажира
ВВОДНЫЙ МАНИФЕСТ
Прежде чем вы откроете эту книгу, стоит честно предупредить: перед вами не сборник рассказов, не автобиография, не архив наблюдений и уж точно не «литературный проект». Это – акт фиксации того, чем обычно стараются не «наследить». И если вам покажется, что автор слишком откровенен, слишком резок или слишком уверен в своих выводах – значит, вы на правильной странице.
Мы живём в эпоху, где нормальность стала муляжом, которым машут как удостоверением. Тут каждый второй строит из себя эталон стабильности, а каждый третий учит остальных, как правильно жить, вращая пустой компас. Но под всей этой вымученной правильностью лежит то, что действительно движет людьми – нелепое, травматичное, смешное, необработанное.
Мир, в котором мы живём, – это царство утаённых деталей. И мне нравится принципиально не утаивать их. Не потому, что люблю скандал и эпатаж. Не потому, что хочу кого-то разоблачить. А из-за того, что в честности есть единственный доступный нам способ сопротивления. Если я не скажу, то скажет кто-то другой, но хуже, фальшивее, декоративнее. Если я не зафиксирую – это исчезнет, и никто не сможет доказать, что оно было в этой симуляции.
Если я не зароюсь в память руками, – останется только официальная версия, а официальные версии всегда врут по инерции. Поэтому – да, эта книга начинается с манифеста. Потому что эти тексты не ради искусства. Я записываю их, чтобы наследить своим включенным наблюдением, которое, вероятно никто не хочет слышать/читать, но все – чувствуют позвоночниками. Ради тех, кто вырос между провалами эпох, оброс шрамами и семейной педагогикой, живёт в городе, где архитектура воспитывает сильнее, чем школы, и несёт в себе ту самую тихую ярость, которую приличное общество предпочитает прятать под салфетку и сукно.
«Ненормально нормальный» – это первый том серии. И я подчёркиваю: Ненормально нормальный. Потому что здесь всё устроено именно так: травма соседствует с юмором, жесткость – с нежностью, а абсурд – с попытками выживания. В этом городе и в этой стране всё всегда происходит «как обычно», хотя никто уже не может объяснить, что такое «обычно». Перед вами – карты местности, которую я исследовал всю жизнь и призмы алматинской марки: дворовые мифологии, семейные динамики, глубинные течения ментальности, воспоминания, которые давят сильнее реальности, и последствия, которые стонут от нагрузки, в стремлениях не сломаться.
Мне говорят: «Ты пишешь слишком резко». Но я просто пишу без косметики. Я не обязан сглаживать углы, если жизнь сама по себе – конструкция, где всё держится на торчащих шурупах и «сварке» проволокой. И да, за этой книгой последует том «Kazakhsta Paradise». Название может звучать как рекламный слоган туроператора. Если в первой книге я вскрываю механизмы подоплек, то во втором вы увидите что из них выросло. Это будет Казахский рай. Это – не языковая шалость, перекликающаяся с gangsta. Речь не криминальных средах или романтике подполья. Игра слов «Kazakhsta» –не про бандитов, а про созданный из осколков реальности мир – «живи, как сможешь», «добывай, чем придется» или «надежда – валюта которую никто не принимает».
СТРЕСС ЯСЛЕЙ
Есть два мира – пропагандистский и реальный. Реальный делится на наше пребывание в семье и среду вокруг нас, которая едва ли может быть названа благоприятной. Пропаганда же в свою очередь это – чьим-то интересам угодное и навязываемое мнение о форматах, характеристиках и качествах внешней среды вокруг нас. Она редко гармонирует (или гармоняет) с персональным видением действительности. А, по факту, руководствуясь социализацией, разрушает и отвлекает личность первичной семейной среды и уводит в лабиринты «And now we are fighting again, and the heart is trembling within…»
Случается, что вижу в сети постановочные фото из середины прошлого века о счастье пребывания в яслях и детских садах. О благополучии совейской эпохи и о природном профессионализме добрейшего из добрейших – персонала. Акцент в картинках пропагандистского уровня делался на здоровье и том, что в детских яслях той эпохи невозможно было заболеть и все росли жизнерадостными и здоровыми крепышами в тотальном закаливании и заботе.
