Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 9

Глава 1

Девятнадцать двадцать. Виктор ушёл под стражей пять минут назад, хлеб с луком ещё дымился на подоконнике, а S-контур над крышами висел — огромный, спокойный, ждущий. И ждать он не собирался долго.

У окна в коридоре Транспортного управления пришлось запрокинуть голову: по нижней кромке контура шла первая прожилка. Как трещина по льду — ещё стоишь, ещё решаешь, выдержит ли, а она уже ползёт к твоим ногам. Двенадцать лет рейдов научили меня одному: когда трещина поползла, у тебя есть время дойти до дома и предупредить своих. Иногда — только дойти.

— Тагир, — позвал, оставаясь у окна: прожилка ползла дальше. — Связь. Мне нужны четверо, и мне нужны они сегодня ночью.

— Четверо — это не список. — Тагир снял крышку с терминала и подвинул его к себе. — Это четыре разных разговора.

— Поэтому и четверо. Не звено — опоры. Если Ланской снимет одну, три должны стоять.

Сева стоял рядом с тетрадью. Рука над страницей дрожала; он переводил взгляд с неба на строчку и обратно, боялся упустить. Впервые видел небо, которое собирается воевать. Пришлось коснуться края тетради — записывать надо сейчас, потом будет некогда.

— Пиши, Сева, — кивнул на пустую строку. — «День сорок третий, девятнадцать двадцать. Внешний контур раскрыт. Прожилка нижней кромки — одна. Дышим». Всё. Дальше будешь писать в другом месте — дома, у мамы, под стопором. Ты не полевой состав. Ты свидетель, и твоя тетрадь теперь оружие стратегическое, а стратегическое хранится в защищённой комнате.

— Я понял. — Сева прижал тетрадь к подоконнику, чтобы дописать. — Целое под защитой.

— Учись быстро. Это главное умение следующей недели.

К двадцати ноль-ноль я был дома. Мама открыла раньше, чем я постучал, — она всегда открывала раньше стука, когда дело пахло небом. Сима за стопором подняла голову от чашки и посмотрела на меня тем взглядом, который заменял ей вопросы: живой? целый? какой счёт?

— Живой. Целый. Счёт — один ноль в нашу пользу, и второй тайм уже над городом, — сказал я. Аде, стоявшей рядом, показал счёт пальцами и повернулся к ней лицом, чтобы она прочитала ответ. — Сима, девять свидетелей — по домам, конвой довёл, Катя сверила. Нина с тобой. Узел под Адиной описью, не трогать. Сегодня в квартире будет штаб, и мне нужна твоя кухня.

— Штаб без кухни — это окно очереди. — Сима отставила чашку, освобождая стол. — Кухню получишь. Сколько ртов?

— Десять. Может, двенадцать.

— Тогда двенадцать. — Сима уже считала места за столом. Сорок лет кормила семью по норме войны и знала: готовить надо на больше, чем придёт, потому что придёт больше, чем ждёшь. Я хотел возразить насчёт двух лишних, но она вытянула из-под описи доску для хлеба. Значит, двенадцать.

Катя разложила на столе описи. Ада села рядом и провела ладонью по листам, расправляя сгибы. Строки теперь лежали перед ней открыто; так ей удобнее было сверять приборы с описью. Между описями оставалось место для счётчиков. Сдвинул чашку к краю и начал собирать ночь, как оружие: по частям, с проверкой каждой.

— Значит, так, — придержал опись левым предплечьем, чтобы всем был виден верхний лист. — Контур внешний. Он держится на узлах — на точках, где Складка опирается о город. Уберёшь опору — контур просядет. Уберёшь все — упадёт на кварталы. Значит, наша работа не рвать его, а держать: каждый узел — своим звеном, каждый — независимым, чтобы глушение одного не сняло остальных. Четыре опоры. Смола — северный узел. Стёпа — южный. Артур Ким — наш гарант со времени дела «Авроры» — восточный. И армейское звено — западное, я разговаривал со связистом полчаса назад, у них своя линия, свой командир, своя ответственность; они не подо мной, они рядом, и это правильно.

— А ты? — Катя оставила палец у центра схемы.

— А я — центральное окно. То, ради чего Ланской на самом деле открыл контур. Но сначала опоры. До окна ещё надо дожить.

