Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 1

— Ты чего орёшь? — Кира отшатнулась, прижимаясь спиной к воротам соседнего гаража. Она смотрела то на мою трубу, то на тушу за спиной. Заставить её отвернуться от стены пока не получалось. — Там же… там же мёртвая тварь лежит! Мы её убили! Зачем нам бежать?

Пётр тоже замер. Он держал в руках обломок арматуры, которым он прижимал крышку люка, и смотрел на меня так, что мне захотелось встряхнуть его за плечи. Расслабился, Петя. Рано же, рано. Мне знаком был этот взгляд: тварь лежит, оружие можно опустить. После первой такой передышки я когда-то потерял напарника. Пётр всё ещё держал обломок на весу и ждал, что я тоже успокоюсь.

Я повернулся к ним. Сердце колотилось где-то в горле, во рту стоял металлический привкус. За шумом собственного дыхания я пропустил начало дрожи; точную секунду поймал сейчас, по трём коротким ударам под ладонью. Такой ритм шёл перед прорывом стены в первой жизни. Счёт ещё оставался.

— Двенадцать, — я выставил левую руку перед курьером, не давая ему подойти к стене. После собственного крика я едва узнал свой голос. Раненый сопел за спиной, штукатурка сыпалась у ладони; курьеру я называл секунды, а сам следил за щелью между его плечом и стеной. — Одиннадцать. Десять.

— Дима, прекрати истерику, — сказал один из семерых, здоровый парень в куртке с логотипом доставки. Он сделал шаг ко мне, протянув руку, будто хотел схватить за плечо, увести прочь от стены. — Мы выходим. Охрана Реестра уже близко. Не надо тут фокусов показывать.

— Девять, — я схватил курьера за рукав и потянул вместе с собой к блоку, не сбивая счёт. Ещё шаг к стене — и он попадёт в зону поражения первым. А значит, группа рассыплется. — Восемь. Семь. Шесть.

Рука курьера коснулась моего плеча. Я толкнул его к остальным и прижал Киру к блоку левой ладонью. Пальцы курьера скользнули по ткани футболки.

И в этот момент стена взорвалась.

Не громко. Не с грохотом. Она просто лопнула, как переспелый гранат, выпустив наружу струю горячего пара и осколки бетона. Курьера, уже у края блока, отбросило назад волной воздуха, он упал на спину, захлебнувшись криком. Но крик его был заглушен другим звуком — влажным, булькающим шлёпаньем миллионов ног, вываливающихся из пролома.

Вторая пасть «Гаражей» открылась.

На полсекунды я перестал слышать даже раненого. Кира смотрела на пролом, прижав ладонь к блоку; Пётр раскрыл рот, но ничего не сказал. Чёрная слизь стекала туда, где они только что стояли. Я видел, как курьер, ещё лёжа, подтянул ноги за край бетона. Наконец понял, зачем я его тащил.

Я стоял, тяжело дыша. Я успел. Курьер валялся у блока, а бетонные осколки хлестали там, где он только что стоял. Я хотел ухмыльнуться ему: ну что, фокусы? — и вдруг холодно, липко сжался живот. Потому что пока я считал секунды, я чувствовал, как из головы вытекает что-то важное. Попробовал вспомнить, что именно, — и не нашёл даже слова для этой пропажи. В B-ранге на свою память я ставил жизни. Сейчас боялся проверить её ещё раз: вдруг следующего поворота тоже не окажется.

— Бегите! — Я подтолкнул курьера за блок и перегородил собой прямой путь к провалу; голос был сухим, хриплым. — За блок! Быстро!

Они побежали. На этот раз ждать их мне не пришлось. Курьер протиснулся за блок первым, остальные теснили друг друга плечами. Теперь каждый слышал мой хрип; ещё несколько секунд назад для них он был истерикой. Я проводил взглядом последнюю спину и сам придвинулся к укрытию. Кира схватила раненого за рукав, таща его на себе. Пётр обернулся на последнем шаге. Его лицо было искажено гримасой ужаса и недоверия. Он смотрел на меня, и я пытался вспомнить цвет его глаз.

Серые? Карие? Синие?

