Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 1

Я упёр ступни в пол, щадя разбитое колено, и смотрел на этот кусок хитина. Посмотрел на срез сбоку: косые грани сходились под такими углами, каких в обычной добыче я не видел. За такую штуку скупщик должен уцепиться сразу. В первой линии я слышал, сколько скупщики за них дают. Только о моей доле никто не говорил: стоило выйти, материал уже принимала гильдия, а мне оставляли расписку. Сейчас одна моя рука была цела, другая туго забинтована, зато осколок лежал здесь, не в чужой ведомости. Я ещё раз вспомнил Петино «на удачу» у медблока. Кто-то дал мне вещь просто потому, что я остался жив. Не требовал доли, не предъявлял счёт. Через ткань кармана нащупал пластиковый корпус, вспоминая, как Петя придерживал край, пока я не протолкнул подарок глубже.

— Пётр... — я достал из кармана зажигалку и повернул на ладони, пытаясь удержать тот старый образ.

И замер. Я хотел вспомнить его лицо. Не то, которое видел сегодня в толпе, бледное, с разбитой губой и глазами полными животного ужаса. А то, которое помнил двенадцать лет. То самое. Глаза серые или карие? Я закрыл глаза, пытаясь поймать образ, но наткнулся на ровное белое пятно. Он совсем недавно дышал мне в ухо, пока мы закрывали дверь. Вспомнил даже это сопение. А на старом лице не мог различить то, что прежде видел без всякого усилия. Край губы различал, даже наклон головы. Стоило добраться до глаз — начинал перебирать цвета, словно правильный обязательно узнаю. Ни один не узнавал. Серые? Карие? Зеленые? Я не знал. Захотелось вернуть тот отсчёт и проверить, в какой секунде исчез цвет. Пришлось разжать пальцы: второй раз проводить их через эту стену ради своей памяти я бы всё равно не стал. За спасённые жизни я уже заплатил одной мелочью. Одной — пока. Ни дат, ни схем разломов я ей отдавать не собирался: всё, что проверю сегодня, перенесу на бумагу.

— Черт возьми, — я положил зажигалку рядом с осколком и подтянул тетрадь к себе. — Это дорого.

Свет осколка стал ярче, отражаясь от зеркала напротив. Из комнаты было видно улицу. Если кто-то заглянет в окно, он увидит синее зарево, и решит, что у меня здесь радиация или новый вид наркотиков. Потом объясняй одним, откуда взял материал, другим — почему прячешь его ночью. Стоял бы здесь с бинтом и паспортом, пока они выворачивают мою комнату. Нет, обойдутся без этого зрелища.

Поднялся, опираясь здоровой рукой о кровать. Половица скрипнула — замер, прислушался. Не хватало ещё хозяйку разбудить, пока синяя добыча лежит у всех на виду. Правая рука, та самая, которой я держал трубу при добивании «Слюны», горела огнем. Перчаток на мне не было; ладонь сорвало о металл. Под повязкой стучало, и я придерживал запястье левой рукой, чтобы не задевать стол.

Пока стоял у кровати, мысленно примерял осколок к краю матраса. Хозяйка сунется проверять своих «несанкционированных жильцов» — увидит первым делом. Сейфа здесь отродясь не было. Посмотрел на вентиляцию. До кухонной вытяжки хозяйка вряд ли дотянется. Отверстие там небольшое, но ладонь с зажатым осколком пройдёт. Надо только убрать решётку.

Сначала подошёл к вентиляционной решётке. Ржавые винты уже почти не цеплялись за отверстия; снял её левой, подхватив нижний край, пока он не стукнул о пол. Соседей звать совсем незачем. Решётку прислонил к стене и вернулся за осколком. Ладонь сунул под него целиком, не задевая острые края. У стола он казался меньше; на весу пришлось прижать локоть к боку, иначе рука начинала дрожать. Поднёс его к открытой вытяжке. Нос сунул близко и сразу отстранился: пыль, гниль, противная сладость. Посветил осколком. За паутиной что-то шевельнулось; не понравилось мне это движение. Паук? Крыса? Или что-то, что заползло сюда из того самого разлома, пока мы дрались во дворе?

