- -
- 100%
- +
Пролог
В далеком прошлом, где время текло медленнее, а книги были редкой драгоценностью, существовали места, похожие на замочные скважины дверей в иные миры. Говорят, один из таких порталов появился в переплетной мастерской городка Верже на тихой улочке. Там, где тени деревьев ложились на стены узором, похожим на строки рукописей, которые никто никогда не увидит.
Про хозяина мастерской, Эмиля Штейна, слухи ходили разные, в Верже всегда любили поговорить. Почему мастер неожиданно покинул престижную московскую типографию Лисснера и Левенсона ради захолустного городка? Возможно, из-за несчастной любви. Или скрывался от долгов. Или пал жертвой цеховой конкуренции. Но правду знали только его инструменты – стамески, иглы, ножи для обрезки – молчаливые свидетели ночных бесед с сиамской кошкой, диковинкой, подаренной Штейну кем-то из самых высоких покоев Императорского двора.
Прибыв в Верже, Эмиль открыл скромную мастерскую у городского рва. Местные смеялись над его столичными манерами, но охотно несли книги в переплет – никто лучше него не умел восстанавливать рассыпающиеся страницы. Он брался за все: приводил в порядок старинные фолианты с гербами знатных родов, печатал объявления для городской управы, переплетал купеческие счетные книги, реставрировал зачитанные до дыр модные и не очень романы из помещичьих библиотек.
Так Эмиль и жил – скромно и достойно, пока однажды ночью, когда черное небо прорезала молниями гроза, в его мастерскую, пахнущую кожей и клеем, не вошла сама Судьба в плаще с серебряными застежками, от которых слепило глаза. Незнакомец принес с собой не просто заказ. Это был сгусток тишины, завернутый в шелк цвета запекшейся крови. Стопка рыхлых, дышащих листов, испещренных письменами, которые словно отчаянно пытались сбежать с бумаги, и странными следами – то ли от когтей, то ли от веток колдовского леса.
Заказчик положил перед Эмилем тугой мешочек с монетами и сказал:
– Не вздумай…
Он не договорил, но переплетчик кивнул. Такие просьбы – «не читать» – иногда звучали от стыдливо улыбающихся девиц, приносивших свои записки со всякими глупостями, дорогими их маленьким наивным сердечкам – бездарные стихи, пробы пера любовных романов или сплетни о соседях.
Но в этот раз в воздухе повисло нечто иное. Предупреждение пахло не стыдом, а холодным ужасом. И когда заказчик растворился в сумерках, мастерская затаила дыхание.
Переплетчик развернул шелк, и рукопись в его руках зашевелилась. Листы приподнялись, как крылья испуганной птицы, и между ними мелькнуло что-то… живое.
Эмиль понимал, этот заказ – не простой манускрипт, а нечто выходящее за пределы человеческого понимания. Он хотел поскорее завершить работу, но все шло очень тяжело. Иглы ломались, нити рвались, а кожа для переплета сопротивлялась – то пузырилась от клея, то сжималась, как живое существо, которое боялось, что его ударят. По ночам Эмилю снились кошки: они сидели кругами вокруг его дома, уставившись горящими глазами в окно мастерской, а утром на полу находил волоски шерсти – точно такой, как у его Калаи. Сиамская красавица с глазами цвета лунного света всегда лежала рядом, когда он читал старинные тексты. Она умерла год назад, но теперь ее голос снова звучал в мастерской – тихое, почти человеческое мурлыканье, доносящееся то из-под стола, то со стороны верстака, где стояла та самая книга. Калаи словно уговаривала его прочитать хоть строчку рукописи.
Он держался волей мастера, давшего слово. Но когда работа была почти закончена, Эмиля охватила внезапная, всепоглощающая жажда. Не воды или вина – а знания. Что же он все это время держал в руках? Что за тайну он запечатывал в кожу, сам того не ведая? Это было сильнее страха, сильнее разума – сладостно-горькое, невыносимое любопытство.
И Эмиль поддался.