Открыл опись приборов, сверяя строки с вещами на столе. Всё заработано, всё передано по цепочке; лишнего глушителя бумага нам не даст.

— Секторальный глушитель конвоя. Один. Целым снятый в тридцать третий день, возвращённый Жене в сороковой, получен обратно сегодня, передача оформлена по терминалу — Женя расписался, я расписался, Катя сверила номер. Один. Не два, не полтора — один, и он пойдёт на южный узел, Стёпе, потому что южный узел самый узкий и там глушение даст максимум. Контрмаркер — изготовлен сорокового дня, проверен, — на восточный, Киму, у него и люди, и запись, и привычка всё фиксировать. Северный и западный — без глушителей, на руках, на механике и на армейской связи. Механические счётчики времени — всем четверым, по одному, чтобы каждый узел тикал не по их системе.

— А пика? — спросила Ада. Она спросила это жестом — короткий укол ладонью, — но я научился слышать её жесты как голос.

— Пики — мои, обе, и третьей у нас нет. — Я показал на плечевой ремень, где сидела длинная, потом на левое бедро, где сидела короткая. — Эхо работает через то, что есть. Короткая Тита — ближний контакт, длинная Тихона — дальняя проверка шва. Если узел встанет в упор — бью короткой в точку контакта и смотрю, как эхо идёт по трещине. Если надо проверить, жив ли несущий шов на расстоянии, — длинная, через грунт, через кладку. Никакой третьей пики, никаких фокусов. Две пики, две руки — одна рабочая, и та ушиблена. Нормальный расклад для человека, который собирается дожить до утра.

Ада кивнула и записала в свою опись. Закончив строку, подняла глаза, дождалась, пока я посмотрю на неё, и коснулась записи о короткой пике. Подтвердил кивком. Она вела приборный журнал лучше меня: сверяла каждый предмет, а не только красивые суммы внизу страницы.

Смола пришёл в двадцать один тридцать — раньше, чем я его ждал. Он вообще всё делал раньше, чем ждали: высокий, сухой, с руками, которые я помнил по нынешнему периметру: он уже вытаскивал людей из-под обломков и умел подпирать там, где другой начал бы размахивать ломом.

— Видел небо. — Он остановился у стола, ещё в куртке. — Шёл к тебе, не дожидаясь вызова. Что держать?

— Северный узел. Транспортная развязка старой ветки, эстакада. Узел сидит под правой опорой, я перемерял по памяти каналов — там давление пойдёт волнами, и волны будут расти. Твоё дело — не пропустить пик.

— Чем мерить? — Смола протянул ладонь над столом.

— Механикой и спиной. — Я выложил перед ним счётчик. — Женя даёт замеры каждые тридцать минут со своей точки, ты сверяешь со своим тиканьем. Расхождение больше чем на четверть — значит, твою точку глушат, и ты уходишь на запасную позицию, которую выберешь сам, сейчас, до темноты полной. Не жди меня. Не спрашивай. Уходишь и держишь.

Смола повертел счётчик в руках, нашёл заводную головку. Потом посмотрел на мою левую ладонь, которую я слишком быстро убрал со стола.

— Ты лево бережёшь. — Смола кивнул на ладонь; спорить с тем, что он только что видел, было глупо.

— Лево в порядке. — Я поднял левую руку, повернул, показал. — Правая — петля. Работаю левой, бью корпусом. Это не тайна, Смола, это арифметика, и враг её тоже знает, а значит, я знаю, что он знает, и это единственное моё преимущество перед ним сегодня.

— С утра ты был наглее. — Он убрал счётчик в карман куртки, но от стола пока не отошёл.

— С утра у меня на руке была манжета, и я знал, что с ней делать. Сегодня у меня девять свидетелей, стопор на квартире и семьдесят семь рублей. Я стал богаче и осторожнее. Иди. Эстакада. Север.

Стёпа пришёл следом — молодой, быстрый, из тех, кого Аудит не успел сломать только потому что тот родился с внутренним стопором получше любого прибора. Он взял глушитель, выслушал про южный узел — узкую трубу пешеходного перехода под путями, — кивнул трижды и задал единственный вопрос:

— Если переход просядет, а под ним люди?

