Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 8

— Связывайтесь. — Остался между ним и Севой, пока проверяющий держал телефон перед собой. — И передайте ему два вопроса. Первый: на каком основании выдвинуто требование увоза, использующее просроченную расписку, если изъятие отменено? Второй: ваши имя и должность — для встречного наряда. Мы тоже имеем право на наряд.

— На какой… — начал он.

— На замечание по факту попытки увоза. Оно оформляется. Как и развод двух оснований — письменный, прошу. Вы различаете: старую просрочку и новое, действующее разрешение. Напишите это своей рукой, и мы расстанемся вежливо.

Он набрал номер. За весь разговор он дважды открыл рот и оба раза закрыл, выслушав ответ. Убрал телефон, достал из портфеля чистый лист и писал минуты три, положив его на крышку портфеля. Катя стояла рядом с раскрытым разрешением. Когда он дошёл до срока, подвинула лист ближе, чтобы мог сверить цифры. Остальное ему пришлось писать самому.

Он написал: требование выдвинуто по старой расписке; нарушение прежнего срока остаётся предметом проверки; нового транспортного основания при разрешении «34–39» не предъявлено; замечание по попытке увоза принял. Подпись, должность, имя — разборчиво. Катя взяла лист, прочла от первой строки до подписи. Проверила должность и имя, приложила новую бумагу к разрешению и только тогда кивнула.

— Машина может проехать? — спросила Надя у водителя почти ласково.

— Машина разворачивается, — сказал водитель, глядя прямо перед собой.

Надя отошла от двери, Кирилл пропустил машину назад. За оградой она развернулась и уехала. Охранник закрыл книжку, убрал карандаш в нагрудный карман и вернулся на пост. Теперь у вечернего отчёта был свидетель, а у Кати — подпись проверяющего. Я проводил машину взглядом, пока чужие номера не скрылись за поворотом.

— Дима, — сказал Сева, когда ворота закрылись. Он открыл тетрадь и записал, проговаривая: «Факт: требование увоза опиралось на старую расписку. Факт: проверка проведена на месте. Факт: два человека у внешнего поста не опознаны». Он поднял на меня глаза. — Спасибо, что не дал мне поехать. Я почти хотел — чтобы проще было.

— Проще было бы на два часа. — Перехватил древко пониже, давая левой отдохнуть. Сева смотрел на меня и ждал, пока договорю. — А потом сложнее на две недели.

Сева посмотрел на собственную раскрытую ладонь.

— Ночью останавливали друг друга. Сейчас я остановил чужую поездку. Без их команды.

— Ты отказался. Все слышали. Этого достаточно. — Кивнул на пост, где охранник стоял с убранной в карман книжкой. Севино «нет» он тоже слышал и мог подтвердить. — А жест на записи остаётся отдельным следом. Не надо смешивать.

Он кивнул, дописал ещё строку и прикрыл её пальцами. Отвёл взгляд на ворота, дожидаясь, пока Сева уберёт карандаш. Свою тетрадь Сева вёл сам; объясняться за каждую запись передо мной ему незачем.

К вечеру приехал городской Гриша — один, с описью экранированного кофра. Старое B-ядро лежало у него в мастерской, нетронутое. На листе была отметка утренней проверки замка. Он вошёл в комнату учёта, положил опись на стол:

— Кофр не продаётся, это ты знаешь. Хранится у меня в мастерской, как прежде. Опись у тебя для сверки, расписка о хранении моя. А завтра — только завтра, не сегодня — обсудим, когда Сева хочет зайти в мастерскую. Своими ногами.

— Завтра, — согласился я. — Сегодня я уже ничего не решаю умного.

Он усмехнулся в усы, поправил угол описи, оставшийся поверх моей бумаги, и ушёл. На пороге задержался, пропуская кого-то с чайником; из комнаты учёта я видел, как он придержал дверь.

