Арт-пытка, или ГКП

08. Дальнейший обзор утопий

В различных утопиях есть еще один момент, который со временем волновал меня все больше, а именно вопрос о занятиях утопийцев. Может, вспомните, чем занимаются утопийцы непосредственно у Мора?

Эээ… нет, не вспомню. Но, кажется, они довольно весело проводят время. Крот.

Не сказал бы. Во-первых, утопиец обязан заниматься земледелием. По-вашему, это весело? Томский. каждый

Не знаю, не пробовал. Крот.

Я тоже. Но и это еще не все. Помимо земледелия утопиец обязан освоить еще одну сугубо общественно-полезную специальность: это или пряжа шерсти, или выделка льна, или ремесло каменщика, или рабочего по металлу и по дереву. Еще веселее, правда? Томский. каждый

Ну, работа ведь действительно необходимая: весело или невесело – это немного другой вопрос. Крот.

Не соглашусь, причем не соглашусь принципиально. В контексте утопии первичен именно вопрос о том, чем человек занимается , а вовсе не по необходимости. Зачем надо выдумывать утопию – чтобы выделывать в ней лен? Спасибо, не вдохновляет. Выделывать лен можно и в реальности. Томский. в идеале

Возможно. Но я, кажется, начинаю кое-что припоминать… Ведь утопийцы не занимаются общественно-обязательными делами свое время. Крот. всё

Да, вы правы, Мор хочет убедить нас, что на общественно-обязательные дела у утопийцев уходит по шесть часов в день, и что дела эти совсем не обременительны. А остальное время они занимаются некими расплывчатыми «науками», причем единицы вроде как даже освобождаются от общественно-обязательного труда – с тем, чтобы они могли всё свое время посвятить наукам. И это, по-моему, ключевой момент. Мор тем самым признает, что вот оно – подлинное дело, и что для совершения этого дела надо от всех прочих земледельных дел человека освободить. Но эта оговорка разрушает Утопию, размывает весь её смысл. Вообще, большинство утопий основано именно на этой идее: что общественно-полезный труд обязателен для каждого, но отнимает немного времени, а остальное время человек волен совершенствоваться в искусствах, науках, образовании и прочих прекрасных вещах. Шесть часов отпахал – и сиди себе, создавай теорию относительности. Впрочем, я немного забегаю вперед. Пока что мы определились с тем, что в «Утопии» Мора нет частной собственности, и что все утопийцы (за исключением исключений) обязаны по шесть часов в день шутя обрабатывать поля, а остальное время они с удовольствием занимаются науками. А как у них обстоит дело с литературой, не помните? Томский.

Точно не помню, но предположу, что как таковой литературы у них нет. Крот.

Да, складывается именно такое впечатление. Впрочем, литература у них появляется. Этот самый посетивший Утопию Рафаил Гитлодей привез им Платона, Аристотеля, Гомера, Софокла и некоторых прочих небесталанных товарищей. Но тогда у меня возникает логичный вопрос: что же это за Утопия такая, если утопийцы не могут создать литературы, которая прекрасно создается в реальности? Что толку, если ты идеальное общество построишь, а литературу при этом потеряешь? Где здесь идеал? И зачем тогда мне ехать в Утопию – лучше я поеду в Древнюю Грецию! Томский.

Как я уже сказал, представления современного человека о Древней Греции во многом прямо утопичны. Крот.

Согласен, но, как я уже вам и ответил – с той оговоркой, что имеются и основания для такого идеализирующего отношения. Но об этом нам еще тоже предстоит поговорить в самом скором времени. А пока что я продолжал знакомиться с утопиями. Что там у нас после Мора обычно читают? Томский.

Кампанеллу? Крот.

Верно. «Город солнца». Ну, прямо скажем, каких-то новых идей в этой утопии не высказано. Разве что обязательный для всех рабочий день сокращается до четырех часов, да еще всячески третируются сексуальные меньшинства. Где там этот отрывок? – он весьма характерен во многих отношениях. Вот, читаю: Томский.