— Тогда глушитель — в сторону, и люди — наверх. Все. — Коснулся корпуса у Стёпы в руках. — Прибор дешевле человека, Стёпа. Запомни это раньше, чем научишься всему остальному, — тогда, может, выучишься и всему остальному.

Армейское звено на связь вышло в двадцать два ноль-ноль. Старший — капитан с голосом человека, привыкшего, что его слушают с первого слова, — сказал коротко: «Западную опору держим своими средствами. Ваши замеры принимаем каждые тридцать минут. Координация — через вашу Катерину. В ваш контур не входим». Я ответил: «Принято. Мой контур — центральное окно, и в него не входите тоже». Пауза была в полсекунды, потом он сказал: «Разумно» — и это было лучшее, что армейский капитан мог сказать за всю нашу первую совместную операцию.

Киму я звонил сам. Артур выслушал, сказал «гарантии людям подтверждаю, буду на восточной опоре с контрмаркером и с записью, как обычно» — и добавил то, за что я его и держал в списке: «Дима. Внешняя запись на восточном узле будет непрерывной и отдельной от всего, что вы делаете в центре. Что бы Ланской ни показал вам в вашем окне — у меня будет зафиксировано, что было на самом деле на опорах. Не благодарите, это моя работа».

К полуночи четыре опоры стояли.

А потом Ланской сделал первый ход.

Женя позвонил в ноль двенадцать — голос ровный, но я слышал под ним натянутую струну: «Дима. Юго-восточный переход, кварталы старой застройки. Давление растёт не по волнам — ступенями. Узел там не стоит в моей схеме. Он вообще не должен там стоять. Переход проседает — медленно, но проседает, и под ним, по моим прикидкам, от сорока человек. Ночь, дома, спят».

— Схема врёт или Ланской её переставил? — Отставил чашку и прижал трубку левым плечом.

— Схема моя. Схема не врёт. Значит, переставил.

Вот оно. Не через час, не завтра — сейчас, пока опоры только встали, пока люди спят, пока у меня правая рука — петля, а левая — ушиблена. Он переставил несущую точку под жилой переход и ждал, что я приду по карте — к узлу, к опоре, к красивой геометрии контура, — а не под просевший бетон с людьми.

Проверил короткую пику в держателе, сунул счётчик в карман, и мы поехали — я, Тагир, Аким. Василиса осталась на квартире с Катей сводить часы и с Адиным журналом. Тагир вёл машину, Аким держал аптечку, я смотрел на прожилку над крышами и считал: до перехода семь минут, ступени давления по Жене — каждые двадцать минут, просадка уже вторая, значит, третья придёт, когда мы будем внутри.

Переход встретил нас звуком. Не гулом — скрипом, тонким, длинным, как будто бетон учился говорить и пока умел только одно слово, и слово это было «ушли бы вы». Под переходом, в низине, — два дома, окно в окно, и в окнах уже зажигался свет: люди слышали скрип даже сквозь сон.

— Аким — на дальний торец, считаешь выходящих! — я уже бежал. — Тагир — к домовому, буди по квартирам, снизу вверх, не время вежливости! Кричать «просадка», слово простое, поймут!

Первый подъезд открыл мне сонный мужик в трениках, с вилкой в руке — ужин, прерванный скрипом.

— Куда? — Он придержал дверь плечом, всё ещё с вилкой в кулаке. — Ночью? За дверь не выходил двадцать лет, а тут...

— Смотри. — Повёл его к пролёту перехода и указал на стену. Он оглянулся на свою вилку, переложил её в другую руку и приложил ладонь к бетону. Свою, не мою — мою жалко, левая одна. Стена дрожала. Мелко, нутряно, как дрожит лошадь перед тем как рухнуть. Мужик побледнел, вилка звякнула о пол.

— Вилку бросил — уже умница, — сказал я. — Теперь — наверх, по подъезду, стучишь в каждую дверь и говоришь одно слово: просадка. Затем сам пойдёшь к сбору за старой котельной. Считать не умеешь — не надо, считает Аким.

Он пошёл. Быстро, для человека, который двадцать лет не выходил за дверь. На второй площадке уже колотил в соседнюю дверь и кричал «просадка» — громче меня.

Второй подъезд был хуже: там была бабка на третьем этаже, которая не ходила. Совсем. Тагир вынес бы её на спине, но Тагир будил четвёртый. Я поднялся сам — левой держась за перила, правая петля болталась бесполезным грузом, рёбра ныли на каждой ступеньке, и я дышал по-воробьиному и считал не ступени — минуты до третьей ступени давления.

