Королева острова
- -
- 100%
- +
© 2021 by Vanessa Riley All rights reserved
© Е. В. Николенко, перевод, 2024
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Иностранка®
* * *Каждой чернокожей девочке, которой твердили:
«Ты ничего не добьешься».
Дыши. Не верь лжи. Мечтай.
Поведай свою историю.
Лондон, 1824. Кенсингтон-хаус
В жизни своей не знавала я минуты, коей на пользу бездействие.
В жизни не ведала часа, что украсила бы тишина.
Много минуло времени с тех пор, как на меня снисходил душевный покой,– когда я могла уделить хоть минуту танцам, час моим гимнам. Все сгинуло, когда Совет Демерары ввел налог[1].
В нетерпении я сижу в парадной гостиной Кенсингтон-хауса, переводя взгляд с легких портьер на окне на директрису школы. Мисс Смит в чиппендейловском кресле напротив отпивает ромашкового чаю. Ее пальцы, сжимающие фарфоровую ручку, слегка дрожат.
– Миссис Томас… – говорит она, широко распахнув глаза и пуча их, как игуана. – Мы не ждали вашего визита, но я рада, что вы согласились задержаться в Кенсингтоне и осмотреть нашу школу. Вот увидите, это достойное вложение.
– Мне всегда нравилось название «Кенсингтон». – Я осекаюсь, вспомнив о прогулках, о выборе, о моей плантации с метким названием. Кенсингтон – лишь закорючки, высеченные на краеугольном камне нашего дома.
Директриса продолжает болтать, я киваю. Перо белой цапли на моей шляпке покачивается, закрывая мне лоб. Я смахиваю перо, словно воспоминание, от которого хочу избавиться, однако людям не дано выбирать, что придет им на ум.
– Благодарю за гостеприимство, мисс Смит.
Она наклоняет острый подбородок.
Чайник громко звякает о край моей чашки и выдает нас обеих – волнение мисс Смит и мое…
– Прошу прощения, мадам. Не понимаю, что на меня нашло. – Директриса ставит чайник на разделяющий нас стол красного дерева. – С этим серебряным сервизом, что вы подарили школе, всегда обращались уважительно.
Уважительно.
Если прикрою веки, это слово на разные голоса из прошлого – голоса друзей и врагов – станет преследовать меня.
Поэтому я не шевелюсь, даже не моргаю.
Пустая болтовня директрисы простительна. Мисс Смит успешно собирает средства, а я питаю слабость к женщинам, которые разбираются в цифрах.
– Должно быть, мой поздний приезд отвлек вас от дел. Приношу извинения.
Я и не догадывалась, что мисс Смит способна еще сильнее распахнуть глаза. Она явно не привыкла к тому, чтобы кто-то брал на себя ответственность за причиненные ей неудобства.
Моя ответственность неотлучно при мне. Каждая ее капля.
– Ничего, – вяло улыбается директриса. – Благодетелям всегда рады.
Эта чопорная дама с прилизанными глянцево-черными волосами придвигает мне поднос с угощением.
– Печенье?
– Нет. Довольно и чая.
– О, да. – Она склоняет голову. Бедняжка сдулась, будто поникший парус, покинутый ветром.
Бросив взгляд на опустевшую улицу – ни экипажей, ни посетителей, – я позволяю себе нахмуриться. Но замечаю волнение мисс Смит и стираю это выражение с лица.
Одетая в бежевый шелк с отделкой из мехельнского кружева[2] на рукавах, она беспокойно ерзает, покачиваясь назад и вперед. Не знаю, как помочь ей, особенно теперь, когда я должна помочь прежде всего себе.
Я давно живу на свете.
Не хотелось бы сейчас себя переделывать. Совету Демерары не украсть мою жизнь. Этим мужчинам не удастся заполучить то, что я выстроила.
Занавески развеваются. Легкая ткань, похожая на вуаль, сплетенную из коры лагетто[3], обрамляет пустую улицу. Мое встревоженное, не знающее покоя сердце начинает биться сильнее. Нервное ерзание директрисы напоминает мне, что лишь я одна не подвержена риску. В отличие от всех цветных женщин.
– Еще чаю, мадам? Я только хотела спросить, не желаете ли вы еще чаю, миссис… миссис Томас.
Мис-с-сис Томас-с-с. Она произносит мое имя так, как мне нравится, со всеми положенными буквами «с».
– Покончим с этим. Мисс Смит, скажите, в чем дело? – Мой голос звучит резко, и бедняжка вся заливается краской, от лба до подбородка.