Свет туда больше не направлял. Осколок пристроил в нишу между ламелями, где раньше кто-то прятал бутылку водки (осколки стекла всё ещё торчали из стены). Закрыл решетку. Прямой свет исчез. Отступил к столу и посмотрел оттуда на вытяжку. Синий отблеск ещё оставался, но уже не заливал окно. Кто с улицы заметит, пусть сначала разглядит его сквозь решётку.

Телефон завибрировал на столе. Экран вспыхнул зеленым. Мама.

Телефон пришлось придержать, иначе уехал бы по клеёнке. На экране был номер: +7 912... Я дочитал цифры, хотя уже на первых понял, кто звонит. В первой линии я не брал трубку три дня после своего пробуждения, потому что был уверен, что умру в гаражах через сутки. Когда я все-таки позвонил, она кричала, потом плакала, потом стала просить деньги на еду, потому что отец ушел к другой, а пенсию ей задержали. Три года спустя она умерла от инсульта в очереди в поликлинике, а я узнал об этом через неделю, потому что никто не смог до меня дозвониться — я был в рейде.

Мама звонила сама. До того дня в поликлинике оставалось три года, а сейчас она, наверное, сердится на мой телефон: сын куда-то делся с утра, даже словечка не написал. На меня сердится. Живая.

Зелёная кнопка дрожала вместе с телефоном. Большой палец уже лёг возле неё: сейчас мама спросит, ел ли я, и по паузе поймёт, что вру. Я заранее услышал её ворчание, тёплое, чуть хриплое, и захотел хоть минуту послушать без необходимости оправдываться. Я потянулся пальцем к экрану, но остановился. Я попробовал сказать «привет» и закашлялся, будто опять наглотался слизи. Таким голосом отвечу — она услышит раньше, чем успею соврать, что всё хорошо. Я набрал сообщение большим пальцем: «Мам, жив. Завтра позвоню. Сегодня горло сорвал». Пока печатал, вызов продолжал дрожать на столе.

В первой линии она умерла за девять лет до моей смерти. В этот раз я знал дату и поликлинику. Девять лет таскал её смерть как камень под рёбрами; теперь мог добраться туда заранее. Я перечитал сообщение и добавил: «Я ел». Пускай поспит сегодня.

Я сбросил вызов и отправил сообщение. Телефон замолчал, оставшись лежать на клеенке. Ждал ответ, прижав телефон к клеёнке большим пальцем. Не замечал ни улицы, ни собственного дыхания — только бы она сейчас не начала перезванивать. Потом пришёл ответ: «Завтра так завтра. Горелое не ешь». Я уткнулся лбом в левую ладонь. Живая. Ворчит.

Из ящика взял ручку и бумагу. На первых цифрах ручка потекла — цифры обвёл, чтобы не спутать. Под номером вывел «Мама» и сегодняшнюю дату. Рядом осталось место; там пока поставил вопросительный знак. Завтра позвоню, а дальше что? Помню ли я ее лицо? Да. Цвет глаз на старом образе? Не мог поймать; после целого дня под синими вспышками все лица лезли одинаковыми пятнами. Я поставил вторую пометку: «Проверить по старому фото». Диагноз себе в темноте ставить рано. Дату её смерти я записал ниже, без ошибки: эту я помнил.

Свернул листок треугольником и сунул в паспорт. Прижал сгиб к странице с фотографией и закрыл паспорт. Номер был написан там, куда я доберусь даже без работающего телефона. Перед тем как убрать документ, ещё раз открыл его: треугольник остался на месте, чернила не смазались.