Бабка лежала одетая. Даже платок был завязан; из-под кровати торчал собранный узел. Сколько раз её за жизнь будили ночью, я спрашивать не стал.

— Просадка? — спросила она, прежде чем я открыл рот.

— Вторая уже. Третья через десять минут.

— Неси, — сказала она и подняла руки. — Только не как мешок. Как человека.

— Секунду, — опустился рядом с кроватью. — Один я вас уроню. А этого мы с вами не договаривались.

Позвал Тагира с площадки. Мужик с вилкой уже будил соседей вместо него. Тагир сбросил с плеча ременную стропу, попросил бабку обнять его за шею и посадил себе на спину. Я левой расправил ремень под её бёдрами, пропустил конец через пряжку; правая оставалась у груди, в ортезе.

— Как человека, — напомнила она, прижимая подбородок к Тагирову плечу.

— Значит, командуйте, — Тагир осторожно поднялся. — Только не за ухо. Оно не рулевое.

Бабка хмыкнула. На лестнице шёл впереди, короткой пикой проверяя ступени: один край уже отошёл от стены. Поддержать её вес я не мог, зато показал Тагиру целую половину пролёта. На последнем пролёте скрип стал ниже и глуше. Звук шёл из-под ступеней; я прибавил шаг, стараясь не мешать Тагиру с бабкой за спиной. У выхода убрал пику в держатель и придержал дверную створку левой.

Третья ступень шла.

— Аким! — крикнул я с крыльца. — Сколько вышло?!

— Сорок один! Домовой говорит — ещё двое, верхний этаж, там парень с собакой, собака не идёт!

— Собака потом! Парня — вниз!

Парень спустился сам, неся собаку под мышкой, как мешок картошки, и собака не вырывалась — она смотрела на переход, и уши у неё были прижаты, и я запомнил: собаки знают раньше счётчиков. Надо будет сказать Жене.

Третья ступень пришла, когда последний человек пересёк линию старой котельной. Переход просел на глазах — не рухнул, именно просел, втянулся, выдохнул бетонным лёгким, — и по правой его опоре пошла та самая прожилка, копия небесной, только маленькая и подземная. Точка. Узел. Переставленный, чужой, вживлённый в городскую кладку, как вживляют ложную подпись под чужой датой.

Подошёл к опоре. Скрип стоял в зубах. Достал короткую пику — Титову, рабочую, честную — и приложил её к точке контакта, осторожно заводя острие в трещину. Упор. Только упор — острие в трещину, древко в левую ладонь, корпус в древко. И слушал. Двенадцать лет памяти каналов не списываются за мысль — они работают как опыт, и опыт говорил: узел живой, наплавленный, держится не на кладке — на давлении. Снизишь давление — он сам выйдет из шва, как выходит гвоздь из разгруженной скобы.

— Тагир! — Обернулся к нему, оставляя острие в трещине. — У нас десять минут работы и сорок человек за котельной. Подводим под пролёт домовые блоки, что под рукой, всё, что найдём в низине. Блоки примут вес пролёта, а контактную скобу освободим от нагрузки. Тогда чужой узел можно вынуть, не обрушив переход. Не бой, а плотницкая работа.

Мы работали десять минут. Тагир таскал блоки, как таскают всегда — спиной и злостью. Аким подгонял тех из спасённых, кто мог работать; они передавали блоки из рук в руки, соскребали землю под опорой. Только что бежали из-под бетона, а теперь сами под него возвращались — и потому на каждый скрип оборачивались ко мне.

— Этот сюда? — Тагир задержал блок у края первой клетки.

— Поперёк нижнего. Стой, сперва подкладку.

Аким подсунул деревяшку, Тагир опустил блок. Направлял левой и голосом, короткую пику на время убрал в держатель: тянуть тяжести было кому и без меня.

Бабку к тому времени вынесли к котельной; она сидела на своём узле с тряпьём и сказала фразу, которую Сева потом записал в тетрадь со слов Акима: «В моё время небо падало тихо. Это хоть честное — шумит».

