Высшие. Из праха и клятв

Пролог

Щеку царапает сухая земля. Я заставляю глаза сфокусироваться и делаю вдох. Пыль попадает в рот, оседает в сухом горле, я не могу остановить кашель. Боль в боку становится невыносимой. Мне хочется выть, но я только ещё сильнее стискиваю челюсть. Пусть лучше зубы раскрошатся, чем он увидит мою слабость. Адреналин гонит кровь по венам, и она брызжет из раны. По ощущениям задета печень или что-то не менее важное. Он стоит передо мной. В руке один из тех мечей, которыми пользуются Боги, чтобы убивать нас. И сейчас моя кровь капает с лезвия. Мелкие камешки хрустят под его сапогами, когда Бог подходит ближе. Я вытягиваю руку в сторону своего кинжала, но он лежит слишком далеко. Это мой конец.

Как бы ни старалась, я не могу сдержать стон боли, когда медленно приподнимаюсь, затем сажусь на колени. Я встречу свою смерть, если не стоя, то хотя бы с высоко поднятой головой. Дыхание сбивается даже от малейшего движения, а в глазах начинает темнеть. Я не даю себе отключиться. Палящее солнце спряталось за облака, и больше не светит в глаза. Теперь я могу разглядеть красивое лицо Бога. Он ждёт, пока я выпрямлюсь. Мгновение мы просто смотрим друг на друга — победитель и побеждённый. Я всё же улыбаюсь краешком губ, когда отмечаю на Боге все травмы, нанесённые мной: сломанный нос, глубокие порезы на руках, рана в плече и бедре, но я была недостаточно быстрой, и сегодня это стоит мне жизни. В голове вдруг возникает желание откусить ему нос и выцарапать глаза цвета шоколада.

— Ты боишься смерти? — спрашивает он.

Я не спешу отвечать. Внезапный горячий ветер раскачивает редкие сухие кустики вокруг нас. Солнечные лучи обжигают плечи, но, несмотря на жару в проклятой пустыне, я не могу унять дрожь. Далеко за спиной Бога белеют верхушки гор. Я прикрываю глаза, представляя блаженную прохладу горных долин и быстрых ручейков. Я была так близка к тому, чтобы уничтожить этот мир. Что меня ждёт, когда Бог наконец-то меня убьёт? Создали ли для нас место, что люди называют раем?

Кровь засохла на губах, я медленно открываю рот, но вместо ответа плюю красной слюной в ноги Богу. Как я и ожидала, в ответ он ударяет меня наотмашь. Колоссальными усилиями я заставляю тело держаться прямо, а не упасть набок, но от удара голову занесло в сторону. Во рту вновь набирается солёная слюна. Я не тороплюсь поворачиваться, сплёвываю кровь, а когда всё же возвращаю взгляд на ублюдка, на его лице нет ничего, кроме жестокого удовольствия. Бог наслаждается моей болью, но ведь у него есть причина, верно? Я хмыкаю и, игнорируя его предыдущий вопрос, задаю свой:

— Как её звали? — в сиплом звуке, что вырывается из глотки, я с трудом узнаю свой голос.

Теперь уже я наслаждаюсь болью на прекрасном лице.

— Заткнись, — сквозь зубы цедит Бог.

— Скажи, какого это — облажаться, а затем наблюдать, как наказывают других за твои неудачи?

К моему сожалению, Бог не даёт дальше наслаждаться его кривой физиономией. Он ударяет меня кулаком в лицо. В глазах забегали звёздочки, и в этот раз мне не удаётся удержать равновесие. Я падаю на землю. Не знаю, что было больнее — удар или падение. Я рычу, пытаюсь встать, но голова кружится ещё быстрее, лишая возможности сориентироваться.

— Надо отдать твоей девке должное, она не кричала, когда я её убивал.

Удар ботинком в живот на секунду заставил поверить, что пришёл мой конец, но невыносимая боль вернула меня в не менее невыносимую реальность.