В голове всплыл образ Петра Смолина, лежащего под синим светом первой линии. Мёртвого. Раздавленного. Но лица... лица не было. Точнее, оно было, но пустое. Одежду помнил. Синий отблеск на ткани — тоже. А выше воротника начиналось такое, на что я не мог заставить себя смотреть дольше секунды. Сейчас я видел его глаза, мог бы назвать цвет, если бы он постоял спокойно. Исчез цвет на старом, мёртвом лице из первой жизни. Маленькая деталь, которую я двенадцать лет таскал с собой. До рывка к стене я мог вызвать этот старый образ с закрытыми глазами. Сейчас смотрел на живого Петра, пытался восстановить прежнее лицо по нему — и не мог. Стена лопнула, а вместе с ней пропала та мелочь, которую я никогда не записывал.

Отвращение скрутило желудок. Я потерял часть старого образа. Что ещё исчезло — проверю, когда выйдем. Схема гаражей оставалась в голове, разлом оставался справа, технический лаз — за пожарной дверью. Я стиснул трубу левой рукой. До выхода мне хватит.

Из провала полезли твари.

Это были не мелкие «слюнки», которых мы гоняли болтами по эху. Вторая волна. Смотрел на широкие тёмные спины и прикидывал, сколько их влезет в проход. Панцири блестели от слизи, лапы заканчивались не когтями, а присосками, оставляющими на бетоне мокрые следы. Рычать эти не собирались: шипели разом, и от этого хотелось прижать ладони к ушам. На боках открывались жабры, оттуда вырывался пар. Запах горячего металла ударил в нос — смесь серы, гари и прелой воды.

Они двигались быстро, заполняя проход сплошной массой. Если они доберутся до наших, нас раздавят в лепёшку за двадцать секунд.

Разбитую ладонь сжимать не пытался. От удара о броню «Слюны» кожу содрало до мяса; пока мог терпеть, но трубу всё равно держал левой. Где укрыть остальных? Рядом, буквально в метре от меня, висела пожарная дверь. Тяжёлая, стальная, ведущая в техническое помещение гаражного кооператива. Обычно она была заблокирована цепью, но цепь лопнула от вибрации при открытии пасти.

Дверь. Засов.

Я толкнул её от себя. Петли скрипнули, высекая искры. Дверь была тяжёлой, почти два метра высотой, толщиной с палец. Я загнал семерых за створку, к выступавшему из стены краю блока, и вошёл последним. Захлопнул дверь за собой в раму, отрезая провал от технического помещения. Первыми ударились в неё две твари. После удара в ушах ещё звенело, когда по щелям потекла слизь. Краска под ней сморщилась. К этой дряни голой рукой лучше не прикасаться. Я повернул трубу поперёк створки: нужен упор.

— Трубу! — Я толкнул древко к Петру, который всё ещё топтался за бетонным блоком в двух шагах от двери. — Сюда трубу! Быстро!

Петя взял пику, но я её не отпустил, пока он не сжал древко обеими руками. Тогда Петя подбежал к двери; пальцы тряслись на металле, взгляд скакал между мной и щелью. Видел, что надо закрыть, не знал чем.

— Куда? — Он упёр тупой конец в пол, готовясь поставить распорку, и поднял на меня глаза.

— Под низ! В скобу! — я толкнул его плечом. — Держи засов!

Он понял. Пётр завёл носок трубы в нижнюю скобу на створке, уперев второй край в бетонный блок. Теперь дверь не могла открыться внутрь. Я посмотрел на нижнюю скобу: носок трубы сел в неё, а тупой конец упёрся в бетон. Пока Петя удерживал этот угол, створке было некуда идти. Под первый удар я всё равно подставил плечо — одной трубе свою шею доверять не хотелось.

Первый удар сотряс всю конструкцию. Тварь вцепилась в верхний край двери, пытаясь отогнуть сталь от рамы. Второй удар пришёлся в центр. Металл прогнулся внутрь. Я видел, как напрягся Пётр, как побелели костяшки его пальцев на конце трубы.

— Держи! — Я навалился левым плечом на створку рядом с ним. — Не отпускай!

Если он отпустит, дверь откроется. Если он отпустит, мы все умрем.

Третья волна ударила снизу. Присоски заскользили по стали, издавая противный звук, похожий на стирательную резинку по асфальту. Дверь качнулась. Пётр заскулил от усилия.