Из кухни донеслось шипение. Чайник? Стоп, я к нему сегодня не подходил. Это наверху сосед опять возится с водой в радиаторах; через трубу слышно, как он выпускает воздух. В первый месяц здесь я вскакивал на это шипение. Сейчас остался сидеть. Пусть сосед спускает воду, пока я занят своим; через несколько минут всё равно прекратит.

Я сел обратно на кровать и открыл браузер телефона. Вверху каждой ленты торчали гаражи. Прокрутил ниже — и там они. Кто-то успел снять наш выход, пока мы ещё протискивались к турникету.

«ИНЦИДЕНТ НА ГАРАЖНОМ КООПЕРАТИВЕ ЛОКАЛИЗОВАН».

«РЕЕСТР: ПОТЕРИ МИНИМАЛЬНЫ».

«ВИДЕО ИЗ СЕТИ: НЕЗНАКОМЕЦ ВЕДЕТ ЛЮДЕЙ СКВОЗЬ ОГОНЬ».

Я кликнул на ссылку. Видео было трясущимся, снятым кем-то с балкона третьего этажа. Приблизил кадр — лицо распалось на квадраты. Белую футболку видно и без увеличения, труба тянется через полэкрана. Убрать её из кадра я теперь уже никак не могу. Смотрел на себя со стороны и никак не мог узнать этот ровный шаг. Внутри-то у меня всё тряслось. Люди на записи теснились за трубой; сразу захотелось пересчитать их, хотя исход этого выхода я уже знал.

До комментариев долистал не сразу — всё ещё хотелось пересчитать людей. Там уже считали мой ранг:

«Это спецназ?»

«Нет, это новичок, посмотри на одежду!»

«Какой ранг? E-шка не может так себя вести!»

«У него был план. Он знал, куда идти.»

«Кто это?!»

Прокрутил запись назад. Это сняли не камеры Реестра — обычный балкон. Копии могли уже разойтись по чужим телефонам; убрать их одним приказом об архиве не получится. На стоп-кадре я узнал свою футболку и то, как выставил локоть перед первым бегущим. Лица почти не разобрать, зато охране у турникета хватит и этого движения. Имя я ещё мог не писать в чате; от фотографии, уже гулявшей по городу, спрятаться таким способом не получится.

Из браузера перешёл в «Новички-2026». Сообщения бежали быстрее, чем я успевал их читать; остановил ленту на имени Петра Смолина. Пальцем держал экран, чтобы его слова не ушли вверх.

«Ребят, спасибо всем. Но если бы не тот парень с трубой, нас бы не было. Он буквально вытащил нас из-под морды той твари. Кто знает, кто это?»

Я перечитал Петино сообщение и улыбнулся, осторожно, чтобы не тянуло разбитую щёку. Живой пишет. И меня ищет не охрана, а человек, который успел выйти. Хотелось сразу ответить: «Это я, дурень». Вместо этого я ещё раз посмотрел на его имя. Цвет глаз с того старого лица так и не вспомнился. Улыбка держалась, а под рёбрами уже холодело.

Я набрал ему в личные сообщения. Левый большой палец дрожал над клавиатурой; правую ладонь я держал на колене.

«Не благодари. Учись. И запомни: в следующий раз слушай тех, кто говорит тихо.»

Отправил. Через секунду пришло прочтение. Никакого ответа. Пока.

Вернулся из личных сообщений в общий чат. Над новым комментарием имени не было; пришлось задержать прокрутку, чтобы прочесть вопрос:

«А видео с камер кто-нибудь сохранил? Реестр быстро чистит архивы, но есть сторонние сервисы.»

От этого вопроса в животе похолодело. Благодарившие писали про спасённых и трубу. Этому нужны были записи камер, причём до того, как их уберёт Реестр. Я вернулся к его сообщению, посмотрел на пустое имя. Кто он — такой же спасённый или человек, которому поручили найти меня на всех кадрах?

Я закрыл телефон и положил его экраном вниз. В комнате стало темно. Луна оставила между жалюзи узкие полосы на полу. Пока я убирал телефон, одна легла поперёк моей ладони; я отдёрнул её к колену и только тогда заметил, насколько напрягся от чужого вопроса в чате.

