Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 8

Глава 1

Рассвет в день тридцать третий пах железом и мокрой травой. Мы лежали на бугре за старой весовой с четверть пятого, и я успел выучить каждую выбоину на её бетонной плите, каждую травинку в трещине, каждый звук, который имеет право прозвучать здесь до восьми утра. За двенадцать лет засад наслушался такого до тошноты. Сейчас за навесом шуршала вода в канаве, дальше скрипела незакреплённая доска. Ни голосов, ни мотора. Когда конвой выйдет к мосту, мне надо услышать его раньше, чем нас заметят с дороги.

Разводил я семерых коротко, на пальцах, вполголоса, пока темно ещё позволяло собраться в кучу.

— Тагир. Тягач твой, но только на малом ходу, на весовой, где он сбросит до шага. Не прыгать под колёса. Ты не снаряд, ты стенка: выносишься на тракторную гать сбоку, опускаешь тяжёлую поперечину старых ворот в створе и уходишь за бетонную тумбу. Машина либо тормозит, либо упирается в балку, не в тебя.

— Я широкий, — согласился Тагир, примеряясь плечом к краю бетонной тумбы. — Мне не жалко.

— Руслан, Яна — фланги, прикрываете Тагира, но огонь только по моей команде и только по колёсам, если пойдёт совсем гнилой вариант. Борис — опоры весовой и тот столб, что держит навес. Если навес пойдёт вниз — это наш козырь, а не их, но только по твоему решению: где подпереть, где наоборот подтравить. Тони — сопровождение твоё. Как только головная машина встала, ты отсекаешь её людей от кузова, между ними должна лечь твоя тень, а лучше — твой голос.

— Голос ляжет, — пообещал Тони таким тоном, что я почти пожалел конвойных.

— Инга — за моим левым плечом, метрах в десяти, медсумка открыта заранее. Покажешь её охране, когда положат стволы. Пусть сразу видят, что раненым помогут; нам ещё с ними передачу оформлять. Ада — свет и метки. Мел и фонарь на растяжке. Секторальный глушитель, если он у них есть, давит эхо и радио, но не давит мел, не давит верёвку и не давит колокол. Сегодня всё наше — механика и глаза.

Ада подняла дощечку: «Разговариваете долго. Свет проверили?»

— Проверили, — показал ей и повернулся к своим. — Дальше. Нам транспортная выписка говорит: один отсек, один кузов, четыре ствола. Я этой выписке без проверки не верю. Бумага показывает назначенный порядок, не нынешнюю загрузку. Работаем по глазам: колесо, колея, пружины, расстановка. Всё.

Инга тронула меня за локоть — левый, рабочий, — повернула запястье, глянула на повязку, на манжету с эхом. Холодные четыре из двенадцати сидели на коже ровно, без дрожи.

— Идёшь щадяще, — сказала она. Не спросила. — Правую беречь, пика слева, ладонью не бить, у тебя ладонь в синяке. Рёбра — дыхание держать, не рвать. Если я увижу, что ты втягиваешь воздух рывком, я тебя самого уложу рядом с конвойными.

— Договорились, — сказал я. — Ты у нас единственная, кто может разоружить меня одним взглядом.

— Не преувеличивай. Мне нужен ещё бинт.

Первый звук конвоя пришёл не мотором — мостом. Узкий мост за второй гатью поёт раньше, чем слышен двигатель: досками, железом перил, низким гулом настила. Поднял левый кулак. Тони сразу лёг ниже, Инга втянула сумку под локоть. Все семеро застыли на своих местах; из-за края весовой теперь виднелась только трава.

Они шли красиво, надо отдать им должное. Машина сопровождения впереди, транспорт следом — как в выписке. Но за ними шла ещё одна, замыкающая. О ней бумага молчала. И кузов на транспорте был именно тот кузов: один отсек, задрапированный брезентом, с охранником у заднего борта, скучающим и настоящим.