«Тем же, кого уличат в содомии, делают выговор и заставляют в виде наказания два дня носить привешенные на шею башмаки в знак того, что они извратили естественный порядок, перевернув его вверх ногами. При повторном преступлении наказание увеличивается вплоть до смертной казни».

Ну великолепно же, правда? Прямо сразу бежать хочется из такого общества!

А вы…? Крот.

Вы хотите спросить – не гей ли я? Томский.

 Да. Я не был бы журналистом, если бы не спросил. Крот.

Пожалуй. Но вынужден вас разочаровать, я – не гей. При этом мне достаточно вспомнить об одном только Леонардо да Винчи и даже безотносительно вопроса о том, был ли он гомосексуалистом или не был – мне достаточно и того, что его в этом обвиняли. И я, как представлю себе общество, которое могло бы казнить Леонардо да Винчи, обвиненного в содомии и подумаю о том, что важнее: одна картина Леонардо или все это общество? Для меня ответ очевиден. Да гори оно пламенем – ваше общество, будь то реальное или идеальное! Опять-таки, представить себе Леонардо да Винчи по четыре часа в день отдающего скотоводству… но его дело – не пасти лошадей, а писать их! Хоть по десять часов в сутки – если потребуется. И я не понимаю – как этого можно не понимать! Томский.

09. Творческие безбожники

Не волнуйтесь так. Вы сейчас прямо взорветесь. Крот.

Да, иногда я завожусь, ничего не могу с собой поделать. Вообще-то, чтобы с настороженностью отнестись к утопии Кампанеллы, мне было достаточно прочитать одну только фразу: Кстати, в «Утопии» Мора неверующие тоже считаются за людей второго сорта, их даже и гражданами не считают. Томский. «Человек должен быть всецело предан религии и всегда почитать своего творца».

Геем вы не являетесь, но, как, я понимаю, вы – атеист? Крот.

Не люблю я слово «атеист». Предпочитаю слово «неверующий». Да, я неверующий. Томский.

А в чем отличие? Крот.

Атеист отрицает существование Бога; неверующему просто чужда сфера религии. Мне она чужда, равно как и вопрос: «Есть бог или нет?» мне мало интересен. Полно других, более интересных вопросов. В общем, я всецело сторонюсь религии. Томский.

А как же Леонардо? Большинство его картин (как и многих других художников Возрождения, – и не только Возрождения) посвящены религиозным сюжетам. Крот.

Так уж и большинство… «Джоконда» – религиозный сюжет? Томский.

Нет. Но «Мадонна в Гроте» и «Святая Анна c Мадонной и младенцем Христом», и «Иоанн Креститель»… Ох, чуть «Тайную вечерю» не забыл. И еще… Крот.

Ладно, ладно, не трудитесь вспоминать. Дело ведь не в арифметике. И даже не совсем в тематике. Я ведь никому не запрещаю интересоваться религией – это как раз религиозные деятели (в тенденции) запрещают интересоваться чем-то кроме религии. И потом, вы знаете как сам Леонардо к религии относился? Томский.

 Нет. Крот.

В одной весьма дельной биографии Леонардо, написанной в советское время, утверждается, что… Впрочем, лучше я вам опять-таки зачитаю: Томский.

«Биография Леонардо, написанная Вазари, содержит следующие строки: «Занимаясь философией явлений природы, он пытался распознать особые свойства растений и настойчиво наблюдал за круговращением неба, бегом луны и движением солнца». За этим в первом издании (1550) следовала фраза: «Вот почему он создал в уме своем еретический взгляд на вещи, не согласный ни с какой религией, предпочитая, по-видимому, быть философом, а не христианином». В последующем издании (1568) Вазари эту фразу опустил, ссылаясь на то, что он был якобы плохо осведомлен. Но ему не удалось свести концы с концами. В биографии остался рассказ о том, что на одре предсмертной болезни Леонардо «принялся прилежно изучать установления католичества и нашей благой и святой христианской веры», о том, как он каялся, что «много согрешил против бога и людей тем, что работал в искусстве не так, как подобало». Вазари не подумал, что эта сочиненная им картина предсмертного раскаяния косвенно подтверждала его прежнее заявление: на протяжении всей своей жизни Леонардо предпочитал «быть философом» . 8

