Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 8

Глава 4

Ночь после тридцать третьего дня перевалила за середину. Проснувшись, прислушался: ни скрипа половиц, ни кашля в дальнем коридоре. Обычно кто-нибудь шёл за водой или ворочался за стеной. Сейчас слышал собственное дыхание и ждал следующего звука.

Сел на койке, сдвигая одеяло левой. Правая рука в полуортезе лежала поверх одеяла — три штифта, два немых пальца. Прежде чем встать, пришлось убрать её с края койки: забыть спросонья про штифты было проще простого, а отвечать за это потом мне. Левая отзывалась ушибом на любое неловкое движение, рёбра ныли на вдохе. Ноги — ноги были целые, и это было моё главное имущество.

В коридоре у оружейной кто-то дышал. Часто, мелко, на грани срыва.

Вышел босиком; доски холодили ступни. У поворота стояла Рита Дёмина — я узнал её раньше, чем она меня, потому что смотрела она не на меня. Она смотрела вверх, на плафон под потолком, который Аким вечером повесил с аккуратной заботой: контролируемый, ровный, направленный свет, чтобы в коридоре у оружейной всегда было видно. Мы сами выбирали, как охранять дом, после решения тридцать третьего дня. И вот Рита стояла под нашей лампой, сжав рубашку в кулаке, и задыхалась.

А свет ложился сверху вниз, ровным конусом, с мягкой границей.

— Не двигайся, — Рита стиснула край рубашки ещё крепче, глядя мимо меня. — Не двигайся. Это не то. Это не то, слышишь?

— Рита, — позвал вполголоса от поворота, оставляя ей весь проход. — Это лампа. Обычная лампа. Она висит на крюке, видишь крюк?

— Он читает список, — она вскинула подбородок к лампе. — Под таким светом читают список. По фамилиям. И потом выводят.

В первой линии после конвоя я тоже вздрагивал от дверного скрипа. Знал, где нахожусь, узнавал комнату — и всё равно ждал шагов. Отпускало, когда удавалось взяться за дело: открыть дверь самому, переставить стул. Рита сейчас даже на меня взглянуть не могла. Начнём с лампы.

Выключатель на щитке висел высоко. Вытянув левую, прикинул расстояние и опустил руку: с пола не достану. У стены стоял табурет. Подвинуть его ногой и встать я мог; на правую опираться даже не собирался.

— Рита, я сейчас встану на табурет и выключу эту лампу. Вообще выключу. Не приглушу — выключу. Хорошо?

Она коротко кивнула, продолжая смотреть на плафон. При каждом моём движении её плечи поднимались; прежде чем двинуть табурет, я ещё раз предупредил: «Сейчас». Так она хотя бы знала, откуда будет звук.

Встал на табурет, переждал боль под рёбрами и потянулся левой к щитку. Правая оставалась прижатой к телу. Щёлкнул выключатель — пятно на полу исчезло.

Под дверями остались полосы света, из тупика светило окно. Зоя высунулась из комнаты; за ней показались Лев Сомов и сонный Кир Сазонов с полотенцем на шее. Теперь Рита могла смотреть на них, опустив голову. Кирилл спросонья протёр лицо полотенцем и уставился на меня, стоящего на табурете. Я наконец выдохнул: вот уж на конвойного я сейчас мало похож. Лев придержал Зоиную дверь, давая свету из комнаты падать в проход. Рита обернулась к нему и разжала кулак.

— Вот, — спустился с табурета по одной ноге, придерживая его левой за сиденье. — Свет ниже лица. Всегда. Если ночью надо кого-то разбудить — лампу с уровня лица, не сверху. Это теперь правило.

— Записываю, — сказал за моей спиной Сева.

Он стоял с тетрадью — своей тетрадью сегодняшних фактов, которую вёл с первого дня, аккуратно, как вахтенный журнал. Он записывал время, имена, что случилось; когда сомневался, возвращался к предыдущей странице и сверял. Ждал, пока он допишет: торопить человека с его собственной тетрадью точно не стоило.