Я держал створку левым плечом и чувствовал каждый удар раньше, чем слышал его. Всё в одну точку. Петя мог ещё удержать трубу, пока твари не догадались навалиться сбоку. Им хватало злости, а мне — двенадцати лет за такими дверями. Я повернул голову к погнутому косяку, не отнимая плеча: надо было увидеть следующую атаку до удара.

У щели пришлось пригнуться ещё ниже. Что-то синее мелькнуло между телами; я чуть не пропустил его, когда дверь снова ударила в плечо.

Сквозь щель у погнутого косяка я различал массу тел, напирающих на дверь. Одна тварь отличалась. Она была чуть меньше остальных, но её грудная клетка светилась. Света едва хватало, чтобы отличить её от соседних. Придвинул щёку к косяку, проверяя, не чужой ли это отблеск, — нет, грудь у неё действительно светилась. Свет пробивался сквозь хитин, ритмично пульсируя в такт её движениям.

Осколок ядра.

В первой линии я вынимал ядра из брюха таких тварей после боя, вскрывая панцирь. Здесь светился уже выступивший срез на груди. Я повернул голову ниже, примеряя щель: достану, если Петя на миг ослабит упор. Вскрывать потом всю стаю у меня ни сил, ни времени не будет. Эту можно заставить подставиться прямо сейчас.

— Пётр! — Я прижал его локоть к трубе и показал подбородком на светящуюся грудь за щелью. — Когда она ударит сильно... дай слабину. Только на секунду.

— Что?! — Он подался всем телом на трубу, закрывая щель перед моим лицом. — Она же нас порвет!

— Дай слабину, я сказал! — Я показал левой ладонью короткий зазор между створкой и рамой. Повторять ещё раз я не собирался: за спиной Петя упирался в трубу, а передо мной тварь уже подтягивала лапы к створке. Петя перевёл взгляд с моей ладони на щель и стиснул трубу крепче. — Доверься мне. Или беги сам.

Пётр сглотнул. Посмотрел на Киру, которая прижимала раненого к груди. Посмотрел на меня. И кивнул.

Левую ступню отвёл назад и проверил, не скользит ли подошва. Петя заметил движение. Только бы не ослабил сейчас, решив, что я уже полез.

Удар. Дверь задрожала. Пётр не двигался.

Удар. Ещё сильнее. Труба заскрипела. Пётр напрягся, удерживая вес.

Пауза. Тишина. Тварь готовила разгон.

За щелью хрипнуло так близко, что я отстранил щёку. Под подошвой вздрогнул пол; теперь слушать Петю приходилось через этот свист. Она шла в атаку всем весом корпуса. Хват я уже выбрал. Теперь нельзя было дёрнуть Петю раньше удара: ослабим упор — стая вдавит створку нам в плечи. Я дождался, пока хрип приблизится к самой щели, и поджал ногу для рывка.

Удар!

Звон петель прошёл прямо через зубы. Створка вдавилась мне в плечо; я отлип от неё, едва не оставив на стали кожу. Пётр, по команде, ослабил хват. Труба вышла из скобы; Пётр сдвинул её конец по полу. Дверь открылась на ширину плеч; Пётр упёр трубу заново, не давая створке смять меня.

Через эту щель я увидел светящуюся грудь твари. Она напирала грудью на край створки, почти касаясь рамы. Её лапища с присосками шаркала по бетону, ища опору для следующего прыжка.

Я выбрал тварь ещё до удара. Когда створка подалась, повернулся левым плечом в зазор; Пётр удерживал дверь трубой за моей спиной.

Я упал на колени, просовывая корпус в открывшуюся щель. Холодный бетон разодрал колено. Запах гнили ударил в лицо, забивая лёгкие. Прямо передо мной была светящаяся пластина. Я протянул левую руку и впился пальцами в стык панцирных пластин на груди твари. Правой, разбитой, придержал край пластинки снизу. Трубу всё это время удерживал Пётр.

Пальцы обожгло. Шершавый край держался, зато под ним пульсировала мягкая плоть; туда лучше не проваливаться, иначе хвата не будет.

Тварь дёрнулась. Лапа ударила выше моей головы. Не достала. Пока она искала меня там, у самой рамы, я вжался ниже и удержал пальцы в стыке. Ещё один такой промах, пожалуйста.

Под большим пальцем нашёлся твёрдый угол. Слизь мешала ухватить его, я вдавил ноготь в плоть рядом и сдвинул палец глубже. Держи теперь, левая, больше некому. Я ухватился за него двумя руками, упёрся ногами в раму и дёрнул.