Такая вот скорее еретическая картина получается. Да оно и понятно. Все творческие люди, даже когда они религиозны, все равно остаются вольнодумцами. А по меркам официальной религии они почти всегда безбожники-атеисты – стоит только хоть сколько-нибудь внимательно исследовать этот вопрос. Не зря богоискателя Толстого отлучили от церкви. С точки зрения общества, государства и церкви творческие люди всегда находятся в зоне риска, – они всегда под подозрением.

Возможно. Даже скорее всего. Итак, утопии Мора и Кампанеллы вас не устроили? Крот.

Не устроили… Томский.

10. Коммунистические утопии: проклятая необходимость выжить

Тогда я пошел дальше и обратился к утопиям коммунистическим. Я опять прочел Маркса, Чернышевского, Ленина, столь внимательно читавшего и Маркса, и Чернышевского, – и даже Маяковского.

Маяковского? Разве Маяковский написал какую-то утопию? Крот.

И расчудесную притом. Почитайте-ка его поэму «Летающий пролетарий». Обязательно почитайте. Томский.

Обещаю. Это будет первая вещь, которую я прочту после интервью. Крот.

Вот видите, вы уже начинаете обращаться в мою веру. Томский.

В коммунистическую веру я точно не обращусь. Крот.

И тут мы с вами сходны. Но, в очередной раз отвлекшись, в очередной раз скажу: не будем отвлекаться. Если уж мы заговорили о коммунистах, то что главное в коммунистической утопии? Томский.

По-моему, то же, что и в «Утопии» Мора – уничтожение частной собственности. Крот.

В общем, да. В «Манифесте коммунистической партии» Маркс с Энгельсом прямо говорят, что коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности, то есть собственности буржуазной. Но я пока что имел в виду нечто другое. Что главное в марксистской коммунистической утопии, если рассматривать ее именно как утопию? Томский. 9

Сдаюсь. Крот.

Я думаю, можно сказать, что главное – это претензия марксизма на научность. От коммунизма утопического Маркс идет к коммунизму научному. Скажите марксисту, что он утопист, и он вас в порошок сотрет. Томский.

Так ведь, как вы уже и сами отмечали, ни один утопист не считает себя утопистом. Крот.

Это верно, но в марксизме эта черта выражена особенно. Тот же Ленин в «Государстве и революции» буквально захлебывается, доказывая, что марксисты – не утописты. Естественно, громче всего он кричит об этом в самых сомнительных, в самых утопических (а именно там, где утописты начинают кричать:  – там наверняка утопия и прячется), равно как и в самых интересных местах – там, где речь идет о постепенном отмирании государства. А это еще одно основание, по которому можно отличить утопию Маркса от утопий Мора и Кампанеллы. У Мора нет собственности, но есть семья и государство. У Кампанеллы нет ни собственности, ни семьи, но все еще есть государство. У Маркса нет ни собственности, ни семьи, ни государства. Нет никакого принуждения; человек переходит в царство подлинной свободы, где его личность получает всестороннее развитие. И каждый дает обществу по возможности, а общество воздает каждому по его потребности. Томский. «Это не утопия!»

Если не знать, к чему привело практическое воплощение этой теории, то звучит неплохо. Крот.

Плохо. Уже в теории звучит плохо. Томский.

Почему же? Крот.

Да возьмите хоть разностороннее развитие личности! Это ведь выпад против разделения труда, когда, мол, человек оказывается порабощен своей специальностью. А виновата в этом, конечно же, буржуазия. Я вот вам сейчас еще один отрывок зачитаю, а вы мне скажете, хорошо это или плохо: Томский.