Но, ведь я сам помню, ни хрена никто там здоровыми не был! Помню с яслей! И условия были при такой картинке удручающие. Чалился там я с 10 до 18 месяцев. Врезалось в память то, что я в ограде группового манежа с клеёнкой на его дне сторонюсь обоссавшихся и обосравшихся детей, прижимаясь к одному из углов яслей. Нянечкам было в течение дня безразлично такое состояние детей. Мне было холодно потому что они все время проветривали, даже тоскливой зимой раскрывая окна. Полагаю, чтобы родители, приходящие за детьми не задавали вопросов о тотальной вони. Уборка и протирание клеенки яслей проводилось только перед приходом родителей за детьми.
Это действительно был стресс, врезающийся в память: когда ты из семьи попадаешь в разноликое и, мягко говоря, неопрятное общество с неизвестными грубыми или в лучшем случае безразличными взрослыми, а также в группу сверстников, еще в состоянии овощей – с пустыми не осознанными гримасами на лицах. Со всей их беспомощностью и с потоками желто-зеленых соплей, слюны и в океане прочих продуктов жизнедеятельности.
Необходимо обратить внимание на верный признак постановочных снимков – игрушки и погремушки! Их на холодной голой, мокрой, и по больничному зеленой с разводами клеенке никогда не было. Много позже – лишь в детском саду игрушки выдавались детям для групповых фотоснимков. А, тогда в яслях врезалась в память тусклая лампочка без плафона висящая где-то поодаль в комнате, между групповыми манежами. Такой свет я наблюдал в 42 года в Алматинском городсеом СИЗО, когда упал туда на время следствия. Параллель тоскливая и стрессовая, запоминающаяся навсегда со столь младого возраста.
МОРДЫ В ЗЕЛЕНКЕ
Нам было года по три. И, чалились мы в сопредельных детских садах, которые были разделены лишь забором из сетки-рабицы. Мы и они. Мы видели их, они видели нас. И у нас, и у них пространство перед забором было засыпано крупным гравием. Это – такие камни почти одинакового размера в 4-5см. И нашим общим естественным развлечением было бросать их друг в друга. Мы были удачливы, и каждый день выигрывали и выбивали их из строя. У нас была тактика, у них неосмысленные взгляды. У нас азарт, у них обида. У нас каждый день розовые щеки, у них морды в зеленке или лбы в лейкопластырем.
МОЯ МАМА – ФАНИ КАПЛАН
Когда мне было очень мало лет – где-то в 1976 году. Мама меня каждое утро в одно и то же время по секундам водила в детский сад на Хаджи Мукана в Алматы. Мы просыпались с первыми звуками совейского гимна и к 7.40 должны были быть в детском саду. Мама работала верстальщицей горячим набором в Издательстве ЦК КП Казахстана и опаздывать с пропускной системой ей никак нельзя было ни на секунду.
Жили мы в каркасно-камышитовой двухэтажке-хрущевке в локации напротив будущего Рамстора, когда ни им, ни Самалами еще не пахло даже намеками. И путь наш проходил каждое утро через пересечение улиц Фурманова-Аль-Фараби. Тогда проспект Аль-Фараби лишь упирался в Фурманова и на том Т-образном перекрестке была железная конструкция по типу урбанистических крыльев советского кроя. На одном крыле – «до Медео 16км», на другом «до Аэропорта 28км». В 7.30 мы с мамой ежедневно переходили этот перекресток секунда в секунду. В это же время всегда проезжал кортеж Кунаева. Нас несколько раз фотографировали в разные дни кто-то из машин сопровождения, на что я обращал внимание мамы. А потом почему-то мою маму сняли с очереди на квартиру. А в комуналку, где мы жили стал наведываться участковый в компании с постовыми. Мама тогда думала, что это по поводу моего отца. К тому времени он, как пять лет освободился после четырех лет отсидки за сопротивление властям. И вроде бы это было как-то естественно. Но почему-то вопросы были адресованы в основном маме.