— «Тридцать третья ночь, — продиктовал он сам себе. — Свет сверху в ночном коридоре — запрещён. Причина: ассоциация». Он посмотрел на Риту. — Можно твою фамилию?

— Можно, — сказала Рита. Она уже дышала ровнее. Свет стал другим, рядом стояли люди, и Рита понемногу отпускала край своей рубашки.

Из оружейной выглянулся Аким — он спал рядом с ней, комната при дежурстве. Он посмотрел на выключенный плафон, на табурет, потом на Риту. Вопросов задавать не стал — отодвинулся от двери, освобождая ей проход.

— Патроны у меня под замком, — сказал он. — Людей я не запираю. — Он показал руки: ладони наружу. — Рита, дверь оружейной не заперта на людей. Она заперта на железо. Ты можешь выйти из этого коридора в любую секунду, в любую сторону. Это не то место. Здесь не бывает «потом выводят».

— Мы в защищённой комнате держим двоих, — тихо сказала Зоя Котова, — и даже там дверь открывается изнутри.

— Это внутренний стопор, — кивнул Аким. — Запереть нельзя. Усиленный рубеж держит вход снаружи, а изнутри — стопор. Люди запирают железо, а не людей.

Рита усмехнулась — криво, но живо:

— У вас даже на слова инженерские.

— У нас Дима два дня формулировал, — сказал Аким. — Пришлось выучить.

Ждал, что сейчас все вернутся в комнаты. Но Лев остался у стены, Вера вышла следом за Зоей. Рита оглядела проход и шагнула ближе к нам. Раз уж стоим, можно договориться, что делать в следующую такую ночь.

— Ночной сигнал, — сказал я. — Сева, днём договорились отложить до завтра. Попробуем сейчас, раз уж собрались?

Сева оглядел Риту, потом меня и кивнул:

— Попробуем. Я сам скажу, если хватит.

Дождался его взгляда и показал открытую ладонь.

— Свет ниже лица, два прикосновения — только с согласия, ладонь или стоп — и всё прекращается сразу. Не «потерпи», а сразу. Надо всем.

— Это что, тренировка? — Лев Сомов потёр лицо. — Ночью?

— Это не тренировка, — прочёл Сева с Адиной дощечки. Она подошла незаметно, в накинутом пальто, с дощечкой под мышкой. — Это язык. Чтобы в темноте никто никого не пугал и никто никому не навредил, если кому-то приснится худшее.

— Раз уж все равно никто не спит, — сказал Сева, закрывая тетрадь, — то я заявляю: я хочу спарринг.

— Ты хочешь спать, — сказала Вера Лукина.

— Я хочу спарринг, — упрямо повторил Сева. — Ногами и дистанцией. Дима мне обещал безопасный вариант. Ноги у него целые, это знает каждый, кто получал.

— Никто не получал, — сказал я.

— Все слышали.

Спарринговать с Севой — отдельное удовольствие. Он двигался с той скованностью человека, который когда-то умел, потом разучился, потом учится заново, и на середине этого пути боится не противника, а себя. Поэтому правила были жёсткие и смешные одновременно: только ноги, только дистанция, никаких сближений, никакого силового — моя правая с тремя штифтами в любом контакте была бы не оружием, а расходом, а левая и ушибленная не подарок.

— Правило первое, — сказал я, вставая в шаге от него. — Ты сам себя останавливаешь. Сам. Без моей команды.

— Правило второе, — сказал Сева, — я сам останавливаю тебя. Потому что иногда тебе нужно, чтобы кто-то сказал стоп.

— Иногда, — согласился я. Правую оставил на перевязи, ладонью левой обозначил границу шага.