— Закрой свою поганую пасть, — в бешенстве кричит Бог, но я только начала.

— Она молчала не потому, что была смелой, — я не успеваю договорить, второй удар ногой по тому же месту выбил из меня воздух. Кашель раздирает сухое горло. — А потому, что не хотела делать тебе больнее, — наконец заканчиваю я.

Крик Бога больше похож на звериный вой. Он хватает меня за плечи, заставляет подняться и притягивает к себе. Сквозь боль я ощущаю прохладу лезвия у себя на горле.

— Ну давай, — морщусь я. — Сделай то, что у тебя лучше всего получается. Продолжай убивать нас.

Проходит несколько долгих мгновений, я уверена, что Бог сейчас нанесёт последний удар, но его хватка слабеет. Он выпускает меня, и я снова шлёпаюсь на землю.

— Мы убиваем вас, а вы нас. В этом мы похожи, — цедит Бог. — Разница лишь в том, что я решил перестать быть рабом.

Я смотрю на него снизу вверх, глотая пыль. Сил не осталось даже на то, чтобы хмыкнуть в ответ или закатить глаза, а хотелось бы, ведь его слова — бред перелюбленного ребёнка. Боги никогда не были рабами, они — любимые младшие братья, решившие, что судьба должна им больше. В голове не укладывается, что они верят в то, будто мы с ними имеем одинаковый статус в этой вселенной.

— На сколько ты планируешь растянуть наше свидание? У меня и другие дела есть, — сжимая челюсть, говорю я и заставляю себя вновь сесть на колени.

— Ты вообще испытываешь страх? Какие-нибудь эмоции кроме кровожадного желания убивать?

— Сейчас только кровожадное желание убить тебя, — морщась от лучей солнца, я смотрю на Бога снизу вверх.

— Выглядишь не очень, — он кивает на раны.

— Ну твои кулаки и ботинки не особо делу помогают, — неряшливым жестом я указываю на кровоподтёки на своём лице.

Бог хмыкает, затем вдруг опускается ко мне, останавливая лицо так близко перед моим, что его длинные каштановые волосы щекочут руку, которую я прижимаю к ране, и заглядывает мне в глаза. Не будь я так слаба, я бы вцепилась в его глотку зубами.

— Я могу и без них, — Бог не шевельнулся, однако волна новой боли проходит через всё моё тело, словно по велению одной только мысли меня ударил его невидимый кулак прямо в бок.

Мне понадобилась секунда, чтобы понять, что пронзительный звук, раздирающий барабанные перепонки — мой крик. Я хочу упасть вперёд, но невидимая сила держит тело, не позволяя скрючиться на земле.

Через несколько секунд крики боли сменились рычанием:

— Пошёл ты! — плюю я. — Клянусь, если мы встретимся в следующей жизни… — боль не даёт договорить.

— Именно об этом нам и нужно поговорить, — от его ярости не осталось и следа.

В голосе теперь веет обжигающий холод, от которого становится не по себе. Лучше бы он продолжал меня избивать. Я пытаюсь разглядеть его лицо сквозь слёзы.

— Великая сила, у тебя все разговоры начинаются с тыканья мечами и избиений собеседника?

— Я даю тебе возможность выжить и прожить не одну жизнь, — Бог пропускает мои остроты мимо ушей.

Он кладёт оружие на землю и присаживается рядом. Мы оба понимаем, что у меня не осталось сил забрать меч и напасть. Я так устала от этой боли, что уже готова была поприветствовать смерть как старую подругу, но слова Бога не могли не посеять зерно надежды.

— Спасибо, конечно, но до того, как ты отрезал от меня кусок, мне и не требовалось твоё разрешение на выживание, — цежу я.

— Не преувеличивай, — он закатывает карие глаза. — Ты умираешь. Давай хоть сейчас не будем тратить время на саркастические комментарии, хорошо?