Сева остался с остальными восемью — он выбрал жилую комнату, их комнату, где Сомов уже гудел что-то своё, а Рита раскладывала чей-то сушащийся бинт, а Зоя молча грела чай на всех. Сомов освободил ему место, Зоя поставила рядом ещё одну кружку. Сева сел и положил тетрадь на колени. Здесь к нему можно было обратиться по имени, которое он сам подтвердил тридцать третьего дня, и дождаться ответа. Из дверей до меня донеслось: «Сева, тебе покрепче?» — и его спокойное: «Как всем».

До защищённой комнаты добрался медленно: на повороте рёбра опять прихватило, пришлось переждать у стены. У двери оставил пику в стороне, чтобы не загородить проход, и постучал условным стуком левой. Нина Ивановна открыла сразу, с ключом в руке. На пороге оглядела меня с головы до ног и отступила, впуская. Сима подняла голову от книги. Мать посмотрела на меня, потом на левую ладонь, которой я ещё придерживал бок:

— Рёбра? — Она отвела для меня стул от стола.

— Рёбра в порядке. — Сел боком, пока хватало места для коленей, потом понемногу развернулся к столу. — Рёбра — как вчера. Это лучший комплимент, который я могу им сделать сегодня.

Она фыркнула и налила мне горячего чаю. Кружку поставила слева. Потом пришла Катя с папкой, из которой торчал подписанный проверяющим лист. Помедлила у стола, убрала бумагу поглубже и села.

Сима рассказывала про кота, которого видела из окна: он долго выбирал, на какую сторону забора прыгнуть, а потом уселся сверху и сделал вид, что так и собирался. Катя слушала, обхватив кружку ладонями. На словах про забор у неё вырвался смешок, и я тоже засмеялся — осторожно, рёбра всё ещё были при мне. За окном прошла смена; шаги удалились к воротам. Можно было допить чай, пока он горячий.

Катя отодвинула папку подальше от чашки, чтобы край не попал в мокрый круг на столе. Мне хотелось ещё раз взглянуть на подписанный лист, проверить, всё ли он написал. Но Катя уже проверила. Сева остался здесь, разрешение действовало до пересмотра, старый долг был закрыт; опись кофра я тоже получил. Можно было оставить бумаги до завтра и наконец дать Кате допить чай. Об Аудите предстояло вспоминать ещё много раз; никуда он после сегодняшнего разговора не делся. Но Сева сидел в своей комнате, машину мы выпроводили, и никто за столом не ждал команды встать и ехать. Мать придвинула хлеб. Я взял кусок.

Пересмотр назначен на тридцать девятый. До него оставалось четыре дня, в которые требовалось жить и работать. Сейчас мать поставила на стол ещё одну тарелку — мою, с краю, чтобы я не тянулся больной рукой.

Ужин подходил к концу. Мать собирала тарелки, складывая одну в другую, — мою сняла первой, с самого края: туда её и ставила, чтобы мне не тянуться через весь стол. Убрал локоть с края, чтобы ей было удобнее собрать остальные тарелки. Сима вытирала стол губкой и ворчала на чайник, древний, никелированный, со свистком, который свистел не вовремя и не в тон.

— Он как дядя Лёва, — сказала Сима, не поднимая головы. — Сначала молчит, потом орёт, когда все уже договорились.

— Между прочим, — мать поставила чайник на подставку, — этот чайник пережил три переезда и одну очень нервную соседку. Попрошу без ненавистнических комментариев.

— Он ненавистный, — ласково согласилась Сима. — Я его люблю.

Катя сидела напротив меня в тонком свитере. Секретарский пиджак она сняла ещё до ужина и повесила на спинку стула. Потянулась за кружкой; ворот чуть сдвинулся, открыв ключицу, и я задержал взгляд. Она заметила, посмотрела в ответ. Пришлось улыбнуться: на отчёты за неделю я столько внимания точно не потратил.

Инга ждала в соседней комнате со своим жёстким чемоданчиком. Поднялся из-за стола, придерживая левой край столешницы, и дошёл до неё. Ноги за весь день не подвели ни разу. Инга указала на стул, дождалась, пока сяду, и попросила показать, где больнее. Отвёл ткань рубашки от левого бока, под её пальцы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.