Слишком настоящим. Я смотрел на это сооружение секунд двадцать и чувствовал, как внутри включается тот самый холодный счёт, которому двенадцать лет. Слишком легка. Нагруженный отсек с людьми — это просевшее колесо, это колея, отрезанная в грязь на повороте чётким глубоким ножом, это ленивая тяга мотора на подъёме к нашей гати. Этого не было. Правое заднее шло по грязи легко, колея за ним — царапина, не рез. И пружины под этим кузовом стояли как у порожняка, а брезент на ходу вздыхал пустотой — я видел этот вздох, его не подделаешь.

А вот машина сопровождения... я перевёл взгляд на её передние колёса. Передок её сидел на дороге тяжело, по-рабочему, и на подъёме мотор её вытягивал груз с той ленивой натугой, которую я слышал тысячу раз на базарных трактах. И расстановка людей была не про охрану кузова, а про охрану кабины: двое держались не к транспортному отсеку — к сопровождению, к его правому борту, к тому месту, где у таких машин стоит сварной короб за спиной водителя.

— Ложный кузов, — выдохнул я Тони. — Люди в сопровождении. В коробе за кабиной.

— Откуда знаешь? — Тони повернул голову ко мне, оставаясь ниже края бугра.

— Колесо не врёт, Тони. Колесо — единственный честный человек в этом конвое.

И тут они включили глушитель. Я почувствовал это не ухом — кожей, тем местом на левом запястье, где сидела манжета: холод в ней дрогнул и пошёл ватным, как будто между мной и эхом положили подушку. В передатчике Бориса пропало шипение. Он покрутил настройку, посмотрел на меня и убрал руку. Лёва на другом конце, похоже, тоже остался без нашего канала; спросить его теперь было нечем. В манжете оставались четыре импульса. Проверка подавленного контакта съела бы один, не дав надёжного хода.

Я не стал его тратить. Не из героизма — из арифметики. Поле конвоя глушит и свой расход, и наш ответ; я потрачу импульс и всё равно буду знать только то, что вижу глазами. А по колёсам и пружинам я уже выбрал машину; теперь следил за сопровождением: секторальный глушитель не вешают вокруг пустого кузова. Его вешают вокруг груза. Работающий подавитель — это указатель. Спасибо, ребят, сами подписали.

Но и они были не лыком шиты. На въезде к весовой, за сотню метров, конвой сыграл мне красивый финт: сопровождение ушло вправо, на объездную колею, как будто готовит ложный отход, а транспорт с пустым кузовом покатил прямо к весовой — втянуть нас в удар по пустоте. Расчёт на то, что мы клюнем на кузов. Честно: за пустой кузов я бы и клюнул месяц назад.

— Не двигаться, — прошелестел я. — Пустышку пропускаем. Работаем по второй.

И они проехали мимо нас. Мимо нас, Димы Пырьева с пикой Тихона в левой руке, мимо семерых моих, лежащих в траве, — и не увидели ничего, потому что мы были травой. Пустой кузов прокатился через весовую со скоростью пешехода, и в этот момент Тагир встал.

Он вышел на тракторную гать сбоку, из кювета, неторопливо, как выходят на крыльцо за водой, и опустил тяжёлую поперечину ворот в створ перед машиной сопровождения — уже разворачивающейся с объезда обратно к весовой. Сам ушёл за бетонную тумбу. Балку нельзя объехать: по краям кювет и столб, справа под прикрытием Яна, слева Руслан со щитом.

Машина встала. Заревела, дёрнулась, снова встала. Борис уже был под опорой навеса и делал что-то с столбом, отчего старый железный колокол на весовой вдруг коротко, хрипло ударил — раз, другой, — и на этот звук повернулись оба охранника у кабины. Борис дал нам условленный сигнал вовремя: подавитель резал радиоканал, а механическому звону радиопомеха не мешала.