Всё же мои «саркастические комментарии» ему действуют на нервы. Хорошо. Мысленно я делаю себе пометку продолжать.

Бог протягивает руку, чтобы убрать прядь волос, прилипшую к моему мокрому лбу, за ухо. У меня начался предсмертный бред — это единственное объяснение, почему мне нравятся прикосновением своего убийцы.

— Спасёшь меня, а тебе что с этого?

Глаза Бога темнеют.

— Давай заключим сделку?

Глава 1

Я ковыряю ложкой котлету в тарелке. Уверена, что двое широкоплечих медбратьев неотрывно следят за каждым проглоченным куском, но от волнения не могу заставить себя есть. По напряжённым плечам мужчин у дверей сразу понятно, что они готовы отреагировать на любое наше движение, если оно покажется им опасным или подозрительным. Один из медбратьев встречается со мной глазами, и я поспешно опускаю взгляд в тарелку. Я вовсе не боюсь их, просто не хочу выделяться и дать повода подойти.

Молодой интерн в белом халате заходит в столовую и громко произносит моё имя, ища меня среди пациентов:

— Рада! — он снимает очки с носа.

Раздаётся звук отодвигающегося стула, когда я встаю из-за стола и поднимаю руку.

— Рада. Рада. Рада. — пожилая женщина справа от меня вдруг шепотом начинает повторять моё имя снова и снова.

Я толкаю её в плечо в надежде, что она перестанет, но это возымело обратный эффект. Женщина повышает голос, а остальные пациенты вокруг нас начинают шевелиться, будто волны в болоте после кинутого в него камня.

— Прекрати, — шепчу я ей, но безрезультатно.

— Рада! Рада! Рада! — женщина перешла на крик.

Медбратья у двери начинают двигаться к нам.

— Они идут сюда, — продолжаю шептать я. — Заткнись!

— Заткнись! Заткнись!

Женщина встаёт из-за стола, поднимает тарелку и швыряет её в сторону медбратьев. Тарелка пролетает через весь стол, пюре попадает в волосы молодого парня напротив меня. Тот начинает истошно кричать и вытаскивать еду. От спокойной обстановки не осталось и следа. Многие спешат отойти от нас в страхе, что и их посчитают замешанными в этом инциденте. Я тоже делаю шаг в сторону, чтобы уступить место медбратьям. Не церемонясь, они хватают зачинщицу беспорядка за руки и оттаскивают от стола. Она кричит и лягается, даже пытается укусить одного из них, но мужчины держат крепко. Я молча наблюдаю, как её тащат к выходу. Парень напротив продолжает что-то лихорадочно бормотать, роясь у себя в волосах.

— Молчи, — резко поворачиваюсь я к нему.

В голубом свете флуоресцентных ламп круги под его глазами кажутся особенно тёмными. Он смотрит на меня всего мгновение, но, кажется, понимает, что лучше сидеть с едой в волосах, нежели быть обколотым дурью.

Блять, неужели я выгляжу так же хреново, как и этот парень.

От этих мыслей меня отвлекает интерн, который всё ещё ждёт у дверей. Он не обращает никакого внимания на кричащую женщину, пока её тащат прочь из столовой.

— Рада, главврач ждёт вас, — громко произносит он.

Я резко выдыхаю, собираюсь с мыслями и направляюсь к выходу. Мне нужно показать себя с наилучшей стороны, убедить врача, что я вполне стабильна, не представляю опасности ни для себя, ни для окружающих, да и вообще пай-девочка. Я натягиваю улыбку, когда подхожу к молодому парню. Тот отвечает приветственным кивком и кроткой улыбкой, а затем подносит пропуск к считывающему устройству, раздаётся короткий высокий писк, и дверь открывается. Я выхожу, и мой вдох застревает в лёгких, когда вижу своего лечащего врача перед собой.