Он пошёл — осторожно, с передышками, низко обозначая финты, по-настоящему хорошие по замыслу и вороватые по исполнению. Я работал ногами: рёбра разрешали, если не скручиваться. Дважды обозначил подсечку и остановился за ладонь до его ноги; Сева переступил на маты, которые Зоя и Кирилл притащили из комнаты отдыха. В третий раз он заметил мой шаг раньше, вытянул ладонь между нами — и мы оба замерли.

— Стоп? — спросил он.

— Стоп, — сказал я. — Твой балл.

Он сразу опустил ладонь и отступил, освобождая мне место. Я тоже выпрямился. Сева посмотрел сначала на мои ноги, потом в лицо: остановились оба, как договорились, и никто не требовал продолжать. Он отдышался и потянулся за тетрадью.

— Записываю, — сказал Сева, тяжело дыша. — «Ночь тридцать три. Спарринг состоялся. Счёт... какой счёт?»

— Три — один, — сказала Вера.

— В чью пользу?

Ада подняла дощечку: «Обоих». Стёпа прочёл и усмехнулся.

Потом был чай. Он всегда бывает потом. Кир Сазонов взялся заваривать и поссорился с Марком Левиным о времени настаивания — «пять минут» против «пока не станет цвета старого паркета», — и этот спор, глупый, домашний, совершенно ни о чём, делал со страхом то, чего не делали ни свет, ни правила, ни спарринг: вытеснял его. Рита уже прислушивалась к их спору. Когда Кирилл потянулся к заварнику, она сама придержала крышку, чтобы та не упала. Подвинул ей кружку: чай можно было пить, а паркет пока оставить в покое.

— Дежурства, — прочёл Стёпа, когда Ада показала ему дощечку над разлитым чаем. — Ночь показала: у нас нет ночного порядка. Давайте выберем. Добровольно. И право отдыхать — тоже выбранное, не назначенное.

Дежурства на следующую ночь выбирали с серьёзностью парламента. Зоя взяла коридор до полуночи, Лев — после, Вера вызвалась на кухню и утренний пересчёт аптечек, Марк — на окна («я всё равно сплю сидя»). Рита молчала, потом сказала:

— Я возьму свет. Буду следить, чтобы ни одна лампа сверху... — она не договорила. — Буду следить за светом.

Сева подвёл её имя к графе «свет». Рита проследила за карандашом и кивнула. Я оставил кружку у её локтя и дал им дописать список: она сама выбрала, как теперь обходиться с лампами.

Сева записал всё, закрыл тетрадь, потом открыл снова и показал мне страницу, где крупно, с подчёркиванием: «Жест Ланского — большой палец. Показан на записи переговорной комнаты. Откуда жест — неизвестно». Он смотрел на меня вопросительно. Я покачал головой. Не знаю. И это «не знаю» было правдой — прикосновение я заметил ещё в самой комнате, до удара. На записи Сева узнал знакомый ему конвойный жест, где Ланской контактно остановил летящую пику в заранее отмеченном секторе, а разбитый стол добил узел, а потом он бросил меня на колонну — и я до сих пор не понимал до конца, как это сделано. Предел отмеченного сектора мы уже обсудили со Смолой; происхождение конвойной команды ещё предстояло проверить.

Ада повернула дощечку ко мне: «Утром добиваемся нового разрешения. На пять дней». Стёпа прочёл, щурясь после сна: «Отсрочка не отменяет старую просрочку, но подписанное решение тридцать три держит защиту до официального пересмотра. Пересмотр — завтра. То есть уже сегодня». Ада взглянула в окно, где серело, и дописала: «Днём».

— Днём, — согласился я. — Не ночью. Ночь для чая и дежурств.

Ушёл я последним, часа в четыре. Проходя коридором — уже без верхнего света, только тёплые полосы из-под дверей, — я услышал у оружейной голос.

Аким стоял в проёме. Напротив него — человек. Не из наших девяти; лицо смутно знакомое, из тех, кто днём таскал ящики во дворе и кого Аким записал во «временные, под присмотр». Я остановился в тени тупика. Правая рука — ортез, груз, не оружие. Левая — ушиб. Ноги — целые.