Под кроватью нащупал обложку с котом. Сегодня за неё отдал тридцать рублей; ещё у кассы сообразил, что взрослой тетради для такого списка выбирать некогда. Дневник я прежде не открывал. После рейдов даты и схемы помнил без записей; погибших хотелось забыть, но их имена тоже никуда не уходили. На сегодняшнем выходе схема совпала. Цвет глаз пропал. Если не запишу оба случая рядом, завтра начну убеждать себя, что ошибся только от усталости.

Тетрадь вытянул за угол обложки, ручку нашёл рядом с телефоном. На чистой странице первая буква вышла кривой; я поправил нажим и вывел дату крупнее. Левая буксовала, на цифрах останавливался, проверяя нажим. Под датой оставил место под имена. На двоих сегодня напишу «жив» — хоть это у меня выйдет без вопросительных знаков.

Написал крупно: «ДАТА ПРОБУЖДЕНИЯ.»

Под ней: «20.05.2026.»

Потом список.

«Пётр Смолин.» Жив. Глаза в старом образе — ???

«Кира Вьюхина.» Жива.

«Разлом Гаражи.» Босс «Слюна», класс E+. Убит лично.

«Время открытия.» 9:02, на тринадцать минут раньше памяти.

«Пройденный выход.» Технический лаз, канава у третьего бокса. Совпало.

«Аврора.» Гильдия. Предатели.

После списка у меня осталось ещё полстраницы. Я перечитал её сверху: жив, жива, убит лично, время не совпало. Про «Аврору» хотелось написать больше, но сначала обвёл сегодняшний выход. Если завтра опять полезу в разлом, проверю этот поворот по записи, а не по тому, как уверенно он всплывёт в голове. Петино имя оставил первой строкой; вопросительные знаки возле глаз так и стояли. Дописать цвет наугад означало бы самому испортить проверку.

За окном послышался гул машины. Патруль Реестра? Или просто такси? Я подошел к балкону. Город спал. Обычный спальный район, типичные пятиэтажки, фонари, которые гаснут к двум ночи. Вдали, над центром города, небо было чистым. Ни синих разрывов, ни дыма. Будто ничего не случилось.

У балкона я потёр щёку и тут же убрал пальцы: ссадина саднила. От футболки всё ещё пахло гарью. За окном ничего не напоминало о гаражах, а мне достаточно было попытаться вспомнить глаза мёртвого Петра. На живом лице я их сегодня видел. В старом образе осталось пятно.

Я вернулся в комнату. На гвозде в стене висела стальная труба. Я повесил её, как только вошёл: ещё одной рукой держать добычу весь вечер не собирался. Та самая, заточенная о бетон, из которой я сделал пику. Она выглядела нелепо на фоне обоев с цветами. Грубая, рваная, пахнущая слизью твари. Выкинуть? Легче всего. Просто снять и выбросить в мусоропровод. Тогда я останусь обычным Димой Пырьевым, который чудом выжил.

Я всё-таки снял трубу левой рукой и перехватил ближе к середине. Шершавый металл лёг под пальцы так, как ложилось прежнее копьё. Здесь была вмятина от «Слюны», ниже — след от дверной скобы. По этим двум местам я мог восстановить бой лучше, чем по видео. Прежде чем повесить пику, провёл большим пальцем рядом с вмятиной. Семеро вышли. А я до комнаты донёс и её, и добычу — никто сегодня не заставил бросить оружие у чужих ног. Выбрасывать её из-за нелепого вида на цветочных обоях было бы совсем глупо.

На гвоздь я вернул её тупым концом вниз, остриём от прохода. Не хватало ещё хозяйке зацепиться за моё оружие, когда она снова придёт за арендой. Вмятину оставил к свету — утром посмотрю, сколько с неё придётся снять.