— Рада! — радостно говорит он, раскрывая руки, словно ждёт, что я брошусь к нему в объятия.

Конечно, он знает, что я никогда по своей воле не прикоснулась бы к нему. Тело отказывается двигаться, парализованное страхом. Если с медбратьями и остальным персоналом я всегда вежлива и не лезу на рожон, то Дориан Отай вгоняет меня в оцепенение, я могу лишь смотреть в пол и ждать, пока он уйдёт.

— Ты выглядишь расстроенной, — жалостливо протягивает Дориан, поднимая мою голову за подбородок.

Разглядывая меня, он кривит свои слишком пухлые губы в ухмылке. Мне потребовалось всё моё самообладание, чтобы не отпрянуть, когда врач прикоснулся ко мне. Дориан подходит так близко, что я чувствую его тёплое дыхание на своей щеке.

— Не переживай, он не разлучит нас, — шепчет врач прямо мне в ухо, чтобы интерн не услышал.

По коже пробежали мурашки.

Дориан сразу же делает шаг назад и заглядывает мне в глаза. Я всё так же молчу и стараюсь, чтобы лицо не выдало бурю внутри. Он поднимает руку и берёт мою косу, перекинутую через плечо. Вид моих белых волос в его руке вызывает противное чувство, словно на волосах останутся следы грязи, такой же чёрной, как и его гребаное сердце. Всем пациентам в больнице стригут волосы очень коротко, чтобы избежать нашествия вшей, но в мой первый день Дориан запретил всем медсёстрам прикасаться к моим волосам. За два года они отросли до середины спины, а врач никогда не упускает возможности потрогать их или даже понюхать. Его губы заблестели от слюны.

Больной мудак.

— Главврач ждёт, — напоминает нам интерн, прочистив горло.

— Я сам провожу Раду, — отвечает Дориан, не отрывая от меня глаз.

Мне хочется закричать, потребовать, чтобы интерн не оставлял меня с ним наедине, но я лишь сильнее сжимаю челюсть. Нельзя показывать эмоций, недовольство, страх, ведь моё относительное спокойствие в этой дыре зависит от лечащего врача. Раньше я сопротивлялась, не сдерживалась от точных, грубых замечаний в его сторону, тогда меня наказывали. Для всех остальных это были лишь радикальные меры, чтобы заглушить голоса в голове пациента с шизофренией, но я точно понимала, на что эти «процедуры» нацелены — сломать мою волю, заткнуть строптивую девку, дать возможность подонку быть «подонком». Ситуации не помогало ещё и то, что я действительно слышала голос в голове.

Пока мы идём по коридору, я пытаюсь не замечать руки Дориана на моей пояснице. Интересно, он действительно думает, что я хочу чувствовать его прикосновения, или он кончает от осознания, что доставляет мне неудобства? Как по мне, Дориан — главный кандидат на место в психушке, которой сам и заведует, и единственное, что не даёт мне слишком сожалеть по поводу того, что он не закрыт в этой дыре, это тот факт, что я буду закрыта вместе с ним.

Мы подходим к дверям кабинета, где обычно проходят индивидуальные встречи с психиатрами. Я делаю шаг вперёд и сама открываю дверь, торопясь избавиться от Дориана.

— Не шали, — протягивает он. От его сладкого тона мне хочется блевать.

Ничего не ответив, я захожу в кабинет. Тёплый свет, уютная обстановка расслабляют. Если бы не железные прутья на окнах, то я бы даже могла на секунду забыть, насколько моя жизнь глубоко в заднице.

— Здравствуй, Рада.

Главный врач сети психиатрических клиник, в одной из которых я оказалась и за которую мой отец оплачивает внушительный счёт каждый месяц, оказался молодым и на вид приятным мужчиной. Он сидит на одном из кресел посередине комнаты и указывает на такое же свободное кресло перед собой.

— Прошу, проходи, — он улыбается мне самой искренней улыбкой, которую я здесь видела.