Она могла бы слиться с розовыми обоями гостиной. Мисс Смит бы точно осталась незамеченной в больших особняках Демерары, Доминики или Монтсеррата. Да и на Гренаде. Так часто бывает со светлокожими цветными.
– Вашей внучке очень нравится в Кенсингтон-хаус, мадам.
– Я не собираюсь переводить Эмму Гаррауэй в престижную школу Мэрилебон, как ее кузину Генриетту. Предпочитаю, чтобы моя внучка обучалась здесь.
Где за ней будут присматривать и уберегут от скандалов или чего похуже – от мезальянса. Последнее я не стану озвучивать.
Разочарование в выборе моих детей и внуков идет рука об руку с моими собственными сожалениями.
Губы мисс Смит раздвигаются в улыбке.
– Мы любим Эмму. Она многообещающая ученица, но Генриетта Саймон, миссис Сала, тоже блестяще училась.
– Да… Она вышла за своего учителя музыки из Мэрилебон.
Моя Генриетта.Хенни. Я возлагала на нее такие надежды!
– Вы были на ее свадьбе? Говорят, она просто сияла.
– Нет. В Демераре стоял сезон штормов. Путешествовать морем было невозможно.
Я отправила Хенни свои наилучшие пожелания и приданое. Последнее для новобрачных куда важнее.
– Ваши колени, мадам… Они дрожат. Вам холодно? Может быть, разжечь камин или послать за одеялом? Гостям из тропиков требуется время, чтобы привыкнуть к лондонской прохладе.
– Нет. Не стоит беспокоиться.
Директриса снова нервно ерзает, будто я на нее рявкнула. Я разглаживаю бледно-желтую юбку с тяжелым кружевом, тяжелой отделкой. Эти платья прямого фасона не помогают скрыть мое напряжение. Как я буду настаивать на своем перед секретарем совета в его помпезном кабинете, если в школе меня подводят собственные колени?
Я изо всех сил пытаюсь собраться, но что-то ненароком все же выдает правду.
– Мадам? – Мисс Смит машет мне, вытаскивая из сумрака. – В школе многое сделано. Вы будете довольны всеми… инвестициями.
Она говорит быстро, словно мчится в телеге, колеса вертятся, лошади бьют копытами. Должно быть, уверена в своей работе.
Я вздыхаю, мое дыхание смешивается с паром ромашки с лимоном. Нужно дать ей понять, что я ценю ее усилия. Что ее работа – важна. Я бряцаю чашкой, как колокольчиком.
– Я вполне довольна, мисс Смит. Школа хорошая.
Мой взгляд перемещается к окну, на пустую улицу, но директриса снова начинает подавать знаки.
– О, я поручила Эмме заняться вышивкой. Это у нас новое. С вашего последнего визита у нас появилась швея с проживанием. Это ваш третий приезд в Англию?
– После восемьсот девятого года я часто бываю в Европе.
– Восемьсот девятого? Так давно? Н-надеюсь, на сей раз вам у нас понравится.
Ее голос взлетает и опускается, получаются забавные запинки.
– Что случилось, мисс Смит?
– Ничего особенного, мадам, но учительница фортепиано, которую мы недавно наняли, мисс Люси ван ден Вельден, сказала, вы здесь бывали. Я подумала, она что-то напутала.
Мисс ван ден Вельден – докучливая дамочка из Демерары. Сует свой тонкий нос в чужие дела. Ее отец служит в Совете ужасного вице-губернатора Мюррея, где мужчины с наслаждением принимают законы, угрожающие цветным женщинам. Можно было бы предположить, что мисс мулатка проявит озабоченность и, возможно, переубедит отца. И тогда этот груз не лег бы на мои плечи.
– Мисс ван ден Вельден мечтает вас увидеть. Когда я сообщила ей о вашем приезде, она сказала, что с нетерпением ждет встречи. Хочет поделиться вырезками из газет.
Не вырезками из газет. Вырезкой. Одной картинкой.
Единственный набросок, напечатанный журналом «Рэмблер», чтобы посрамить молодого моряка и меня. Сердце мое трепещет. В груди загорается огонь сродни тому, что пылает на щеках. Если скандал дойдет до ушей министра обороны и колоний, человека, управляющего подвластными Британии землями по всему миру, он откажет мне в аудиенции. Отвергнет меня, женщину, которая носила кандалы и клеймо шлюхи, наложницы и мошенницы.
Но моя история – мой позор и моя слава – никому не известны.