В начале 90х мама верстала для какой-то центральной газеты мемуары или интервью отстраненного тогда уже политика Кунаева, где ему задавали вопрос: «На вашу жизнь когда-либо кто-либо покушался?». На это он ответил: «Была некая «Фани Каплан с ребенком», но в последующем моя служба охраны разобралась и было установлено, что это рядовая семья, каких много было тогда в СССР». После той службы охраны, которая «разобралась», наша семья продолжила еще пять лет жить в коммуналке. Каждый год следовала пролонгация очереди на жилье. И то, что моя мама заслужила, мы получили лишь в 1981 году немногим лучше черновой отделки.
В 1983 году, когда Константин Черненко был во власти, моей маме довелось что-то верстать согласно идеологической повестке того времени, где упоминался он неоднократно. По тексту несколько раз маме приходилось переносить – «К.У.Чер-ненко». И вот за этого «кучера» моей родительнице тоже перепало выговорами и порицаниями на нескольких собраниях с отстранениями от тогдашних ништяков по профсоюзной линии и всяких очередей на товары повышенного спроса.
В марте 1985 года я с воспалением легких лежал в детской больнице на Университетской улице, проведывать меня с передачкой пришел папа. Тогда он мне тихо на ухо сказал: «Черненко помер. Ты никому не говори! Мама верстает сегодня это сообщение на завтра. Завтра и объявят». А я, довольный обретением зеленых апельсинов, которые поставлялись из Грузии даже и не вспомнил об этом факте в тот день. И лишь на следующий при официальном объявлении и заводских гудках на весь город мне пришла мысль: «Я же никому ничего не сказал! Я молодец!».
ФУРМАНОВА 225
У нас во дворе на Фурманова 225 в конце 70х начале 80х был сарай барачного типа, разделенный на отсеки, выделенные для нужд каждой квартиры и коммуналки. В каждом отсеке был подпол и антресоли под шиферной настланной крышей.
Дед моего дружка Андрея – дядя Миша, потачал и чинил обувь в таком отсеке. Но приложиться к бутылке всегда был не прочь. Одна бабка из соседнего дома как-то заказала ему сшить тапочки. Он их сшил подшофе. Добротные зеленые тапочки ручной работы, только на одну ногу. Ох и верещала потом эта бабка на все наши дворы понося «алкашом» дядю Мишу.
КОРАБЛЬ
Когда-то давно, в детстве, мы отцом любили в самую жару, выкладывать одеялом пол балкона и ночевать на открытом воздухе. Атмосфера была тогда чистой и без выхлопов. Т.к. мало, кто себе мог позволить автомобиль. А звезды были яркими и близкими. На пятом этаже нашей квартиры на Маркова было весьма комфортно наслаждаться теплом бетона, который дом отдавал до самого утра.
Тогда еще не было углового дома и был виден этот восхитительный закат. Но, угол был вовсе иной, чем сейчас изображают фотографы, работающие по алматинским закатам. Да и, солнце было процентов на пятнадцать крупнее. А, когда на 180° вокруг висели полоской над гортзонтом облака, оставляя небольшой просвет между собой и поверхностью степи, получалась интересная картина.
В финале солнечного дня видна была нижняя половина «сырной головки» солнца. И светило наше, из-за такого ракурса становилось кораблем, из которого ровно по середине торчали две трубы ТЭЦ-2. Сейчас этого зрелища нет из-за углового дома, в котором в последние советские годы было трансагенство, а в буйные 90е – офис «Азия Дауысы».
ОРНАМЕНТ
Очень много лет назад, в начальной школе довелось мне сидеть за одной партой с одним «художнегом» от слова – «худо». У него единственного в классе были перьевые ручки с незапамятных времен пипеточной системы. Возможно, они были трофейными, судя по их ветхости. Потому что всегда текли. Но, это, по его мнению, отнюдь не было недостатком. Руки одноклассника были все время в чернильных пятнах. И он всегда рисовал баб с раздвинутыми ногами и большими сиськами. Именно таких, каких их части представляют городские декораторы и каких рисовали в ранних 80х стихийные художники в сортирах около бараков, на заборах или в злачных местах неподалеку от школ. Бабы постоянно раздвигали ноги и манили предрасположением своих лобковых ёршиков.