Пальцы, уже привыкшие к грубой фактуре страниц, дрожа, провели по срезу. Он искал не смысла, а всего лишь тонкого намека, ключа к пониманию. И книга, словно ждала все время именно этого момента, сама открылась ему. Взгляд скользнул по строчке, выведенной неровным, торопливым почерком, будто автор спасался бегством от собственных слов. Эмиль успел прочесть всего ничего, обрывок фразы, но в тот же момент тишину мастерской вспорол тихий, высокий звук, похожий на кошачье урчание, пронизанное словами древнего наречия. Ветер ворвался в комнату, закрутил вихрем бумаги, и в центре этого хаоса, на столе, материализовалась она – Калаи. Его кошка. Но не та, что умирала у него на руках год назад, а тень, сотканная из чернильной тьмы и лунного сияния. Ее шерсть переливалась, как звездная пыль.
Утром на столе лежал безупречный переплет, но самого мастера нигде не было. Единственный слуга не нашел его ни в доме, ни в купальне, ни во дворе. Пожилая лошадь небогатого переплетчика с удивлением взирала на суетящихся вокруг нее в конюшне людей. Прибывшие из волости приставы прочесали весь Верже, но никаких следов пропавшего Штейна не обнаружили.
Племянник Карлуша, приехавший из столицы после известия о странном событии, не намеревался задерживаться в Верже надолго. После тщетных поисков Эмиля, он собирался, если повезет, то хоть за бесценок продать никчемную мастерскую в тьмутаракани. Но в столицу Карл Штейн не вернулся, остался до конца жизни продолжать переплетное дело, и умер в Верже, положив начало фамильному кладбищу.
С тех пор все потомки Штейнов с самого детства знали: переплетное дело в их семье – не просто ремесло, а предначертанная судьба. Никто из них не выбирал этот путь, но шаг за шагом, поколение за поколением, они все равно возвращались к мастерской – будто невидимая сила удерживала их там. Страх и нежелание смешивались с тихой одержимостью. А еще никто из Штейнов никогда не заводил кошек. Даже когда распоясавшиеся мыши уничтожали бумаги.
И все же шепоты кошачьих теней, скользящие в темноте мастерской, были всегда рядом, напоминая, что история еще не закончена. Куда же делась сама проклятая книга? Если в Верже и знают об этом, то до сих пор молчат, не пуская в тесный круг посторонних.
Глава 1. Вот такой переплет
Площадь встретила Марту навязчивым журчанием облупленного фонтанчика. В мутной воде лениво колыхалось несколько желтых листьев-корабликов, тщетно стремясь доплыть до несуществующего моря. Первым делом Марта, конечно же, огляделась в поисках Егора. Он клятвенно обещал, черт возьми, встретить ее с единственного за весь день автобуса, прибывающего в это богом забытое место.
Марта постояла пару минут, прислушиваясь к этой журчащей тишине, потом со вздохом достала телефон. Экрану было решительно нечего ей сказать – ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Набор номера Егора утонул в долгих, монотонных гудках, которые становились все безнадежнее и безнадежнее, словно сигнал уходил в другое измерение.
– Рит, – начала она, едва на том конце подняли трубку, и в ее голосе само собой послышалось раздражение. – Твой этот однокурсник меня не встретил. Что теперь делать? Ну да, я уже в Верже, стою как дура на пустой улице. Тут даже нормальной станции нет, автобус просто развернулся и уехал.
На заднем фоне раздался оглушительный детский рев, затем последовало цыканье, и, наконец, в эфир ворвался парадоксально устало-энергичный голос подруги:
– Март, не кипятись! Егор всегда был немного не от мира сего, мог просто забыться в работе. Ник, умоляю, помолчи секунду, потом слепим из пластилина дракона! Да, с крыльями! Извини… Так, адрес его мастерской. Я ему как-то отправляла тот самый чешский картон, куда-то же я записывала… Кажется, в блокноте с единорогом. Ник, если ты сейчас же не отпустишь кота, то я… Сейчас, Март, секундочку, я просто…
Марта прислонилась к холодному борту фонтана и с грустью представила, как этот день мог бы сложиться, останься она дома с чашкой какао и хорошей книгой.
– Так, вот, кажется, нашла! – просипело в трубке. – Улица Эмиля Штейна, дом семь. Запомнила? Аванс он тебе, кстати, перевел?
– Перевел, – подтвердила Марта.
– Ну вот и славно! Ник, нет, кота не… – Ребенок взревел так, что заглушил последнюю фразу. Судя по победному мяуканью на заднем фоне, кот перешел в контратаку. – Перезвоню!
– Ладно, я как-нибудь сама… – пробормотала Марта уже в немую трубку.
Потом вздохнула, пытаясь выйти в навигатор. Колесико загрузки, медленно повернувшись несколько раз, застыло, кажется, совершенно окаменев.