Запястья свело; правое захотелось немедленно отпустить. Я смотрел на свой побелевший большой палец и тянул, пока кожа вокруг осколка не стала расходиться. Тварь зашипела, поднимая голову. Её челюсти клацнули в сантиметре от моей головы. Я вжал подбородок в плечо; ни шлема, ни воротника — одна футболка. Пасть раскрылась, показывая ряд мелких, острых зубов и язык, покрытый присосками.

Дёрнул снова. Под пальцами порвалось, по кисти потекло тёплое. Хват стало сносить к углу осколка — только не выскользни сейчас, столько уже вытащил.

В этот момент снаружи раздался новый удар. Дверь начала закрываться обратно. Пётр тянул трубу вверх, восстанавливая засов.

Если дверь захлопнется, я останусь внутри. Или буду раздавлен между дверью и тварью.

Я вцепился в осколок изо всех сил, используя остаток веса своего тела как рычаг. Панцирь хрустнул. Осколок отделился.

Синий кусок едва помещался в ладони. Перехватил его — грань врезалась в сорванную кожу. Горячий, зараза. Всё равно сжал: второго такого рывка я не сделаю.

Я упёр одну ногу в грудь твари, вторую в раму и оттолкнулся, падая назад, в щель двери. В этот же миг тварь рванулась вперёд, пытаясь достать меня челюстями. Её голова проскочила в щель. Зубы клацнули, захватив воздух.

Пётр с ревом натянул трубу. Дверь с грохотом закрылась.

Зубы твари оказались зажаты между дверью и рамой. Вой заложил мне уши. Я видел, как у Пети дёрнулась челюсть, но услышать его уже не мог. Тварь рвала шею из рамы; за каждым её рывком следил, упираясь пятками в пол, чтобы отползти подальше. Её шея была придавлена сталью.

Я лежал на бетоне, задыхаясь, прижимая светящийся осколок к груди. Руки дрожали. Костяшки были разбиты, кожа содрана. Но голову она не достала. Я донёс осколок до своей стороны двери.

— Ты... ты живой? — прошептал Пётр, заглядывая мне в лицо. Он наклонился почти вплотную. Хотел, наверное, услышать дыхание; собственного хрипа мне хватало и без этой проверки.

— Да, — я отполз от створки, прижимая осколок к животу. Голос сел. — Открывай лаз. Нужно уходить.

Кира остановилась возле моей ноги. Сначала посмотрела на дверь, потом на синие грани у живота. Оглянувшись ещё раз, присела — от осколка её уже не оторвёшь.

— Это ядро? — Она наклонилась к моей руке, но отдёрнула пальцы от горячей грани.

— Это кусок проблемы, — ответил я, поднимаясь на ноги. На подъёме пришлось выждать, пока прострел в колене отпустит. Стою. Кира рядом, можно не показывать ей, как хочется сесть обратно. — И наша страховка.

Мы ушли от двери вбок, через технический проход, который я заметил ещё до открытия пасти. Под вентиляционной шахтой в лаз приходилось протискиваться боком, обходя старый хлам. Спину царапало, щекой тёрся о бетон. Терпи, до выхода можно доползти. Снаружи слышался скрежет металла — тварь всё ещё пыталась вскрыть дверь. Каждый раз, когда снаружи скрежетало, я ждал, что кто-нибудь обернётся и застрянет в лазе. Пока все ползли дальше. Выход был впереди, за спиной ничего спасать уже не требовалось.

Выход из зоны обрушения был рядом. Канава вдоль гаражей, ведущая к внешнему периметру, где дежурил Реестр.

Мы шли быстро, пригибаясь. Раненый напарник хромал, поддерживаемый двоими другими. Пётр нёс мою пику. Когда остальные пролезли в лаз, он выдернул распорку, и я удержал дверь плечом, пока он полз; створку заперло на застрявшей твари. Трубу он первым протолкнул в лаз. Я ушёл последним, уже не касаясь двери: голову твари сталь держала даже без упора. В канаве сперва проверял землю носком, затем подтягивал к груди осколок, прижимая его к футболке. Осколок обжигал грудь; шорох позади заставлял меня оборачиваться, пока не убеждался, что это шаги Петра, а не лапы. У третьего бокса не повернул сразу — посмотрел вдоль канавы. Забор стоял там, где помнил. За ним увидел турникет. Три ориентира на месте; на этот раз память не подвела, но ноги я переставлял осторожно.