Тони пошёл вдоль машины — не бегом, шагом, голосом вперёд себя:

— Мужики, доброе утро! Смена обстановки. Из машины по одному, руки на капот, жить будете долго и с пенсией!

Охрана работала профессионально, ничего не скажу. Не паника — работа. Один ушёл за колесо, второй нырнул к борту, третий выбил заднюю дверцу кабины с той стороны, где меня не ждали, — ловушка дверей, расчёт на то, что нападающий зайдёт сзади к коробу, а тут выход с боку и зов снаружи. Я был там.

Не потому что предвидел. Потому что двенадцать лет: если у тебя в машине груз и глушитель, ты защищаешь не машину — выход. Я обошёл спереди-слева, вдоль тени, под самой платформой, и шёл низко, на здоровых целых ногах, которые я в последние дни ценил, как никогда. Пика Тихона — в левой, ушибленной ладони ныло, но держала. Правую я не тянул и не поднимал: три штифта и два немых пальца — не хват и не удар, я знал им цену и не платил лишнего.

Первый обмен случился у переднего колеса. Он вышел из-за капота с автоматом на груди, я — из-под платформы, снизу, и снизу у меня было преимущество, которое не отнимает ни один ранг: рычаг. Я подсёк ему опору подколенным упором пики — не удар по суставу, а сметание опоры, — и пока он падал назад, садясь в грязь, Яна уже лежала рядом с его стволом, и Руслан стоял над ним с лицом человека, которому скучно.

— Живой? — Руслан наклонился над охранником, оставаясь между ним и автоматом.

— Живой и даже целенький, — пропыхтел тот, глядя на пику. — Это чё, пика?

— Реликвия, — сказал я. — Рукопашный музей. Лежать.

Второй обмен был хуже. Тот, что выскочил из боковой дверцы, был не охранник — командир звена, и он работал на изъятие меня: короткий заход, приклад, уход. Он был быстрее меня. Честно быстрее. И я не стал соревноваться с ним в скорости — я соревновался с ним в геометрии: два шага назад, разворот за кронштейн рамы у переднего колеса, и его приклад лёг на кронштейн, встретил железо, а не мою голову. Полсекунды он выбирал. Мне хватило четверти: левая, пика, крюк под локоть, разворот — и его автомат поехал в грязь, а сам он поехал за ним. Довёл его вниз: коленом прижал к земле, древком поперёк лопаток удержал под своим весом. Левая оставалась на пике; ладонь уже ныла так, что ещё и опираться ею я бы не смог.

— Сдаюсь, — сказал он в грязь, очень спокойно. — Ты из старой школы.

— Из длинной, — сказал я. — Из той, где ещё помнят, что убитый свидетель молчит, а живой говорит.

Руслан перехватил командира за локоть, а я прислонил пику к раме и заглянул под платформу, освободив левую. За передним колесом висел глушитель: тёмная коробка на кронштейне, короткая антенна-решётка, блок питания в поддоне. Провёл пальцами по кабелю до штатного разъёма. Можно отключить, сохранив коробку целой. Разъём, защёлка, три пальца — не немые, левые, — и блок питания вышел из гнезда мягко, как книга с полки. Глушитель умер мгновенно, беззвучно, целиком: сам узел остался на креплении нетронутым — пусть Аудит потом гадает, что это было. Держатель я обозначил куском мела Ады: белый крест на кронштейне.

— Эфир! — крикнул Борис. — Лёва, слышишь нас?!

Издалека, от фонаря Ады на весовой, что-то вспыхнуло трижды — механический ответ, живой, никакой электроники. Всё. Мы снова были в мире.

Остальное было делом Инги. Она шла вдоль конвоя с открытой сумкой и той своей походкой, от которой здоровые сами ложатся, а раненые сами дышат ровнее. Охрана складывала оружие на капот — три ствола, потом четвёртый, у того, что сидел в грязи, — а Инга уже перетягивала кому-то запястье и говорила:

— Молодец, хорошо стоишь. Дыши. У тебя ушиб, парень, а не перелом, повезло.