Чертыхнувшись, она сунула телефон обратно в сумку, поправила ремень тяжелого рюкзака, набитого инструментами и материалами, и с обреченной решимостью шагнула на узкую улочку, уходящую от площади вглубь этого сонного царства.
Городок встретил ее неравномерным ритмом, дома «дышали» явно не в унисон. Одни – с покосившимися ставнями, на которых облупившаяся краска держалась, как въевшаяся обида, другие, напротив, сияли новыми, резными наличниками, слишком свежими и жизнерадостными для этого сонного места. Кирпичные заборы соседствовали с плетеными, а над всем этим тянулись в воздухе пахнущие сыростью лозы дикого хмеля, уже начавшие краснеть, будто подернутые ржавчиной. Казалось, что здесь само время раскрошилось на куски разных эпох, и теперь их небрежно перемешали, как разноцветные стеклышки в детской мозаике.
Марта догнала старика в клетчатом пиджаке, который ковылял по мостовой, что-то объясняя таксе, явно страдающей ожирением. Животное тяжело переваливалось с лапы на лапу, его брюхо почти волочилось по теплому асфальту.
– Простите, не подскажите, как пройти на улицу Эмиля Штейна? – голос Марты прозвучал громче, чем она ожидала.
Старик остановился, и собака с тихим стоном облегчения тут же плюхнулась на тротуар, растянулась неподвижным коричневым батончиком с грустными, в самом деле философскими глазами.
– Штейна? – проскрипел голос, похожий на звук плохо смазанной дверной петли. Старик медленно повернул голову, оценивая ее взглядом выцветших, но все еще любопытных глаз. – Прямо, – он ткнул узловатым пальцем вперед, – а затем у «Орхидеи» налево и чуть вниз. Паскаль, вставай, твой протест машину не починит.
Последнее он явно сказал своей собаке, на Марту уже не обращал внимания. Старик полностью сконцентрировался на попытках сдвинуть с места плотненькую сардельку, влипшую в прогретый солнцем асфальт.
Марта улыбнулась и пошла в направлении, указанном старичком. На перекрестке у обветшалого дома с зеленой крышей она заметила вывеску «Парикмахерская «Орхидея»». Сквозь широкое большое окно было видно, как женщина в ярком переднике споро орудовала ножницами, а в кресле, закутавшись в белый пеньюар, сидел мальчишка с видом приговоренного к казни. У дверей пахло лавандовым освежителем и крепким кофе – наверняка, чтобы перебить запахи краски для волос.
Улица Эмиля Штейна вилась в гору тугой лентой булыжной мостовой между двумя рядами притихших каменных домов, совершенно не похожих на то, что Марте встречалось по пути до сих пор. Дома мягко светились изнутри, будто впитав за день все осеннее солнце. Узкая мощеная дорога пахла мокрым камнем, а воздух густел от звона далекого колокола – может, церковного, а может, просто ветер бился в ржавое железо старой крыши.
Мастерская словно сама притянула Марту, которая как-то сразу поняла: это оно. Двухэтажный дом, вытянутый вверх, стоял чуть в стороне от главной улицы, будто стесняясь своего возраста среди более молодых соседей. Штукатурка осыпалась местами, обнажая кирпичи, окна первого этажа, широкие и низкие, смотрели на мир сонными, добрыми глазами, тогда как узкие проемы второго, украшенные готическими переплетами, взирали свысока с легким высокомерием.
Марта стояла перед дверью, почему-то не все решаясь тронуть медную ручку, отполированную бесчисленными прикосновениями. Она приняла ее форму за витиеватый лист, но, приглядевшись, подумала, что узоры складываются, скорее, в тонкое, извивающееся тело змеи, кусающей собственный хвост. Уроборос. Символ бесконечности.
– Гхм, – раздался сзади хрипловатый голос.
Девушка резко обернулась. Внизу у крыльца стоял невысокий сухой мужчина в выцветшей штормовке, с загорелым лицом и заскорузлыми пальцами. Был он весь какой-то обветренный, даже издалека пахнущий речной водой и холодным осенним ветром, в одной руке держал моток сети, в другой – алюминиевое ведро, из которого торчала пара серебристых хвостов.
– Вы – Егор? – выдохнула Марта, чувствуя, как нелепо звучит этот вопрос.