Когда мы вышли на открытый участок, солнце било по глазам. Пришлось закрыть глаза локтем. Щурился, ругался вполголоса и радовался этой злости: на солнце я хотя бы мог просто пожаловаться, не считая секунды до его удара.

У турникета стояли люди в форменных комбинезонах Реестра. Медики, охранники, администраторы. Толпа спасённых новичков смешалась с персоналом. Кто-то требовал паспорт, рядом плакали, и расслышать приказ не получалось. Хотелось ткнуть в раненого: ему носилки нужны, а не очередь. Но медики были уже здесь — теперь можно дождаться их, а не тащить всё самому.

Нас остановили.

— Стоять! Все гражданские лица — в очередь на проверку! — Мужчина в жилете безопасности перегородил турникет рукой и направил нас к колонне.

Мы встали в хвост колонны. Я завернул осколок в край футболки и держал у живота. Кира стянула свою ветровку и сунула мне: рукава завяжешь, будет свёрток. Я спрятал синюю грань в ткань. Он давил на рёбра, тепло проходило сквозь два слоя. На плечах у Киры осталась тонкая кофта; я протянул ей свободный край ветровки, чтобы прикрыла себя от ветра, но она отмахнулась: потом.

Проверяли документы. Или их отсутствие. Большинство новичков имели при себе телефоны, паспорта. У меня были телефон и паспорт, спасённые из ветровки перед боем.

Перед нами стояла девушка. Молодая, лет двадцати трёх, с планшетом в руках. Волосы собраны в небрежный пучок, выбившиеся пряди падали на лицо. На очередного новичка она подняла глаза с таким видом, что я приготовил паспорт заранее. Пальцем листала списки; уставать могла сколько угодно, ни одного лица при этом не пропускала.

— Имя, фамилия, год рождения, статус Пробуждения, — она провела пальцем по пустым полям, не поднимая глаз.

— Дмитрий Александрович Пырьев, — я положил паспорт на край планшета, придерживая свёрток левой рукой. — Двадцать два года. E-ранг. Активирован сегодня.

Девушка подняла голову. Её взгляд прошёлся по мне. По моему лицу, по порванным рукам, по свёртку с пятнами слизи. Она задержалась на моих глазах дольше обычного.

— E-ранг? — Она перевернула паспорт на разворот с фотографией, ещё раз сравнивая лица. Она подняла взгляд с фотографии на мою разбитую правую ладонь. Я не стал помогать ей считать, сколько раз за день новичок успел влезть в драку. — Сегодня активирован?

— Так пишет Система, — я пожал плечами, делая вид, что не понимаю подвоха.

Она вернулась к экрану. Набирая данные, она вдруг остановилась. Посмотрела на меня снова.

— Вы вели группу, — она развернула планшет, показывая стоп-кадр: я перед блоком, за плечом Петя. Это не был вопрос. Вот откуда её взгляд: запись камер уже лежала перед ней.

— Я помогал людям выйти, — я сдвинул паспорт к себе, оставляя ей руки для планшета. — Просто оказался ближе к техническому лазу. Через него и вывел. — Я оставил паспорт у края, где мог забрать его сам: про вторую пасть и отсчёт ей уже рассказали камеры.

Уголок её рта дёрнулся. Паспорт можно было забрать, но она ещё держала перед собой кадр; на мою версию выхода через лаз, похоже, даже времени тратить не собиралась.

— Случайность, которая знает тайминг обрушения стен, — она увеличила кадр, коснувшись пальцем моей поднятой руки, больше для себя, чем для меня. — И которая умеет останавливать минибосса.

Я молчал, пока она держала мой кадр на экране. Если начну объяснять отсчёт, она добавит к нему ещё и мои слова. На фотографии я мог просто махать рукой. Объяснять, почему выбрал именно эту секунду, мне совершенно не хотелось.

Она набрала что-то на планшете. Потом, не глядя на меня, проговорила:

— Следующий! — Она смахнула мой кадр и указала на Петра за плечом.

Я кивнул и двинулся дальше. Пётр и Кира прошли мимо неё, называя свои имена. Она не задавала им вопросов. Только мне.