Я киваю и присаживаюсь на краешек кресла напротив.

— Меня зовут Александр, — он представляется, кладя руку себе на грудь. — Я очень рад наконец с тобой пообщаться.

— Мне тоже очень приятно, — я зажимаю ладони между коленями.

— Как ты, скорее всего, знаешь, мы с твоим папой планируем перевести тебя в филиал поближе к твоему дому, — он заглядывает в свой блокнот. — Как ты на это смотришь?

Сердце слегка кольнуло, когда Александр упомянул о моём отце, голос которого я слышала в последний раз, когда он разговаривал с бригадой, увозившей меня сюда.

— В горах? — уточняю я местоположение новой клиники.

— Да, — кивает Александр.

— Мне бы очень этого хотелось, — я подаюсь чуть вперёд и улыбаюсь врачу.

— Эта клиника отличается лёгкой степенью контроля, — начинает объяснять врач. — Пациенты свободно передвигаются по всей территории клиники, а некоторые даже могут выходить в город.

Я киваю, слушая то, что уже давно знала. Я мечтала о переезде в эту клинику с самого первого дня здесь. Относительная свобода, медицинская помощь и полное избавление от лечащего врача и его пыток.

— Но ты понимаешь, что не все готовы переехать туда, — Александр смотрит на меня пристально, но его взгляд не давит. — Я наблюдал за тобой, читал все отчёты твоего лечащего врача, — он перелистывает несколько листков в своём блокноте. — У меня сложилось впечатление, что тебе намного лучше. Я бы хотел задать тебе несколько вопросов, если ты не против.

— Да, конечно, — отвечаю я, приготавливаясь врать, если потребуется.

— Как давно ты уже не слышишь голосов в голове? — начинает он с самого важного вопроса.

Примерно пятнадцать минут, если не считать сейчас.

— Давно, — я заставляю себя говорить чётко.

— Как ты думаешь, в этом помогли лекарства или процедуры?

— Лекарства, — я ответила слишком быстро, и мне кажется, что Александр смотрит на меня как-то подозрительно. — Но процедуры ускорили эффект, — добавляю я. — Думаю.

Александр быстро записывает что-то в своём блокноте и задаёт ещё несколько вопросов о моём самочувствии, распорядке дня, чем я занимаюсь и моих увлечениях, которые я приобрела в клинике. Если бы я могла, то сказала бы ему, что голос меня не покидал ни на минуту, но за два года я научилась уменьшать его громкость; процедуры, которыми меня подвергал Дориан, больше походили на средневековые пытки; а то, что я делаю звёздочки из полосок бумаги разного цвета, чтобы дни шли быстрее, нельзя назвать «увлечением». Но я молчу, киваю и снова притворяюсь, что всё прекрасно, ведь если я скажу правду о своём враче, мне вряд ли кто-то поверит. Я «больна», а Дориан потом превратит моё пребывание здесь в ад, меня не переведут в другую клинику, и я так и останусь в этой дыре навсегда.

Наша беседа растянулась примерно на сорок минут. Я прилежно отвечаю на все вопросы Александра, смеюсь над его шутками там, где нужно, понимающе киваю, когда нужно.

— Я очень рад, что наше лечение идёт тебе на пользу, — улыбается он, и его глаза превращаются в щелочки. — Прости, но я не могу не задать тебе последний вопрос. В каком-то смысле он один из самых важных, поэтому я оставил его напоследок.

— Конечно, — понимающе киваю я, облокотившись на спинку кресла и подтянув ноги в пижамных штанах к груди.

— Рада, расскажи мне о том дне, когда ты ещё была ребёнком, — лицо Александра заметно серьёзнеет. Сейчас на нём нет той беззаботной улыбки, она меняется на мину участия и понимания.

— Что вы хотите услышать? — я поднимаю голову, заставляя себя казаться уверенной.

— Что ты помнишь? Что случилось с твоей подругой?