— Повезло, — согласился тот, которому я подсек пикой ноги. — А если б ты остриём ударил?

— Она тяжёлая, — сказал я. — Это честнее.

Тони принял у командира звена ключи, документы, тщательно, под опись Гриши, которую Инга держала развёрнутой:

— Приказ подлинный? Подлинный. Опись сходится? Сходится. Вот и славно: бумага у нас против бумаги, а люди у нас против людей, и все пока живые.

Командир звена смотрел на меня снизу вверх, всё ещё с грязью на скуле.

— Ты Пырьев, — сказал он. Не спросил.

— Я Пырьев.

— Нас предупреждали, что ты возьмёшь кузов на весовой.

— Меня предупреждали тоже. Что вы повезёте кузов. Мы оба плохо слушали своих разведчиков — но я слушал колесо.

И тут Борис, который уже залез смотреть короб за кабиной, крикнул — впервые за утро голосом, а не шёпотом:

— Дима! Двери! Открывай сам, тут замок штатный, я не хочу ломать!

Забрал пику от рамы, поднялся на подножку и прислонил её к борту в пределах досягаемости. Правую в полуортезе держал у груди, чтобы дверца её не задела. Борис отступил, освобождая мне место у замка. Замок был штатный, поворотный. Я повернул его левой, потянул — и дверь пошла внутрь, в полутьму, пахнущую железом, потом и чем-то ещё — человеческим теплом, сбитым в кучу.

Девять человек. Я счёл их сразу, привычно, ещё до того, как глаза разобрали лица. Девять. Сева сидел у передней стенки, ближе всех к глушителю, — осунувшийся, в своей куртке от Гришиной мастерской, с остатком гришиной же изоленты на рукаве. И восемь новых лиц, которых я не знал: мужчины, женщины, молодые и не очень. Ближайшая к двери женщина закрылась локтем от света. Мужчина за ней приподнялся, чтобы посмотреть через её плечо, и снова сел, упираясь связанными кистями в колени.

— Выходите по одному, — сказал я в полутьму. — Медленно. Вы свободны, насколько вообще можно быть свободными в день тридцать третий.

Сева поднял голову. Взгляд скользнул по пике, задержался на знаке на моей куртке — ладони — и поднялся к лицу. Я узнал это движение: так он смотрел на меня и раньше, когда проверял, свой ли перед ним. Сейчас уголок его рта пополз вверх. Он приподнялся у стенки, открыл рот, чтобы сказать моё имя...

И тут второй — тот, из машины сопровождения, командир звена, — подал голос. Глотнул воздуха и коротко, по-уставному, рявкнул в сторону короба то, что я не разобрал до конца — обрывок конвойного кода, сигнал, который они гоняли по своим каналам. Что-то из ихнего протокола при захвате. Он, наверное, надеялся поднять своих, позвать помощь, сорвать нам утро.

Но у Севы этот сигнал был не позывным помощи.

Улыбка исчезла. Сева уставился мне в грудь, туда, где только что разглядывал знак. Позвал его ещё раз — взгляд остался неподвижным. В таком тесном коробе я мог лишь загородить дверь, чтобы он, если рванёт, вышел сначала на меня. Он медленно, очень плавно поднялся во весь рост — а рост у Севы был рабочий, тяжёлый, — и встал между мной и восемью людьми в полутьме короба. Не как освобождённый. Как преграда.

— Сева, — сказал я. — Сева, это я. Это Дима. Ты меня узнал, я видел.

Он смотрел сквозь меня. Пальцы его рук — обеих — начали медленно сжиматься, плечи легли вниз, в боевую посадку, и в полутьме за его спиной восемь человек шарахнулись от него к дальней стенке. Одна женщина заслонила соседа плечом, мужчина у стенки втянул ноги. Значит, им уже доставалось. Когда и сколько — потом спрошу, сейчас бы самим выжить.