Перед ней был человек лет шестидесяти, а Рита рассказывала, что Егор – ее однокурсник. Хотя… разные, наверное, бывают однокурсники. Говорила Марта с ним по телефону всего-то минуты три, но голос показался довольно молодым, только каким-то… уставшим.
– Нет, – покачал головой обветренный мужчина. – Сосед я его.
– Егор попросил меня помочь с одной… По работе, в общем. Я из Москвы приехала.
Мужчина поставил ведро на землю с глухим стуком, отряхнул ладони о камуфляжные штаны, полез в глубокий карман и извлек маленький латунный ключ, висевший на веревочке. Протянул его Марте.
– Держите. Егор на всякий случай у меня оставляет.
Марта инстинктивно отпрянула, сжав рюкзак.
– Зачем? – В душе что-то тревожно и противно заныло. Не обращая внимания на мужчину, который не сводил с нее прищуренных глаз, Марта повернулась и постучала в дверь – сначала осторожно, затем принялась колотить изо всех сил, пока костяшки пальцев не заныли. Спиной она чувствовала его насмешливый, тяжелый взгляд.
– Не отвечает? – констатировал он через полминуты, в голосе сквозила явная усмешка.
– Егор обещал меня встретить, – растерянно сказала Марта, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Где он?
– Если обещал, но не сделал, значит, был веский резон, – произнес сосед с пугающей рассудительностью. Он все еще протягивал ключ, и латунь тускло поблескивала в угасающем свете. – Я бы на вашем месте не мерз здесь. Темнеет. Подождали бы Егора в доме.
– А вы знаете, куда он пропал? – Все было слишком странно.
Мужчина неожиданно зябко повел плечами, будто внезапный ветерок пробрал и его:
– Не думаю…
– Что вы не думаете? – Марта, вдруг резко устав, опустилась на ступеньку крыльца. Камень был холодным и влажным.
Солнце стремительно падало за горизонт, окрашивая небо в лилово-багровые тона. Сумерки сгущались прямо на глазах, наползая со стороны сада. Марта сидела на крыльце закрытого чужого дома в незнакомом городе, а перед ней стоял пугающий рыбак с ключом от этой двери.
– Я не знаю, – наконец выдавил сосед. – В смысле, я не думаю, что знаю, где Егор, но в это время он всегда здесь. Работает. Если его сейчас здесь нет, значит, до утра он точно не появится.
– Автобус ходит раз в сутки? – вопрос был риторический, она и так знала расписание, но отчаянно надеялась ошибиться.
Сосед лишь молча кивнул.
– Как можно вызвать такси? Хоть какое-нибудь! – в голосе ее прозвучала отчаянная нота.
– Сейчас никак, – ответил мужчина. – Август как раз вчера Егору распустеху принес.
– Чего? – Марта протерла глаза, которые вдруг начали слипаться. – Какой август? Сейчас вообще-то середина сентября. Я про такси спрашиваю. Ладно, сама посмотрю, – она махнула рукой и полезла в сумку за телефоном.
– Да чего смотреть? – в свою очередь искренне, почти по-детски удивился сосед Егора. – У нас из такси одна машина на весь город, да и та – Августова. А я же говорю – у него распустилось.
– И что это значит? – выдохнула Марта, прекращая бесполезные поиски. Сеть здесь, судя по всему, была такой же мифической вещью, как и исправное такси.
– Да не поедет же. А если и тронется с места, то, кто знает, куда довезет. Может, лучше уж бы и не трогалось оно, – многозначительно добавил он, и в его словах прозвучала тревожная, необъяснимая уверенность.
– То есть вы хотите сказать, что во всем городе одна машина такси, и она… «распустилась»? – Марта с усилием выдавила это абсурдное слово, чувствуя, как почва уходит у нее из-под ног. Она попала в сумасшедший дом.
– Нет, пока только машина сломалась, – пояснил мужчина. – Но кто знает, что еще с Августом случится. Теперь-то все может быть.
– Но, может, кто-нибудь с личной машиной… – голос Марты стал тихим, почти умоляющим. Она и сама понимала тщетность просьбы. Кто поедет на ночь глядя за шестьсот километров в неизвестность? – Я заплачу, – последнее она добавила уже совсем неуверенно, с содроганием представляя, во сколько ей выльется такой спонтанный междугородний частный извоз. Явно аванса, который ей перевел Егор, не хватит. Придется отдавать все и, возможно, еще остаться должной.
Сосед красноречиво промолчал.