Когда акимом Алматы был Байбек и все его материли за скульптуру белки, мне приходится кататься нет-нет по предновогодней улице Тимирязева. И, в связи с этим декором развешенным под его руководством ассоциации у меня возникали из глубокого школьного детства по поводу недорисованных баб на орнаментальных иллюминациях. С этими бабами рядом обязательно должны были быть и жирные синие или сиреневые кляксы.
ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ ВОСПИТАНИЯ И ВОСПИТАТЕЛЯ
У нас была физичка в школе. Сама из детдома периода войны, хотя ко времени школьного сюжета она была женой действующего директора АЗТМ (Алматинский Завод Тяжелого машиностроения). И важная от этого. Очень резкая и грубая до хамства с детьми и их родителями. Позволяла себе бить детей линейкой. Конечно, не насмерть забивала. Это выглядело, как замах на рубль, а удар на копейку. Но сам факт такого поведения создавал ей гадкий и пугающий имидж. Да и не о ней здесь пойдет речь. А о ее то ли племяннике, то ли в какой-то другой степени родственнике, которого она пригласила не урок, чтобы он провел классный час (была такая дисциплина-отдушина).
Сам этот родственник скорее всего армейским чекистом был и служил тогда в Монголии. А приехал в Алма-Ату в отпуск. И вот, физичка привела его, чтобы он рассказал о чудесах и житье-бытье монголов. Ее интерес понятен был – что-то из второй степени моей системы ксенофобного недуга: «слушайте его и услышите какой уродливо смешной чучмекский монгольский народ…».
Мы – дети, в принципе, уже готовы были смеяться над «монгольским умыванием» с застывающим бараньим жиром с какими-то травяными добавками, финальным вечернего скатывания сего «крема» с кожи вместе с грязью и отмершим эпителием. Но, надо отдать должное чекисту, что он, несмотря на ряд иронично изложенных культурных отличий, которые вызывали удивление, обратил наше внимание на то, что это единственно возможный способ поддержания должной гигиены в условиях монгольской буранной зимы.
Там использовать воду для умывания в холодной юрте – смерти подобно. Очень холодно, вода на вес золота, а также необходимы дополнительные ресурсы для ее разогрева. И рассказывал он это детально с пониманием вопроса, зная и, показывая тем самым нам, то, что не все смешное и чуждое таким является.
MAUVAIS TON И БУТСЫ
Однажды где-то во второй четверти 80х, в 92й школе, где я тогда учился, случилась ситуация с одной девочкой-турчанкой. На волне популярности спортивной обуви ADIDAS в ранние 80е, и длившимся вслед за этим шлейфом до середины того десятилетия, она пришла в школу в новеньких футбольных бутсах. В коричневом типичном школьном платье с черным фартуком-передником и в бутсах!
Это было навеяно тотальным стремлением всех заполучить вожделенную обувь – тот самый ленинградский Адидас. Те, появившиеся тогда бутсы, если не обращать внимание на шипы на подошве, да и саму не гнущуюся пластиковую подошву с впаянным металическим супинатором, выглядели, конечно, внушительно и имели все атрибуты марки – эмблему и полоски. Но это было – mauvais ton ходить в них в школе по деревянному полу даже в том 1984 году. К тому же, несколько классов той школы были закреплены за СКА-12 – алматинский филиал общесоюзного спортивного клуба армии, где активно культивировалась футболофилия.
Представьте себе ту бедную девочку, которая, полагала, что это модно и фантастически передовой посыл/веяние/тренд. Очевидно было, что она убедила своих пожилых родителей, посвятивших всю свою жизнь нелегкому коллективному труду в яблоневых садах совхоза Горный Гигант, в том, что бутсы с адидасовскими лепестками на пятке и лампасами с зигзаговыми краями по бокам – именно то, что поднимет ее статусное реноме на качественно новый уровень не только в ее классе, но и во всей школе!