Инга за моей спиной втянула воздух. Тони шагнул ближе. Я сдвинул прислонённую к борту пику дальше от проёма и поднял пустую левую ладонь — и сделал полшага вперёд, туда, где кончалась моя земля и начиналась его тишина.

— Мужики, — сказал я кому-то за спиной, не оборачиваясь, очень спокойно. — Отойдите от дверей. И никто не трогает его. Никто. Он свой. Просто он сейчас этого не знает.

Сева сделал первый шаг мне навстречу.

Утро дня тридцать третьего ещё не закончилось.

Он шёл на меня не быстро и не медленно — правильно шёл. Вес на передней ноге, руки не вытянуты, а собраны у корпуса, голова втянута в плечи. Так ходят люди, которых учили не для ринга, а для тесных коридоров и тёмных кузовов. Я успел подумать: спасибо, старая школа, что и меня учили там же.

Правая рука у меня сегодня была не рука, а груз с ортезом. Значит, работаем левой, ногами, геометрией и одним преимуществом: он в трансе, а я в уме. Пока он собирал вес на передней ноге, успел оглядеть скобы на борту. Выиграть на силе с моими рёбрами? Спасибо, уже пробовал. Значит, придётся подвести его к железу.

Первый обмен он забрал у меня дыхание. Честно забрал: нырок под мою левую, удар в рёбра — туда, где и так всё пело со вчерашней ночи, — и уход. Я не упал только потому, что успел сесть на его руку сверху своей левой, прижать её к своему боку и таким безобразным способом превратить его скорость в общее медленное давление. Мы сплелись и пошли по кругу. Под подошвой скользила грязь; я подбирал шаг, чтобы он не вывернул зажатую руку, и ловил его следующий толчок корпусом.

— Дима, стрелять?! — крикнул Руслан откуда-то сзади.

— Не сметь! — выдохнул я. — Живым держим! Оба живыми!

Второй обмен был подлиннее, и там я заплатил по-настоящему. Он вырвал руку, развернулся, и мы встретились грудь в грудь, и секунду это была просто борьба двух дыханий: его — ровное, машинное, трансовое, моё — рваное, со свистом в старых рёбрах. Он давил меня к борту машины. Я дал ему давить — полшага, ещё полшага, — а потом упёрся ногой в скобу на раме и развернул нас обоих. Теперь он прижался спиной к борту. Я удерживал его там, упираясь ногой в скобу; стоило отпустить этот упор, и он снова продавил бы меня.

Удерживая его у борта левым предплечьем и плечом, добрался зубами до пряжки. Сева дёрнул головой, и я чуть не получил в лицо. Бить его за чужую команду? Нет уж. Стянул с себя ремень — левая рука, зубы, секунда, — и петлёй, поясом, не удавкой, рычагом: ремень под его руку, через корпус, и я сел вниз, в упор, коленями в его колени, локтем левой в его лопатку, собственным весом придавив его к полу кузова. Под коленом хрустнула грязь, занесённая с весовой, и пришлось чуть сдвинуть упор, чтобы не поехать вместе с ним. Ноги мои — здоровые, единственное, что сегодня без претензий, — сделали замок на его ногах. Он дёргался сильно, ровно, без устали, как двигатель. Я держал и считал его дыхание.

— Инга! — крикнул я. — Я не могу говорить и держать! Говори ты!

Глава 2

— Говорю, — сказала Инга откуда-то у дверей, спокойно, как говорят в детской. — Дима, у тебя левое запястье уходит под неправильным углом, переложи хват. Сева, тебя зовут Сева. Это правда. Это не код.

Он дёрнулся опять. Переложил левое предплечье поперёк его лопаток, как подсказала Инга, а удержание перенёс на плечо и корпус. Ремень оставался под его рукой, ноги — в замке. Высвободить ладонь удалось только на ширину его лица; дальше пришлось бы отпускать совсем.