— Я помню солнечный день. Она протягивает мне апельсин, потому что девчонки опрокинули мой поднос с обедом, — я смотрю на картину, висящую за спиной Александра, но не вижу, что на ней. Меня уносит в воспоминания о, возможно, одном из самых судьбоносных и ужасных дней в моей жизни. — Мне так хотелось есть. Я беру апельсин, наши пальцы соприкасаются, — я запинаюсь, потому что знаю, что настал момент для лжи.

— А что дальше? — Александр перемещается на край кресла, упираясь локтями в свои колени.

— А потом ей становится плохо, — я резко перевожу взгляд на врача. — Она падает. Кричит, но крики быстро стихают. Изо рта идёт пена. Она так тряслась… — я закрываю глаза, словно желая избавиться от этих страшных картинок, но знаю, что они никогда не покинут меня, даже в темноте.

— Почему твоей подруге стало плохо?

— Она болела, — я киваю, соглашаясь повторить слова, которые вдалбливали в мой мозг все врачи в этой клинике, которые хочет услышать Александр. Возможно, эти слова правдивые. — Она страдала эпилепсией, и у неё случился приступ.

Александр выдыхает и заметно расслабляется.

— Как ни прискорбно, но да, — грустно улыбается он. — Мне приятно слышать, что ты больше не винишь себя в этой трагедии.

— Конечно нет, — я грустно улыбаюсь ему в ответ и смотрю на свои руки. — Хотелось бы мне понять это раньше, тогда, может быть, я не начала слышать эти голоса.

— Никто не застрахован от таких потрясений. Твоя психика не смогла выдержать этой травмы, тогда она и дала трещину, со временем эта трещина пошла дальше. Что ж! — он громко закрывает блокнот и кладёт его на подлокотник кресла. — Думаю, что ты будешь прекрасно себя чувствовать в новой клинике!

Я отвыкла от ощущения счастья, и теперь тело будто не знает, что делать. Я улыбаюсь так широко, что щёки сразу же заныли от напряжения.

— Заезд каждую пятницу, — продолжает Александр. — Поэтому нам придётся подождать ещё несколько дней, но думаю, что ты не слишком расстроишься.

Я не расстроилась… Я вне себя! Но мне приходится вновь взять себя в руки, чтобы не показать своих чувств. В конце концов, по моей легенде я как минимум должна спокойно отреагировать на почти недельное пребывание в месте, которое помогло мне излечиться от чувства вины и шёпота в голове.

К моему облегчению, выйдя из кабинета Александра, меня встречает не Дориан, а интерн и провожает в общую комнату. Из-за плохой погоды вместо обычной послеобеденной прогулки всех собрали здесь. Кто-то из пациентов раскрашивает картинки за столами, другие играют в шахматы, заменяя потерявшиеся фигуры крышками или монетами, кто-то смотрит передачи по телевизору, которые я уже наизусть выучила. За спиной закрывается дверь. Я направляюсь прямиком на своё обычное место за столом, рядом с Еленой, девушкой моего возраста, которая в клинике находится намного дольше меня. Её чёрные волосы уже отросли, и скорее всего Елену скоро опять постригут. Девушка склонилась над бесцветной картинкой плюшевого медвежонка, старательно раскрашивая в ярко-красный цвет, не заходя за края.

— Ну как? — Елена поднимает на меня взгляд своих карих глаз.

— Ты первая, — я еле сдерживаюсь от того, чтобы не выложить подруге хорошие новости.

— Я еду! — шепчет Елена. Её лицо расплывается в улыбке.

— Я тоже! — я повторяю её улыбку.

В глазах подруги я вижу отражение собственной радости. Никому из нас не придётся оставаться в этом месте в одиночку. Я одобрительно толкаю её плечом, она отвечает мне тем же. Мы тихо смеёмся, не желая поднимать лишнего шума.

— О чём он тебя спрашивал? — интересуется Елена.