«Дело в том, что как только появляется разделение труда, каждый приобретает свой определённый, исключительный круг деятельности, который ему навязывается и из которого он не может выйти: он – охотник, рыбак или пастух, или же критический критик и должен оставаться таковым, если не хочет лишиться средств к жизни, – тогда как в коммунистическом обществе, где никто не ограничен исключительным кругом деятельности, а каждый может совершенствоваться в любой отрасли, общество регулирует всё производство и именно поэтому создаёт для меня возможность делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, – как моей душе угодно, – не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком. Это закрепление социальной деятельности, это консолидирование нашего собственного продукта в какую-то вещественную силу, господствующую над нами, вышедшую из-под нашего контроля, идущую вразрез с нашими ожиданиями и сводящую на нет наши расчёты, является одним из главных моментов в предшествующем историческом развитии» . 10

Сегодня – одно, завтра – другое. Ну детский же лепет! А вы еще спрашиваете – хорошо это или плохо. Глупо всё это. Очень глупо. Архи-глупо, как сказал бы Ленин, если бы речь шла не о Марксе.

Пожалуй, если бы я хотел сегодня побыть журналистом, а завтра стать кем-то другим, то так журналистом и не стал бы. Правда, никто и сегодня не мешает мне поудить время от времени рыбу. Крот.

С чем я вас и поздравляю. А если серьезно, то вы абсолютно правы. Любой человек, занятый любым делом, понимает, что настоящее дело требует не какого-то времени на его исполнение, а всего времени – всей жизни требует. И даже если человек совмещает несколько дел, а такое случается, то стремясь в каждом деле к реальным результатам, он все равно психологически должен уделять каждому делу по отдельности требующееся время. Дело, которое можно делать сегодня и не делать завтра – это и не дело вовсе. Не связанный никаким конкретным делом человек вовсе не занят разносторонним развитием своей личности – он просто не доходит до того момента, когда начинается развитие. Впрочем, опять-таки всё это настолько ясно, что смешно и уточнять. Но приходится. Томский. всё

«Я за разделение труда. В большом пусть поют, я буду оперировать, и очень хорошо, и никаких разрух». Крот. 11

Блестящая цитата, прямо в тему. Спасибо! Я вас сходу беру в ГКП. Томский.

Мы еще до ГКП и не дошли даже. Крот.

Скоро дойдем. Всего две-три утопии осталось. Томский.

Но с Марксом, я вижу, у вас не сложилось. Крот.

С Марксом и марксизмом всё непросто, – есть ведь еще и понятие общественно-необходимого труда. Напомните мне, как эта проблема решалась у Мора? Томский.

Шесть часов в день отпахал – остальное время занимайся науками. Крот.

Верно. У Мора паши шесть часов, у Кампанеллы – четыре. А какое решение предлагает Маркс? Томский.

Паши круглые сутки? Крот.

Не совсем. Маркс утверждает, что при коммунизме само это противопоставление – «труд творческий» и «труд по принуждению» – исчезнет; в частности, не будет разделения между физическим и умственным трудом. Будет один труд для всех – точнее, будет общее участие в одном общем труде. Таким образом, бессмысленно говорить о том, сколько должен длиться рабочий день. Он длится весь день. Томский.

Ну я же и говорю – круглые сутки паши. Крот.

По сути вы правы, но предполагается-то как раз, что человек теперь не пашет, а всячески развивается. Однако, здесь мы снова возвращаемся к необходимости затрачивать на то или иное дело. Но ведь это касается не любого дела, но только важных дел. Неважными делами как раз можно жонглировать, как вам хочется. Далее же давайте и подумаем вот о чем – тот труд, который является необходимым для выживания – он важен? Томский. всё время

Еще бы. Не совершишь его и помрешь с голоду. Крот.

А творческие занятия – они тоже важны? Томский.

Еще бы. Художнику без творческого труда не жить. Крот.