Крикнуть «свой» ещё раз? Он уже слышал и всё равно бил. Минуту назад узнал знак на моей куртке — ладонь. Попробую его. Развернул левую кисть и положил раскрытую ладонь перед его лицом, на пол, сохраняя давление предплечьем.

Сева продолжал вырываться. Вдох, ещё один. Под нами скрипела доска, ремень резал мне бок; хотелось поскорее закончить, гаркнуть, заставить его хотя бы посмотреть. Стиснул зубы и ждал. Ладонь оставалась перед ним, на расстоянии вытянутых пальцев. Захочет — увидит.

Восемь человек в глубине кузова смотрели на нас, вжавшись в стенку. Женщина у стенки зажала рот ладонью. Рядом мужчина следил за моим ремнём, будто хотел вмешаться, но каждый рывок Севы прижимал его обратно к борту.

Сева дышал лицом в пол. После очередного рывка сбился, закашлялся, замер. Проследил его взгляд: с доски на раскрытые пальцы. Он смотрел на мою ладонь, и я боялся шевельнуть даже мизинцем.

— Дима, — сказал он. Голос был его собственный, не трансовый — хриплый, живой, с вопросом на конце.

— Ты выбрал сам, — сказал я. — Я тебя не отпускаю, потому что ты ещё дрожишь. Но выбрал ты сам.

— Отпустишь, — сказал он. — Когда скажу. Сам.

— Вот это уже разговор, — сказал я, и осторожно набрал воздуха: от облегчения хотелось засмеяться, но рёбра такое удовольствие уже дважды оплатили.

— Теперь, — Сева повернул голову ко мне. — Отпусти.

Разомкнул ноги, ослабил ремень. Он остался лежать, потом сам подогнул колено и сел у борта. Инга присела на корточки рядом, подождала его кивка и проверила дыхание.

— Быстрее не получается, — Сева прервался на вдох.

— Быстрее и не надо. — Инга осталась рядом, пока он выдыхал. — Вот так.

Сидел напротив и убирал ремень; пряжка ещё подрагивала в левой ладони. Дождался, пока пальцы перестали трястись.

Ада поняла всё раньше нас. Она, глухая, не слышала ни конвойного кода, ни команды — она видела: как встали ноги, как легли плечи, как я развернул левую ладонь у его лица, удерживая плечом. Правая оставалась прижата к груди в полуортезе. И пока я держал Севу, она уже стояла у дверей кузова с фонарём и дощечкой, на которой ещё перед выходом наклеила световые метки: зелёный кружок, красный крестик, полоса. Она поймала мой взгляд и показала последовательность: свет в лицо — не в глаза, ниже, — метка «стоп», метка «свой», потом тактильно — ладонь на плечо, два коротких нажатия. Я кивнул на зелёный кружок; она повторила его, проверяя, понял ли я. Через глушитель мы уже переговаривались метками. Попробуем и здесь, только сначала покажем человеку, чего от него хотим.

Потом она то же самое показала восьмерым в кузове: свет, метка, нажатие, кивок. У женщины в переднем ряду — её потом назвали Зоей Котовой — дрогнули губы, когда Ада положила ладонь ей на плечо и нажала дважды. Зоя смотрела на её руку, так и держась спиной у стенки. При каждом нажатии следил за Зоиным плечом: дёрнется от Ады — остановлю. Но она оставалась на месте и разглядывала пальцы на своём плече. Пусть освоится; команд с этих людей хватит.

Инга поднялась рядом с Севой и взяла сумку. Я подвинулся, давая ей пройти к восьмерым; после борьбы пока только сидеть и мог.