Человек что-то говорил, негромко, убаюкивающе. И потом произнёс фразу.

Он произнёс её слишком точно. Не «встань к стене», не «не двигайся» — а формулу, слово в слово, с тем самым ритмом и теми самыми паузами, с какой конвойные команды отдаются при переводе. Так не говорят случайно. Так говорят те, кто отдавал её десятки раз, или те, кто заучивал.

Аким сделал полшага вбок, перекрывая дверь оружейной, и человек потянулся — не к Акиму. К поясу. К тому, что у него было под курткой у пояса, и рука пошла туда движением тренированным, коротким, без замаха.

Дальше я не думал. Ноги у меня были целые.

Я вошёл слева от него, левым предплечьем — не ударом, ушиб не позволяет, а жёсткой накладкой — сбивая линию его руки от оружия в сторону, одновременно шагом подсекая опору. Он был тяжёлый и готовый, он развернулся на мне, и я успел увидеть лицо Акима вплотную — спокойное до жути.

— Патроны под замком, — сказал Аким кому-то, может, нам обоим, а может, себе. — А люди — нет.

Человек рванулся к оружейной, к железу, которое Аким берёг вместо людей, и я понял, что за эту дверь ему надо во что бы то ни стало, и мы с Акимом пошли на него вдвоём — я ногами и корпусом, Аким хватом, — и это только началось.

За спиной, в коридоре, щёлкнул выключатель, которого я не трогал, и свет лёг снизу, из рук, с уровня лица — кто-то из наших, Сева или Рита, держал лампу правильно. По правилам, которые мы записали два часа назад.

Странное дело: в середине обезоруживания я успел об этом подумать и порадоваться.

Чужой снова дёрнул руку к поясу, пытаясь сбросить моё предплечье. В ушах ещё стояла конвойная команда — та самая, отлитая в железо интонация, которую я слышал за эти годы столько раз, что она откликается в рёбрах.

Правая рука у меня сейчас — украшение. Два немых пальца в полуортезе, три штифта, никакого хвата. Поэтому я не сделал глупость. Я сделал шаг левой ногой ему под линию тяжести, боковой подсечкой низом голени выбил колено чуть внутрь — не сломать, а свернуть траекторию руки к оружейной в сторону, — и плечом, больным, но живым, толкнул его в разворот. Левой ладонью — по запястью, вдоль, гася захват.

Аким оказался рядом через полсекунды. Перехватил запястье чужого, завернул руку за спину и прижал его к косяку. Я убрал ногу, чтобы Аким мог повернуть задержанного. Руку тот держал крепко, но дальше сустава не выкручивал.

— Свет! — сказал я.

Сева и Рита уже светили снизу, с пола, двумя фонарями. Лучи встретились на лице. Лицо у чужого было рабочее, усталое, никакое. Не фанатик. Человек на смене.

— Стоп, — сказал Сева громко и показал ладонь. Не код, не наш условный жест — просто человеческое «стоп», открытым движением. Он сам выбрал, как его показать. Кивнул ему: чужой тоже видел открытую ладонь. Рита придержала свой фонарь ниже, чтобы свет не бил задержанному прямо в глаза.

— Имя, — попросил я.

— Игнат, — сказал чужой после паузы. — Приказ был. Оплата почасовая.

— Что за приказ?

— Проследить, кто выходит из этого крыла после десяти. Отметить направление. Всё.

— Бумагу покажешь наружной охране. Не нам, — сказал я. — Аким, веди. Под расписку. И пусть пересчитают патроны при передаче — при нём, при нас, дважды.

Аким повёл. Дверь за ними закрылась, железо щёлкнуло — Аким запирал всё ещё с прошлой ночи, и сегодня снова. Рита опустила фонарь, выдохнула:

— Он же просто… на окладе.