Я разглаживаю складки на шали, плотнее кутаю в нее руки и заставляю себя припомнить: я уже не та девушка, которая убегала от проблем или сломя голову мчалась им навстречу.
Боец во мне подается вперед.
– Проследите, чтобы мисс ван ден Вельден уделила мне время. Я положу конец этой путанице.
– Да, мадам. – Мисс Смит отпивает чаю, не обращая внимания на мои колкие слова. – О садах… Я еще вам о них не говорила. Не желаете ли осмотреть клумбы? Может, пирога? Он совсем свежий. – Директриса подвигает мне поднос, будто я слаба зрением.
Но это не так. Мое зрение просто избирательно, я вижу то, что хочу.
– Нет, мисс…
– Я так больше не могу, мисс Томас! – Ее щеки пламенеют ярче, чем мякоть плодов кешью. Директриса вскакивает с кресла. – Вы недовольны. Мне так жаль, но молю вас, пересмотрите решение. Не прекращайте финансирование Кенсингтон-хауса!
– Что?
– Наши девушки нуждаются в образовании. Наша школа – лучшая. Мы охотно принимаем молодых женщин из Вест-Индии. Мы стараемся, чтобы цветные девушки получили все шансы. – Она падает на колени и протягивает ко мне руки. – Я изо всех сил пытаюсь сделать атмосферу благоприятной.
Поставив чашку, я беру ее маленькие, такие светлые ладони в свои темные, очень темные руки. Делюсь с ней силой и помогаю встать. Мы обе поднимаемся.
– Успокойтесь. У меня нет ни малейшего недовольства ни вами, ни школой.
Сумеет ли она разглядеть за моими морщинами, как во мне бурлит гордость? Я помогла этой женщине осуществить мечту, построить нечто хорошее, нечто долговечное.
На лице мисс Смит мелькает облегчение. Сначала зарождается крошечная улыбка, потом расцветает, обнажая зубы.
– Спасибо, мадам. С тех пор как вы прибыли, меня терзал страх. – Но тут ее улыбка увядает, словно монеты в лепреконовом горшке превратились в свинец. – Тогда почему у вас такой вид, будто новости неважные?
– Мне предстоит встреча с лордом Батерстом[4], секретарем по вопросам военного ведомства и колоний. Он управляет Демерарой и всеми Подветренными островами – моей Доминикой, Монтсерратом и Гренадой.
Мисс Смит бросает на меня взгляд.
– Такой высокий чин. Но, мадам, почему Батерст? То есть зачем вы с ним встречаетесь?
– Государственный секретарь может исправить то, что натворил Совет Демерары. Они установили налог для цветных женщин, только для нас. Нас заставляют оплачивать ущерб, который причинили мятежи рабов.
– То есть это не распространяется на всех граждан? Какая несправедливость.
– С этого начинается правовой террор. А вдруг эти люди примут закон, отменяющий наши договоры найма, купчие или даже вольные грамоты, – что им мешает? Мы снова окажемся в рабстве.
Лицо директрисы становится серым.
– Тогда помоги вам Бог, мадам. Вы должны его убедить.
– Я знаю.
У меня есть единственный шанс, одна встреча, чтобы убедить Батерста.
Бабах!
Двери гостиной распахиваются. Это Мэри – одна из самых юных в моем роду.
– Смотри, смотри, бабуля!
Мэри Фуллартон важно вышагивает по комнате с книгой на заплетенных короной волосах. Внучка кружится, двигаясь от очага к окну, белое шелковое платье развевается волнами.
– Кузина Эмма показала, как это делать. Она разрешила взять твою книгу!
Мою книгу?
Вероятно, Мэри видела сотни фолиантов на полках в моей гостиной. Должно быть, ребенок решил, что все книги повсюду принадлежат мне. Я улыбаюсь, но не поправляю ее.
Маленьким девочкам нужно мечтать и думать, что они могут владеть всем.
– Мэри, посидите со мной. – Мисс Смит усаживает малышку к себе на колени. – Я вам почитаю. А когда вы станете постарше, тоже сможете учиться у нас, если бабушка захочет.
Восхитительное зрелище – видеть, как они вдвоем листают страницы, касаются пальцами слов. Вены мои гудят при мысли о несправедливости – что могут сделать мужчины правящего класса с нашими женщинами. Моя кровь – это сахар Демерары, загустевший до карамели и превратившийся в черный уголь. Пусть все, что грозит нам, исчезнет, сгорит дотла.