Инга ждала ответа у каждого. Считал оставшихся у стенки и прикусывал щёку. Так и тянуло поторопить: мы всё ещё на весовой, ещё здесь. Но мужчина перед Ингой смотрел на застёжку и никак не брался за неё. Влезу со своим «скорее» — опять стану тем, кто гонит его из кузова. Ждал. Она присела перед ближайшим мужчиной, показала застёжку на его ремне: «Можешь расстегнуть сам? Попробуй. Если больно, я помогу». Подождала, пока он справится, и подала край сумки как опору. «Теперь встать. Можешь? Не можешь — посидим». Мужчина попробовал подняться, сел обратно и выдохнул: «Дайте минуту». Инга кивнула и отодвинулась к соседу, оставив ему место.

Олег Мартынов, широкоплечий, потянулся к ремню соседа. У того пальцы не гнулись после суток в стягивающих петлях; Олег подцепил застёжку широкими пальцами водителя и сам разомкнул ремень: «Потерпи, брат, я аккуратно».

Надя Токарева, самая молодая, вызвалась первой — «я первая, я быстро хожу», — и держала дверь кузова настежь, чтобы никто никого не касался в проёме.

Марк Левин, худой, в очках с треснувшей дужкой, наклонился к Инге, стараясь поймать её взгляд: «У меня с собой письмо, его изъяли при погрузке, оно в пакете в кабине сопровождения, оно по-украински, почерк моей сестры, я должен его получить обратно». Инга попросила Тони проверить пакет; Марк повторил, что письмо должно быть сложено вчетверо, и следил за Тони до самой кабины. Даже когда тот скрылся за дверцей, Марк продолжал смотреть туда. Я ждал вместе с ним: попробуй теперь вернись с пустыми руками.

Кирилл Сазонов молчал дольше всех и потом спросил меня, глядя прямо: «Вы нас не в другой такой же кузов пересаживаете?» — и я ответил ему честно: «В микроавтобус, семнадцать мест, с окнами, за рулём наш человек Борис, можешь сесть за ним и смотреть на его руки». Он выбрал место за водителем. Там будет видно, куда мы едем, и кто держит руль; пусть проверяет, я бы после такого кузова тоже проверял.

Рита Дёмина, увидев, как я держу Севу, вдруг сказала: «Его нельзя резко», — и, оказалось, она сутки ехала рядом и знала его ритмы: когда он каменел, когда отпускало. Тони принёс пакет с письмом, Марк проверил сгибы и сам вынул лист.

Лев Сомов, пожилой, с забинтованной кистью, попросил подержать его перед собой и вызвался переводить вслух, пока готовились ехать, — «чтобы оно уже жило у двух людей, а не у одного».

Вера Лукина, последняя по счёту, тихо разложила на коленях свёрнутую куртку и сказала восьмерым: «Кто замёрз — по очереди, не толпясь».

Тони тем временем держал командира звена — того самого, что рявкнул код. Держал по-нашему: без казни, без страха, сидел с ним рядом на брезенте и говорил, как с человеком: «Ты сделал свою работу, я делаю свою. Сейчас по рации дашь наружному наряду сигнал на сдачу — не потому что мы тебя заставим, а потому что тебе самому дешевле. Тебе и троим твоим ничего не будет, кроме длинного разговора». Командир помолчал и сказал в рацию ровный, уставной текст: «Наружному наряду у станции. Объект под контролем третьей стороны. Оружие не применять. Прибыть для приёма конвоя». И добавил, от себя: «Живые все». Тони кивнул: «Вот видишь. А говорили, что вы не люди».

Борис в это время лежал под платформой у переднего колеса, у креста, что я намелил, и откручивал глушитель с болтов крепления — узел целиком, не разобранный, с кронштейна, — и потом уложил его в изолированный ящик, туда же, отдельно, в гнездо с войлоком, — питание, которое я снял за разъём. Потом он раскрыл гришину опись и внёс, вслух, чтобы слышали двое: «Узел секторального глушителя, съёмный, целый, болтовое крепление, четыре болта. Питание отдельное, снято за штатный разъём. Держатель сохранён, снят с кузова, не оставлен противной стороне». Я поставил под описью свою закорючку левой рукой. Правая сегодня подписей не давала.