— Поэтому он уйдёт распиской, а не носилками, — сказал я. — Зоя, чай. Рита, свет — верхний не трогаем, как договорились, нижний оставь. Мне и так хорошо.

Ломило рёбра. Я сел, разжал — насколько можно — левую кисть. Правая лежала на коленях штифтами кверху, как выставка.

Сева сел напротив, открыл тетрадь — он с прошлой ночи вёл тетрадь сегодняшних фактов, страницу за страницей, своим ровным почерком.

— Записал, — сказал он. — «Около четырёх утра. Чужой временный, имя Игнат, повторил конвойную команду, потянулся к оружейной. Обезврежен без повреждений. Передан наружной охране под расписку». Верно?

— Добавь: «стоп показан открытым жестом, код не применялся».

Он записал, потом посмотрел на меня поверх страницы:

— Дима. Я хочу в рейд. Тридцать пятого. Ты видел ночью, как я работаю на спарринге.

— Видел. Бесконтактно, в зале, со своими. Рейд — не спарринг. Транс боевой у тебя не проверен, и я не поведу непроверенное в поле, даже если это ты.

— Значит, я дитя на кухне?

— Значит, у тебя сегодня работа важнее. Метки. С Адой.

Он замолчал. Обиделся — я увидел, как подбородок у него дёрнулся. Но не хлопнул дверью, а закрыл тетрадь и сказал:

— Хорошо. Мою смену выберу сам.

— Это честно.

Утром тридцать четвёртого пришла комиссия. Не конвой — комиссия, и это уже была победа, хотя бы потому, что её пришлось ждать в прихожей, пока Аким «проверял печати на железе».

Представитель отмены — сухой человек с папкой, Катя с копиями двух третей журнала, Гриша из городской мастерской — тот самый хранитель Севы до изъятия, с описью неизрасходованного экранированного кофра B17. Фёдор стоял у двери и молчал весомо.

— Решение тридцать три об изъятии отменено, — сухой человек положил лист. — Защита сохраняется до официального пересмотра. Здесь, — второй лист, — новое пятидневное разрешение. Пересмотр — тридцать девятого.

— Понимаю, — сказал я. — Новая подпись — не амнистия старой просрочки. Просрочка старой расписки остаётся.

— Висит, — подтвердил он с уважением человека, которого редко понимают с первого раза. — И это не бессрочность.

— Тогда по порядку. — Я положил на стол транспортный реестр перехвата, подписанную отмену нового изъятия и медотметки Инги по девятерым, — и кивнул Севе.

Сева отодвинул стул и встал с тетрадью в руке. Я успел только кивнуть; он уже развернулся к представителю и начал говорить.

— Я, Сева, находясь в ясном уме, настоящим подтверждаю: нахожусь здесь добровольно, функции распределяются с моего согласия, страж не требуется. Тетрадь фактов веду лично.

Сухой человек посмотрел на девятерых — все девять стояли и каждый по очереди сказал «добровольно». Надя — про двери и смены, Олег — про инвентарь, Марк — что читает источники, Лев — что переводит, Зоя — кухня, Рита — свет и чай, Вера — медкладовая после сверки с Ингою, Кирилл — замки, Сева — метки.

Представитель сверил транспортный реестр с исходниками, подписал срок «34–39, до следующего пересмотра» и оставил второй экземпляр Кате. Фёдор и городской Гриша подписались свидетелями. Вечерние отчёты и проверка дежурств остались нашими обязательствами.

— Принято, — он закрыл папку и убрал ручку. Девять человек остались дома.

Когда они ушли, я позвал всех к терминалу. Он был субарендованный, чужой, но кассовый остаток в нём лежал скромный и совершенно конкретный: три тысячи восемьсот сорок рублей. Малые операционные деньги. Не ядро, не трофей — наличный остаток.

— Девяти по четыреста, — сказал я. — Первая оплаченная смена. Три шестьсот. Остаток — двести сорок, остаётся в кассе как касса. Все видели цифры?