Сделав глубокий вдох, я устраиваюсь удобнее в мягких подушках кресла.
Моя подруга, моядамфо[5], старается устроить встречу. Уже прошло пять дней с тех пор, как я отправила послание. Возможно, давние обещания, что были даны на побережье, с годами утратили силу. Время все разрушает.
Я сижу с закрытыми глазами и слушаю, как мисс Смит и Мэри читают.
Чутье твердит – ради нее, ради них я добьюсь успеха. Но сердце подсказывает: чтобы заставить лорда Батерста отменить налог, придется улыбаться и держать язык за зубами.
Помалкивать, когда речь идет о справедливости, – вот что мне никогда не удавалось.
Часть первая
Уроки
Отец никогда не говорил, что я должна стать никем.
Монтсеррат, 1761. Мятеж
Сегодня мы умрем.
Я это знала.
Съежившись в хижине матери, я водила пальцем ноги по сучку в дубовой половице. Доски были длинными и старыми. Я дрожала у приоткрытого окна, кутаясь в лоскутное одеяло, и ждала, когда закончится мятеж.
Мы видели сражение в море. Большие английские корабли с серебряными пушками направлялись к Мартинике. Па сказал, они хотят захватить остров и вышвырнуть своих врагов назад, во Францию.
Эти корабли могут повернуть на Монтсеррат. Здесь тоже хозяйничали французы, и основная часть населения поклонялась их католическому богу. Этого британцы не выносили больше всего.
Я мечтала, чтобы они победили, тогда у нас наконец настал бы мир. Мы жили в лачугах с тонкими ставнями и крышами из пальмовых листьев и соломы, не боясь ничего, кроме плетей надсмотрщиков. Вряд ли британцы могли быть хуже этого.
– Сторожись окон, Дороти! И все будет хорошо.
В темноте послышался голос ма, теплый, отважный и уверенный, который окутал меня, словно обнял.
Ружья изрыгнули гром, и это ощущение пропало. Снова раздались голоса, но не плавная речь плантаторов, а крики наших людей. Вопли пленников.
В глубине души мне хотелось зажечь огонь и посмотреть, что творится в ночи. Ноmamai[6]– моя мами, думала, что дым, поднимающийся из отверстия в крыше, привлечет внимание солдат.
Только вряд ли убийцам нужно приглашение. Тепло огня скорее привлечет не людей, а игуану, одну из пучеглазых шипастых ящериц.
Снова бой барабанов.
Я закрыла рот, не давая страху, который крутил мне кишки, вырваться рыданиями наружу. Я обещала мами быть храброй, но меня зарежут на шестом году жизни.
Это нечестно, всегда нечестно.
Наш остров создан не для войны. Изумрудный остров моего па звался Монтсеррат. Царство джиги и песен в перерывах между тяжким трудом.
– Дороти? Ты не у окна?
Прикусив губу, я выглянула через открытые ставни. Зря я это сделала. Небо заволокло копотью, пришлось щуриться. Может, звезды уже вовсе погасли. А вот увидела бы я их далекий свет, сразу поняла бы, что все хорошо.
– Дороти? Я тебя зову.
Голос мами звучал не сердито.
Было еще немного времени взять себя в руки, и я потерла щипавшие глаза. Грудь разрывалась от ощущения, что меня обманули. Пяти недолгих лет мало для жизни. В голове еще не родились мечты. Пожалуйста… Я не могу умереть, не позволив своим мечтам появиться на свет.
Влага заструилась по моим пухлым, словно яблочки, щекам. Нечестно умирать сегодня. Совсем нечестно.
– Дороти?
Я не могла ей ответить. Слезы выдали бы ма мою слабость. И она бы огорчилась. Я поклялась никогда больше не отнимать у нее радость. Мами редко смеялась. Ее улыбка была безжизненной, больше походила на гримасу.
Когда па уезжал, я поклялась быть храброй. Но как это сделать теперь? Как быть храброй, когда вокруг хижины воняет смертью…
– Дороти, а ну, иди сюда, детка. Быстро!
Ма стояла у моей двери, малышка Китти спала у нее на бедре.
– Я так и знала! Слишком ты тут притихла, моя болтушка. – Она кивнула на открытые красные ставни. – Не удержалась. Видишь, небо с тобой говорит? Говорит, ты улетишь прочь!
Спокойный голос ма унимал тревогу, что билась в моей груди, но я не могла заставить себя отойти от окна. Я хотела смотреть, как приближаются повстанцы и над поселением поднимается дым.