Вероятно, по ее мнению, в ситуации тотального дефицита надеть на ноги бутсы было то же самое, что носить ленинградский Адидас из голубой кожи! В первое же утро, пройдя на сквозь строй слоняющихся школьников у пионерской комнаты, в сторону кабинета истории и, получив свою порцию насмешливых взглядов от футболистов на пару-тройку классов старше, она столкнулась с культурным шоком.
Представьте себе потрясение какой-нибудь юной доморощенной Алисы Селезневой из гипотетичнского тагильского дома пионеров, дочку какого-нибудь народного депутата сталевара, которая впервые поняла, что пионерский галстук и пионерский значок совсем не то, что нужно дарить какой-нибудь звезде чарлидинга – Sheila Smith при первой поездке по обмену в Бостон. Да к тому же, ее кудряшки, по которым сходят с ума все мальчики тагильской школы совсем не то, чем можно конкурировать на танцполе с Sheila.
А с той турецкой девочкой случилось намного хуже. Она, чувствуя насмешливые взгляды первые пару уроков, не могла понять, что происходит. Сверстники открыто насмехались, но, не говоря и не тыкая пальцами, как это бывало с другими «сюрпризами», т.к. над девочкой всегда плыла ремарка, что за ней стоят ее старшие смелые турецкие братья. Даже возмещая насмешникам по хребту портфелем, девочка все больше и больше становилась центральным событием и объектом буллинга за ее спиной. Выдавленные шариковой ручкой из бумаги рожки и затем приложенные на голову той девочке, кем-то, из числа заточившихся на нее за портфели анонимных балбесов, довершили картину. С ними она ходила всю первую десятиминутную перемену. Она не бегала и рожки вполне себе держались на голове, запутавшись своим основание в волнистых волосах, вылезавших из невидимок и резинки.
До тех пор пока кто-то не объяснил ее старшим братьям суть моветона, она ходила в этой среде буллинга, утопая в своей беспомощности еще и следующую перемену, выстукивая шипами бутс и не понимая, что происходит и почему весь мир отвернулся от нее.
Нарисовавшиеся не в свою смену братья, пытались перекинуться с ней, не устраивая шоу. Но, девочка была закаленная и, вероятно, – любимицей в семье, с большими карими глазами и пышной копной, упитанная, вероятно, вскормленная не на покупных сливках. Сломить ее намерение щеголять в бутсах не удалось, но их участие еще более усугубило ее протест ко всей окружающей действительности.
И, по всей вероятности, ее отправили домой уже участливые учителя, молчаливо вникнув в ситуацию. Фриков советское низовое общество, гнездом которого была школа, не любило больше, чем их не любили пропагандисты советского образа жизни и тюремная среда. Даже если фриками становились по незнанию, гнобили их безжалостно по любому мало-мальски представляющемуся поводу. Тон, тренды и fashion складывались и распространялись стихийно, но под невидимой рукой контекста. Среда была вязкой массой и любой фрик по природе или недоразумению тонул в ней безвозвратно, обрастая полипами сУда и разборками в кровавые сопли, если находились протестующие из числа мальчишеской среды.
На следующий день все ждали ее, чтобы посмотреть, в чем она пришла в очередной раз. Но, пришла она в другой уже заурядной школьной обуви и фрика не стало. Тогда порой можно было встретить переделки тех бутс в кросовки. Но, даже по тем убогим временам это смотрелось тоскливо и печально. Обнять и плакать.
Иллюстрация: современные trail shoes (не бутсы) из одного обувного магазина в Алматы. Сейчас это один из трендов. В прежние годы такой изыск сразу был бы не понят.
НАШ ОРУЭЛЛ, ВЕДОМСТВЕННЫЙ РАЗМАХ И ОГОРОДЫ
Пневмопочта была в издательстве ЦК КП Казахстана. Интересно было на протяжении 70х -80х наблюдать, как из цеха верстки отпечатанные оттиски с гранок отправлялись к корректорам в здание редакций. «1984й» Джорджа Оуэлла отдыхал в сторонке.