Именно. Проклятие необходимого для выживания труда заключается в том же, в чем и благословение творческих занятий – вокруг них выстраивается человека. Целиком. Отсюда и невозможность их совмещения. Собственно, главная выгода разделения труда и состоит в том, что умственный, а потом и творческий труд может быть от физического (необходимого для выживания); размойте эту радикальность, и вы уничтожите саму возможность творчества! Утописты же хотят решить эту проблему, сокращая часы для необходимо-выживательного труда. Напрасный труд. Только необходимость и удерживает человека в узде, – если труд перестает быть необходимым, человек попросту бежит от него. Поэтому все эти предписываемые шесть, четыре, да хоть два часа – всё это фикция. Заложите хоть одну минуту, – и она все равно разрастется в целый день, ведь суть необходимого для выживания труда состоит именно в том, что от него никуда не сбежать. В этом же суть неблагодарности этого труда. Это ловушка, капкан. Не посеял, не сжал – помирай. Какой уж тут час, два или четыре часа в день! Нет, стоит только предписать какой-то общественно-необходимый труд и вы все-обязательно увидите, как он сожрет . Нет, необходимость, если это действительно необходимость, всегда возьмет свое. Нет – или вы стонете под ярмом необходимости выжить, или переходите в царство творческой свободы, то есть необходимости развития. Серёдки нету. Творчество и труд (необходимый для выживания) и логически, и практически несовместимы. Томский. вся жизнь радикально отделен как все-обязательный всё время

А как же Толстой с его плугом? Крот.

О, Толстой и плуг – это весьма поучительная картина! Я не буду смеяться над землепашествующим графом, поскольку насмешники над Толстым на фоне самого Толстого выглядят довольно убого, но разница между играющим в крестьянина барином и самим крестьянином настолько огромна, что… Тот, кто пашет по два часа в день никогда не поймет, что же это такое – реальная необходимость выжить. Тот, кто идет за плугом, но не думает о том, что, если не дай бог не уродится урожай, то он умрет с голоду – тот занимается спортом, а не землепашеством. Ну а спорт – занятие полезное, но необходимое уже для развития, а вовсе не для выживания. Повторюсь – стоит только столкнуться с реальной необходимостью выживать, как становится понятно, что эта необходимость подчиняет себе человека. Отсюда же человек, если у него только есть возможность, бежит от необходимого труда. А утописты всячески расхваливают земледелие и прочие необходимые (для выживания) дела и при этом стараются максимально освободить человека от этого неблагодарного труда или сделать его максимально необременительным. Чрезвычайно логично! Как там у Чернышевского говорится: Томский. всю жизнь

«Группы, работающие на нивах, почти все поют; но какой работою они заняты? Ах, это они убирают хлеб. Как быстро идет у них работа! Но еще бы не идти ей быстро, и еще бы не петь им! Почти все делают за них машины, – и жнут, и вяжут снопы, и отвозят их, – люди почти только ходят, ездят, управляют машинами. И как они удобно устроили себе; день зноен, но им, конечно, ничего: над тою частью нивы, где они работают, раскинут огромный полог: как подвигается работа, подвигается и он, – как они устроили себе прохладу! Еще бы им не быстро и не весело работать, еще бы им не петь! Этак и я стала бы жать!» 12

И тут же дополняет:

«У них вечер, будничный, обыкновенный вечер, они каждый вечер так веселятся и танцуют; но когда же я видела такую энергию веселья? но как и не иметь их веселью энергии, неизвестной нам? – Они поутру наработались. Кто не наработался вдоволь, тот не приготовил нерв, чтобы чувствовать полноту веселья».

Никакого противоречия в этих двух отрывках не замечаете?

Так сразу мне трудно сказать. Крот.