— Обычные вопросы, — я нарочито делаю голос скучающим. — Заставила ли адская скука этого места сдохнуть зверя в моей голове, или он всё ещё сидит там? Смирилась ли я со своим диагнозом, или до сих пор считаю, что причиной голосов является что-то сверхъестественное? Всё в таком духе. Ну, ты знаешь.

— Да, — кивает Елена. — Мои вопросы были похожими. Всё надеялся услышать, что я больше не верю в то, что Боги скоро явятся людям и начнётся конец света. Ощущала себя на самом важном экзамене в своей жизни, хоть и знала все правильные ответы.

Я смеюсь, прекрасно понимая, о чём говорит подруга.

После того как мне одобрили перевод в другую клинику, обычное расписание оставшегося дня кажется мне уже не таким скучным, зелёные стены не давят, а ужин в кои-то веки досолили. После еды я, как и большинство пациентов, иду в свою комнату для личного времени и приготовления ко сну. Подруга желает мне спокойной ночи и направляется в маленький храм при клинике вместе с небольшой горсткой тех, кто ждёт пришествия богов, считают себя мессиями, говорят со святыми или всё сразу, как Елена.

Одним из немногочисленных плюсов этого места — пациенты живут в своих комнатах одни, у каждого своя ванна, но есть и минусы — двери невозможно запереть. Вернувшись к себе, я первым делом беглым взглядом примечаю всё, что хочу забрать с собой в новую клинику. В общем-то таких вещей оказалось немного: дневник, который мне выдали здесь, плюшевого фиолетового дракона с дыркой на лапе и сборник сказок, которые читала мне мама в детстве. Никогда бы не подумала, что такие безделушки окажутся самым драгоценным моим сокровищем.

Час я трачу на то, чтобы нацарапать несколько строк в своём дневнике — задание психотерапевта на утренней групповой сессии. Мне не нравится рыться в своих чувствах. Кажется, что я заглядываю туда, куда не должна, бужу то, что должно оставаться в коматозе, ведь успокоить это мне стоит колоссальных усилий. Иногда случаются инциденты, подобные тому, что произошёл в детстве.

Это была случайность. Она была больна. Я не виновата.

Я захлопываю дневник и откидываю его на край кровати, когда уже не могу продолжать игнорировать ощущение падения в желудке. Тру виски в надежде, что это поможет избавиться от появляющейся головной боли, но безуспешно. Тогда я решаю принять душ. В ванной комнате вода идёт из лейки в потолке, чтобы мы не смогли воспользоваться соблазном и не использовать душевой шланг не по назначению… Я поворачиваю краны и жду, пока температура воды не станет идеальной, а затем встаю под искусственный дождь. Звук падающей на кафель воды заглушает звуки в коридорах, тревожные мысли, депрессию и усталость. Только здесь, закрыв глаза, я могу представить, что нахожусь в другом месте. Я стою под почти кипятком, пока подушечки пальцев не сморщатся, а кожа не порозовеет. Потом выхожу и сразу же надеваю тапочки. Вытираю запотевшее стекло и долго смотрю на своё отражение. Выступающие ключицы, впавшие щёки, тёмные круги под тусклыми зелёными глазами, белые пожухлые волосы. Я пытаюсь вспомнить, как я выглядела до того, как оказалась здесь, но не могу. Хотя я уверена, что не так паршиво, как сейчас. Кажется, я даже была привлекательной, но безвкусная еда, депрессивная обстановка и голос в голове сделали своё дело, и теперь из зеркала смотрит лишь тень прошлой меня. Я любила спорт, всегда отличалась хорошим крепким телосложением, но на том, чем они здесь кормят, далеко не пробежишь. Раньше меня радовали наряды, теперь у меня и шкафа своего нет, ведь одинаковую пижаму нам выдают каждый день, но я не особо расстраиваюсь. По крайней мере она скрывает измождённое тело.