– Ну хоть отель у вас есть? – Марта сдалась. Переночует, а завтра, если Егор так и не объявится, вернется на автобусе обратно.
Сосед покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.
– «Старый Верже» есть. На центральной. Но там сейчас не помогут.
– Почему? – в голосе Марты прозвучало уже откровенное отчаяние. – Он закрыт? На ремонте?
Она прищурилась и добавила не без издевки:
– Распустился?
– Регистрация только с восьми утра до полудня, – произнес мужчина с невозмутимой серьезностью, как будто сообщал о фундаментальном законе мироздания. – Правила такие. Анфиса вечером дверь не откроет. Ни за что. Никому. У нее ужин, сериалы, а потом сон. Принципиально. После шести – только по скорой или если полиция с ордером.
Марта уставилась на него в полном недоумении.
– Вы шутите? Это же… это же абсурд! Я заплачу вперед! Я доплачу! У меня паспорт с собой!
– Не в деньгах дело, – он снова покачал головой, и его обветренное лицо было абсолютно серьезным. – Правила. Она их не нарушает. В прошлом году туристы из Питера на машине ночью врезались в сугроб у райцентра. Так до утра в той машине и просидели – стучались, оборвали звонок, в окно светили фарами. Анфиса полицию вызвала, но сама не вышла.
Последняя надежда рухнула с тихим, почти неслышным звоном. Сумерки окончательно победили, окрасив небо в густой индиговый цвет. В воздухе повисла влажная, ледяная мгла. Марта почувствовала, как мелкая дрожь пробирается по спине – уже не только от страха, но и от навязчивого, пронизывающего холода.
Рыбак выдержал паузу, дав ей осознать всю безысходность положения, и снова протянул злополучный латунный ключ. На этот раз его жест был не просто предложением, а единственным кругом спасения в безбрежных волнах сгущающегося мрака.
– Дом есть. Ночью уже холодно. – Он сказал это просто, без эмоций, констатируя факт. – Егор вас наверняка ждал.
Именно эта последняя фраза – «вас ждал» – стала той соломинкой, за которую ухватилось ее измученное сознание. Да, это было странно, жутковато, пахло какой-то ловушкой. Но он пригласил ее сюда. И где-то там, внутри, наверняка тепло и, возможно, даже найдется какое-то объяснение.
Марта задержала дыхание, потом медленно, почти нехотя, выдохнула и протянула руку. Пальцы дрогнули, коснувшись гладкого металла ключа. Он был неожиданно тяжелым и холодным, как сама эта странная ночь.
– Спасибо, – прошептала она, сжимая его в ладони.
Мужчина лишь кивнул, развернулся и, подхватив свое ведро с рыбой, медленно зашагал прочь, растворившись в темноте переулка почти мгновенно, словно его и не было. Марта осталась одна на крыльце в подступающей ночи и гулкой, оглушительной тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев.
Латунный ключ с глухим щелчком повернулся в замке. Дверь с тихим скрипом отворилась, впустив Марту в полную темноту и густой, насыщенный воздух мастерской.
В нос ударил привычный запах реставрации – сложный коктейль из пыли, старого клея, кожи и чего-то сладковато-подгоревшего, словно забытый на плите чай. Марта нащупала выключатель. Свет лампы под зеленым абажуром выхватил из мрака картину разгрома. Взгляд заметался по хаосу, медленно осознавая масштабы бедствия. Это был не творческий беспорядок, а следы отчаянной борьбы.
Повсюду, на столах и верстаках, вперемешку валялись обрезки дорогой кожи, линейки, мотки ниток. Книги со стеллажей громоздились грудами на полу, рядом распластался развернутый рулон итальянской сафьяновой кожи густо-вишневого цвета. На его нежнейшей поверхности красовался отпечаток грязной подошвы. Несколько «книжечек» из вскрытого хранилища сусального золота сжались в комок, а мельчайшие крупинки драгоценного металла блестели на полу, словно чьи-то растоптанные слезы.
– Егор? – тихо позвала Марта, и голос странно глухо отозвался в дальнем углу, тут же поглотился хаосом.
Она резко развернулась и почти выбежала обратно на улицу, на свежий ночной воздух, захлопнув дверь.
– Стойте! – крикнула она в стремительно темнеющее пространство. Голос сорвался на визгливую, испуганную ноту. – Вы… Сосед Егора! Стойте же!