По скрипучему полу зашлепали босые ноги. Ма подошла и дернула меня к себе. От рывка я поморщилась, но тут же оказалась в сильных любящих объятиях.
Она стала напевать мне в ухо, и я перестала дрожать. Ма мурлыкала мелодию, которую обычно пела моей сестре, когда укладывала ее спать. Мне нравилась эта песня. Она дарила добрые сны.
Тут я решила, что в пять лет можно и не очень-то храбриться, и расплакалась, прижимаясь к маминому бедру. В ее песне не было слов, вернее сказать, я их не знала, но руки мами были нежны.
Новая партия грубого хлопка, из которой ма шила одежду, была жесткой и колючей, но я не обращала внимания. Только крепче обняла мами и стала любоваться желтыми и оранжевыми листьями, которыми она расписала ткань.
– Все наладится, Дороти. Плантаторы подавят мятеж. Ирландцы и французы всегда справлялись. Бедный Каджо. Из-за этого болвана всех поубивают.
Тот дед в шляпе, низко надвинутой на глаза, который просит на площади милостыню, – это он в ответе за то, что горят поля? Дряхлый старик подговорил людей взять косы и лопаты и идти убивать надсмотрщиков?
Нет. Быть не может.
– Па должен быть с нами, мами. Он должен быть тут, чтобы нас защитить. Он всегда нас защищал!
Ма отпрянула, словно я сказала что-то плохое. Глаза ее затуманили тени, которые подсказывали, что говорить этого не следовало.
Отвернувшись от меня, она разгладила помятую розовую тунику Китти.
– Масса Кирван в отъезде. Твой папаша снабдил своих надсмотрщиков ружьями. Мощными ружьями, которых нет у бедных повстанцев.
В груди у меня зажгло. Я посмотрела в ее прекрасное темное лицо и потрясла кулаками.
– Ты на чьей стороне?
– Побеждают числом, а не добром или злом, только числом, Дороти.
Я вытаращилась на нее. Взгляд у ма был отсутствующий, будто она ушла в себя. Я не хотела, чтобы и меня затянуло в эту пустоту, где ничто не имеет значения.
Разве мы не можем избавиться от страха?
Разве мы не можем оказаться на стороне добра?
Разве нельзя иметь то и другое одновременно?
Я отошла от нее, выглянула в окно и принялась искать взглядом звезды.
– Мне полегчало, мами. Зови меня Долли[7] – куколка. Как па зовет. Я его маленькая куколка!
– Тебя зовут Дороти. – Ее тонкий, как у колибри, голос зазвучал громче. – Дороти!
– Долли, – хрипло сказала я, будто ворона закаркала. – Когда меня зовут Долли, я не такая, как все. Так меня па назвал. А он всегда прав.
Ма положила Китти на мое одеяло и спеленала.
– Но игрушку, набитую мякиной, тебе пошила я, а Кирван только болтает про чудных бумажных кукол.
Это была правда.
Па никогда не привозил мне ничего из своих поездок, ну и что? Имя было милым и звучало красиво, мне нравилось быть его куколкой, а не той, о ком сплетничали женщины возле источника. Они говорили, моя кожа черна как деготь. Поговаривали, что я не от па.
Когда он звал меня Долли, своей Долли, это будто доказывало, что я – его. Я была красивой и черной – черной, как черный алмаз.
– Па говорит, у меня глаза как у куклы. Светлые как солнце, как звезда! Мне нравится Долли!
– Имя очень важно. Тебя зовут Дороти. Это означает «дар». Ты – дар Божий.
– Я Долли. Долли, Долли, Долли! Па зовет меня Долли! А ты его не любишь. – Я кричала громче, чем того хотела, но и звуки выстрелов приблизились. Бой шел недалеко от нашей хижины.
– Тебе только пять, а уже дерзишь, как большая. Ты еще мала, Дороти. – Мами сильно нахмурилась, а следом заплакала Китти. – Одни глупости. Отойди от окна. Сегодня спишь на моей подстилке.
Она махнула мне, но я заупрямилась и задержалась у окна еще немного, отыскивая самую яркую звезду. Я сжала пальцы, будто желала приблизить звезду в надвигающемся тумане.
Вдруг мне почудились вдали очертания зверя, который с трудом волочил ноги, и я ахнула.
– Мами, там что-то есть!
Она закрыла окно и схватила меня за плечи. Потом встряхнула. Я попыталась вывернуться, и рукава моей ягодно-алой кофточки туго натянулись.
– Ничего там нет.