Телефон снова вибрировал. Проверил, не мама ли снова. Нет, «Аврора». Значок на экране хотелось стереть большим пальцем. В первой жизни я ждал его, радовался каждому вызову. Уже знал, чем они со мной расплатятся через двенадцать лет, и всё равно открыл сообщение.

Сообщение пришло без подписи, автоматическое, но адресованное конкретно мне.

УВЕДОМЛЕНИЕ О РЕГИСТРАЦИИ СТАТУСА.

Клиент: Пырьев Д.А.

Статус: Активирован (E).

Приглашение: Медкомиссия и распределение.

Время: завтра, 09:40.

Место: Корпус Б, Кабинет распределения.

Примечание: Отдельно от общей очереди. Явка обязательна.

Я перечитал три раза. Кабинет распределения? В первой линии меня гнали в общую толпу стажеров, унижали, ставили в конец списка. Меня вообще забыли на два дня. Теперь не очередь, а кабинет. Девять сорок — как будто у меня право выбирать час. Они хотят разглядеть героя с видео или уже ищут, на чём его поймать?

Вызов пришёл именно мне, не всему чату новичков. Девушка с планшетом уже показывала мой кадр; теперь кто-то поставил встречу раньше общей очереди. Я вернулся к строке «отдельно» и прочёл ещё раз. Приятно было бы пойти туда как награждённый герой. Только под расписками о моих вещах в первой жизни всякий раз появлялась чужая подпись. Ранний вызов этот порядок сам по себе не отменяет.

Труба висела у стены; до двери я смогу снять её левой. Паспорт с запиской лежал под телефоном. От вентиляции ещё тянуло синим — тряпку для осколка придётся сложить плотнее. Осколок покажу. Выкладывать перед ними свои записи не собираюсь: пригласили меня, а не всю мою память.

— Ладно, — я перевернул телефон экраном вверх и сохранил приглашение; голос прозвучал чуждо в тишине комнаты. — Пойдем в гости.

Я выключил свет. За решёткой ещё синело. С кровати отсвет был заметен, от окна почти не виден; повернулся к нему спиной, чтобы хотя бы перед сном не высматривать новую вспышку.

Ложился медленно, отводя больное колено. Сводило мышцы; дождался, пока отпустит, а заснуть всё равно не смог. Я лежал, глядя в потолок, и перебирал в голове имена. Тех, кого я знал мертвыми. Тех, кого я теперь обязан сделать живыми. Список был длинный. Память держала все имена, до которых я успел добраться. Я поднялся ещё раз и записал пять первых: до утра потерять их не дам.

В 09:40 придётся сидеть перед теми, кто в первой жизни отправлял меня в конец очереди. Они ещё не знают, что на этот раз я пришёл со своим материалом и помню их способы считать чужую долю. Я поставил время рядом с пятью именами. Будильник заведу после того, как проверю заряд телефона.

Я уже засыпал, не выпуская из левой руки зажигалку. Ту самую, дешевую, пластиковую, которую Пётр сунул мне в карман у медблока. «На удачу», — сказал он тогда, придерживая карман. Я не помнил цвета глаз на его мёртвом лице. Но я помнил, как он улыбался сегодня.

Пять имён остались на раскрытой странице. Я дотянулся до её края, подвинул тетрадь подальше от края стола и оставил так: проснусь — увижу сразу. Цвет глаз можно было не вспомнить, но записанное сегодня я хотя бы не спутаю с догадкой.

Перед сном я ещё раз потянулся к телефону. В приглашении всё ещё светилось «Явка обязательна». Я помнил, сколько стоило нарушить этот приказ в первой жизни. Помнил и людей, которые его подписывали. За перекрытый отход им придётся платить; начну с того, что завтра они не получат мою добычу бесплатно. Осколок я достану утром, заверну плотнее и уберу во внутренний карман старой запасной куртки. Предъявить — не значит отдать. Кто в «Авроре» уже распорядился моей добычей до встречи со мной?