Свет фонаря где-то вдали едва рассекал мрак, отбрасывая длинные, искаженные тени. Из темноты материализовалась высокая, сухопарая фигура.
– Чего раскричалась? – поинтересовался сосед голосом плоским, без единой нотки удивления или тревоги.
– Там… Там… Вверх дном, – выдохнула она, подбегая к нему. Сердце колотилось так, что слова вылетали прерывисто. – Как будто… громили все! Книги на полу, все перевернуто, испорчено! Где… Где Егор? Что случилось?
– Да говорю же, не знаю, девонька, – пожал сосед плечами с таким видом, будто она спрашивала про прогноз погоды. – Видел его вчера утром, тащил мешок с бумагой. Может, поехал куда на распустеху. У него это часто бывает. Правда, не на ночь глядя, но мало ли… Люди они такие.
– Но… вещи разбросаны, как будто там кто-то искал! – настаивала Марта, чувствуя, что от его ледяного спокойствия ее еще больше охватывает паника. – Нужно полицию вызвать! Это же явная кража или… или что похуже!
– Может, и искал, – согласился он с той же пугающей рассудительностью. – Тут и дети залезть могут из озорства, и кошки – мастера шкодить, все повыкидывать. К чему полицию-то звать? Шум поднимать? Разве это наше с тобой дело? Егор вернется – сам все увидит и объяснит. Он хозяин.
– Но я боюсь там ночевать! – выпалила Марта, и ее ужасало не только состояние мастерской, но и это странное, неестественное равнодушие соседа. Он даже не изъявил обыкновенного человеческого любопытства заглянуть за порог.
Мужчина медленно, с насмешливой усталостью повел на нее глазами.
– Так поднимись на второй этаж, в спальню. Дверь закрой на ключ, раз такая трусиха. Там тихо.
Он развернулся и снова зашагал прочь, его тень растворилась в темноте быстрее, чем Марта успела что-то возразить. Он оставил ее наедине с запертой дверью в разгромленную мастерскую, наступающей ночью и одним-единственным, пугающим выбором.
Словно во сне, она вернулась внутрь, щелкнула замком и, содрогаясь, поднялась по узкой деревянной лестнице, которая скрипела на каждом шагу, будто жалуясь кому-то невидимому на незваную гостью. Наверху оказался небольшой коридорчик с единственной дверью, ведущей в спальню.
Комната была простой и аскетичной: низкий потолок со стропилами, старый комод с отваливающейся фурнитурой, у окна – кровать с медной спинкой, холодной на ощупь. На подоконнике стояла банка с высохшими полевыми цветами, их лепестки давно превратились в горстку пыли, напоминающую прах. Из окна открывался вид на темные крыши и кусочек то ли реки, то ли озера, отливающий в сумерках тусклым, мертвенным серебром. Холодный свет луны лег на пол косым, неестественно белым прямоугольником
Марта положила в угол рюкзак, не раздеваясь, прилегла на кровать, и сон пришёл к ней сразу, но рывками, клочками сновидений, в которых переплетная мастерская внизу была полна безмолвно скользящих теней, а каждая книга на полу шевелила страницами, словно кошачьими усами, пытаясь что-то беззвучно сказать.
Глава 2. Плач жалобной книги
Солнце просочилось в комнату сквозь тонкие занавески, и Марта проснулась от ощущения, будто ее окутали теплой золотой ватой. Лучи плясали на стене, отбрасывая кружевные тени от ветвей старой яблони во дворе. Чуть терпкий, свежий запах далекой реки врывался в открытое окно, перемешиваясь с ароматом нагретого за утро дерева и воска. Казалось, сам воздух звенел от утренней тишины.
Несмотря на ужас вчерашнего дня, она чувствовала себя выспавшейся и почему-то вполне счастливой.
Мастерская при дневном свете казалась менее зловещей, но оттого – лишь печальнее. Пыль в солнечных лучах лежала ровными, почти бархатистыми полосами на всем, что имело горизонтальную поверхность. Книги, разбросанные вчера, сегодня выглядели еще несчастнее.
– Ну, Егор… – пробормотала Марта себе под нос, безнадежно озираясь в поисках признаков цивилизации. Ее взгляд выхватил из-под груды обрезков кожи и картона перевернутое дно электрического чайника. Рядом, на уцелевшей угловой полке, стояла полупустая, но идеально закрытая стеклянная банка с кофе. – И где тебя, спрашивается, носит?