А вот мне сразу нетрудно. В первом отрывке Чернышевский говорит, что труд теперь вовсе и не труд, а во втором говорит – «наработались». А чем же они там наработались, позвольте спросить? Это ведь была шутка, а не труд! Очень характерно для утопистов-коммунистов. Им все время приходится с одной стороны труд возвеличивать, а с другой – всячески его изничтожать. И так будет всегда, пока в основе будет лежать общественно-необходимый труд, то есть труд, необходимый для выживания человека и вообще для удовлетворения его базовых потребностей; упрощенно говоря, потребностей материальных. Этот труд можно и нужно уважать, но воспевать его нельзя; и уж тем более нельзя класть его в основание утопии. С точки зрения разума необходимый труд всегда будет оставаться в значительной степени неблагодарным. А далее возникает естественный вопрос: так может следует прямо освободить человека от необходимого труда? И не мучиться? Томский.

Не мучается трудом тот, кто возлагает его на плечи других. Крот.

О, из вас выйдет отличный коммунист! Томский.

Нет, но я просто стараюсь быть логичным. Крот.

И вы отчасти логичны. Но вот вы сейчас каким трудом заняты? Необходимым или творческим? Томский.

Необходимым его никак не назовешь. Творческий – звучит слишком обязывающе. Но, по предполагающемуся вами смыслу – скорее творческим. Крот.

Хорошо. И вы сами признались, что никаким земледелием с утра пораньше вы не занимаетесь? Томский.

Не занимаюсь. Крот.

Но кто-то занимается, верно? Томский.

Конечно. Крот.

Значит, вы возложили этот труд на плечи «кого-то», а сами сидите в студии и посвистываете? Томский.

Не думал, что вопрос можно поставить именно так. Крот.

Я всего лишь стараюсь быть логичным. Если сможете, поставьте его по-другому. Томский.

Я только хотел сказать, что я все равно выполняю определенную работу, и в этом смысле я вовсе от труда не освобожден. Освобождение от труда у меня ассоциируется в первую очередь с аристократическим ничегонеделанием. Крот.

11. Вторая подсказка от бомжа

Замечательно, вот мы добрались и до аристократии. Но, прежде чем мы сделаем следующий шаг, следует подвести предварительный итог. Я жадно глотал утопии, но реальность в этих утопиях казалась мне ничуть не более удовлетворительной, чем та реальность, которую я видел в реальности. Место, которого нет в реальности, одновременно оказывалось местом, в которое мне не очень хотелось попасть и в воображении. И, хотя сейчас я уже отчасти объяснил вам, почему меня не устраивала реальность предлагающихся утопий, но тогда мои мысли еще не были столь ясными. Тогда мое неприятие было еще во многом интуитивным. Не зная, что мне делать дальше, я решил еще раз посетить того самого бомжа, который… Томский.

Только не бомж! Крот.

Именно бомж. Томский.

Ну признайтесь, что вы его выдумали! Крот.

Он реален – так же, как и мы с вами. Томский.

Ладно, не буду спорить. Рассказывайте, что вы там придумали. Слушать сказки тоже бывает интересно. Крот.

Так слушайте. Поехал я опять на то место, где встретил бомжа в первый раз и, естественно, никого не нашел. Стал расспрашивать прохожих, но без толку. Стал присматриваться ко всем встречающимся бомжам – тоже без успеха. Я даже попытался поговорить с некоторыми бомжами, понадеявшись, что каждый из них обладает разумением «тогдашнего», но это оказалось далеко не так. В общем, я думаю, нет смысла подробно останавливаться на моих поисках, которые длились несколько месяцев, скажу лишь, что в конце концов поиски эти увенчались успехом. К тому времени, однако, я уже тоже заразился скепсисом вроде вашего и думал – не привиделся ли мне тот бомж? И даже когда я его встретил «во плоти», я уже сильно сомневался, что у нас получится хоть сколько-нибудь содержательный диалог. Однако его первыми словами были: «А, это вы. И как ваши успехи? Нашли свою утопию?» Я прямо чуть не упал от неожиданности. Сами подумайте – можно в такое поверить? Томский.