Раздался вой.
– Ничего так не вопит, мами!
Снова послышался сдавленный крик, кожу обожгло болью, и я распахнула ставни.
Туман расступился, и из него вышел человек, который нес тело; он направлялся к нам.
– Помогите!
Женщина кричала от боли, я это знала.
– Мами, там миссис Бен. Мы нужны ей. Они нас зовут!
Лицо ма словно закаменело. Она опять ушла в себя, но мать была нужна мне здесь. Пусть объяснит, как помочь.
– Пожалуйста, мами. Что делать?
– Ничего. Ты ничего не видела. Там опасно.
Но я видела миссис Бен, которая нуждалась в помощи.
– Она такая добрая!
Пятилетняя девочка могла помочь, даже если очень боялась.
– У-а-а! – с громким плачем проснулась Китти.
Шума было достаточно, чтобы топазовый взгляд мами оторвался от меня.
И тут я решилась. Не оглядываясь и не слушая ее криков, выбралась из окна наружу.
Я пробежала сотню шагов прямо к мужчине, который держал на руках моюдамфо — мою подругу.
– Миссис Бен – она сильно ранена?
Долговязый мужчина наставил на меня пистолет. В лицо мне ударил запах пороха. Из этого оружия сегодня стреляли.
И он выстрелит из него снова.
Монтсеррат, 1761. Четки
– Кто ты? – хрипло, будто призрак, проговорил незнакомец и сунул ствол прямо мне под нос. – Кто?
– Не скажу, вдруг вы стрельнете.
Он немного отодвинул оружие, но от дула все еще воняло порохом, оно все еще грозило смертью.
– Кто ты, девочка? Последний раз спрашиваю.
– Долли. Несите миссис Бен сюда. – Я выпрямилась, словно и не было никакого пистолета. – В хижину мами. Она врачует, знает старые обычаи, целебные травы.
Чужак заткнул пистолет за пояс белых бриджей.
– Веди.
Я побежала к хижине. Он шел позади, и я всю дорогу молилась, сама не зная кому. Кто-нибудь из богов ма – святых или духов Обеа[8] – должен был меня уберечь, не дать выстрелить мне в спину, как сбежавшему трусу. Надсмотрщики всегда над такими глумились.
Мужчина шел следом. Он неуклюже обхватил миссис Бен и уже не наставлял на меня пистолет. Шагал незнакомец так медленно, словно ему пришлось идти долгие мили. Разорванные одежды покрывали пятна крови. Любопытно, что его серые глаза увидели этой ночью…
– Мами уже совсем рядом, миссис Бен!
Я привела их к двери, надеясь, что ма нас впустит. Она стояла на пороге с вилами наготове. Острые зубья отражали лунный свет, которому удалось пробиться сквозь туман.
– Мами, это миссис Бен. Она хорошая, угощала меня засахаренным имбирем, когда па возил меня на плантацию Келлсов.
– Пожалуйста, мэм, – попросил чужак. – Она сильно ранена. Все знают, что Бетти у Кирвана – лекарка.
Говорил он быстро, а глаза в тусклом свете казались большими.
Мами кивнула и опустила вилы.
– Заносите ее. Дороти, дай одеяло и мои притирания.
Я перепрыгнула через решетку, предназначенную для того, чтобы не датьпикни дем[9] – мелким, вроде Китти,– уползти из хижины. В комнате мами из сундука у ее лежанки я взяла одеяло. Потом достала анис – от желудочных болей, агриппу – от вздутия живота и еще десяток лекарств, которые ма хранила в бутылочках. На циновке поблескивали четки. Шарики, окрашенные в красный,– для здоровья, золотые – на долгую жизнь; четки ашанти[10] мама использовала, чтобы разговаривать со своим католическим богом.
Я не стала трогать запретное – все равно не поможет. С охапкой вещей я посеменила в главную комнату.
– Вот, мами. – Я отдала ей лекарства, затем расстелила одеяло у котелка с углями.
Ма расшевелила головешки. В холодные ночи мы согревали этими углями хижину. Похоже, дым, который поднимался сквозь дыру в крыше, мами уже не волновал.
Незнакомец положил миссис Бен на одеяло, потом опустил ладони на грязные бриджи и длинный расшитый камзол.
– Никто не пострадает.
Уж он-то точно. Пистолет ведь у него.
Мужчины – вроде мальчишек, им нужно обязательно заявить что-то такое, чтоб показать свою власть. Так делал мой сводный брат Николас, особенно когда боялся.