Запах типографской краски, страшные гильотины, выпускающие редактора с карандашами за ухом, телефоны выделенной спецсвязи без телефонных дисков, патронные ящики под верстальными станками с ошибочными свинцовыми строками, в которых я, будучи ребенком, выискивал интересные варианты шрифтов и клише, специальная моющая паста, вытирание рук после мытья газетной бумагой, столовая и талоны на питание, навесной мост-переход между газетным цехом офсетной печати и наборным и многое другое – все это было Оруэллом моего детства.
В типографии был установлен ГДРовский двухэтажный станок, который способен был обеспечивать печатной продукцией информационного и пропагандистского характера на случай войны и оккупации врагом западных областей СССР – территорию от Уральского хребта до Дальнего Востока. Евразия победила бы Океанию, даже несмотря на постоянные землетрясения, которые учинялись бы Истазией посредствам тектонической трансляции волн от ядерных взрывов на полигоне Лоб-Нор в сторону Алматы.
Мама моя работала в этом издательстве, папа там тоже какое-то время проработал. Работали тетя, дядя и прочие двоюродные родственники. У меня там детство прошло среди верстальных станков и ленотипов, этажей и лабиринтов, когда мне доводилось после школы ждать маму, чтобы потом вместе пойти куда-нибудь. Я помню, как пользоваться пневмопочтой. И, да, было молоко. Его давали за вредность. Два талона на молоко можно было поменять на пакет сливок. А еще помимо бобины газетной бумаги в полторы тонны и отрываемого от нее куска для вытирания рук в туалете там висело вафельное полотенце на валах с закольцованным полотном на 6-7 метров.
В наборном цехе стоял запах типографской краски и свинца. На этаж ниже – в цинкографии запах пугал своей нейтральностью. Там вообще было опасно находиться из-за наличия испарений от кислот. Самый душевный запах стоял в подъезде типографии с центрального входа от Зеленого Базара. Там пахло дорогим деревом от перил и зеленым дорогучим сукном, обрамляющим витрины с грамотами и призами, которые завоевало ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК КП КАЗАХСТАНА на республиканских и союзных социалистических и спортивных соревнованиях. Прикольно было также и в ДК «ПОЛИГРАФИСТ», где пахло театром и эстрадой. Там проводили елки для детей, грели подарками на Новый Год, а позже крутили дискотеки.
Входящее в комплекс здание редакций было монументальным и светлым, передовым и вместительным. Запах в нем был ведомственный, а воздух в отличие от маслянного типографского был сухим и местами накуренным. Но, стоило «партизанскими тропами» нырнуть в лестничный переход к типографии и все становилось родным и знакомым: ответсеки, наборщики, линотиписты, гильотинщики, наладчики, мастера, профработники, редактора, дежреды, курьеры, станки, линотипы и резаки, краска, бумага и фотонабор.
Отдельным мирком был навесной переход между типографией и газетным цехом. Там росли тропические растения и сразу за ним располагалась столовая, в которой можно было пожрать от пуза на талоны или за смешные деньги, даже для коммунистического прошлого. Во всем этом лабиринте зданий и функционала их обитателей была мощь! Такой степени организации я сейчас не вижу ни в одной организации в Алматы. И цели сейчас приземленные и ничтожные. Нет ведомственного размаха.
В этой, одной из крупнейших на тот момент организации профсоюз не зря ел свой хлеб. Люди без материально-финансового достатка и состоятельности, да и вообще любой работник, могли по профсоюзной линии получить в сезонное пользование огород в 30 км от города. При этом, осуществлялось транспортное обеспечение на весенний период посадок и осенний сбор урожая. Все собирались у типографии с лопатами и граблями. Подъезжали несколько бортовых ЗиЛов со скамейками. И все благополучно добирались до Жаналыка. Там по грунтовкам людей довозили до поля между оросительными каналами и речкой.