За десять минут до четвёртой ступени пролёт лёг на две сложенные клетки из блоков. Тагир заклинил последнюю деревянной подкладкой, Аким убрал людей из-под края. Длинная пика оставалась у меня в ремне: её древко под тоннами бетона сломалось бы. Вновь достав короткую пику, через свободный ход скобы подцепил наружный фиксатор. Упирался левым предплечьем в древко, поворачивал корпусом; правую прижимал ортезом к груди. Скоба высвободилась. Узел качнулся в шве — и вышел. Выпал, как зуб из разбитой десны, звякнул о бетон и умер — прожилка на опоре погасла, скрип в низине кончился, и в наступившей тишине я наконец расслышал голоса у котельной. Там перекликались, кого-то звали по имени. Все за краем просадки; теперь можно выдохнуть.

Женя на линии подтвердил через две минуты: «Давление в низине — ноль. Ступени прекратились. Дима, что ты сделал?»

— Ничего. — Сел на бетонный блок, ослабил плечевой ремень и наконец вдохнул глубже, чем по-воробьиному. Рёбра тут же напомнили, зачем я берег дыхание. — Переставил мебель. Ланской вживил узел под переход — я его вышиб опорой из кладки. Люди все. Сорок три, если считать собаку. Собаку считаем.

Дома было без десяти два ночи. Катя ждала с часами — механическими, своими, тикающими не по их системе. Ада спала за журналом, положив ладонь на описи, — и я не будил её: пусть читает утром, что ночь вышла по описи. Смола только что доложил: северная опора держит, расхождение с Жениными замерами — секунды. Стёпа: южная труба тихая, глушитель на предохранителе, людей у перехода развели по родне. Ким: восток под записью, его люди целы, контрмаркер тикает. Армеец: «Запад держим. Ваши сорок три — записали».

Пил чай, сваренный Симой ещё ночью и оставленный на плите. Чашка грела ушибленную ладонь. Обе пики поставил в угол, подальше от стола: на древках ещё оставалась бетонная пыль. Ланской переставил узел под жилой квартал, чтобы я пошёл по карте. Я пошёл по людям. Сорок два человека вышли ещё до того, как мы подперли переход; теперь Аким мог перечислить каждого. Карта всё ещё врала. А его узел — выпал.

Четыре опоры стояли, но срок удержания пока никто не обещал. Женя собирался проверить их под полной нагрузкой. До той проверки Катя считала только фактическое время: без десяти два, день сорок четвёртый, одна вынутая метка и живые люди за котельной.

Сева утром прочтёт в тетради строку, которую я попросил записать Акима: «Ночь 43/44. Четыре опоры стоят. Один узел вынут из-под людей. Сорок три живых, включая собаку. Дышим».

Ада проснулась от того, что я поставил чашку, — она чувствовала вибрацию стола, как чувствовала вибрацию зала. Посмотрела на меня, потом на небо в окне, где S-контур висел всё так же — огромный, спокойный, ждущий, — и сделала жест: сложила руки домиком и накрыла сверху.

— Да. — Повернулся к Аде лицом, чтобы она видела губы. — Целое под защитой. Пока — да. Но ночь ещё не кончилась. Он может поменять несущий шов, и мы должны успеть раньше следующей просадки. Пусть меняет. Мы уже знаем, что он переставляет узлы под спящих людей, — а значит, знаем, где его искать: там, где спят люди.

Я допил чай. Рёбра ныли. Левая ныла. Правая висела петлёй. Над городом висел контур, и под ним стояли четыре опоры — Смола, Стёпа, Ким, армейское звено, — четыре независимых тиканья, не по их системе.

До следующего Жениного замера оставалось ждать. Часы тикали возле чашки; я слушал, не вмешается ли снова телефон.

Без десяти два я ещё сидел над чашкой, когда город заговорил громкоговорителями.

Не тревога. Хуже. Тревога — это когда честно кричат «беги». А по усилителям на кольце шло ровное, сонное, почти материнское: «Внимание. В связи с временным изменением несущих конструкций организован безопасный маршрут эвакуации. Жителям кварталов старой застройки предписывается пройти по маршруту: улица Гранитная — пешеходный переход под путями — сбор у грузового двора. Маршрут обеспечен. Повторяю: маршрут обеспечен».

— Катя, — отодвинул чашку, освобождая место перед собой. — Карта.

Она уже раскладывала. Провёл левым пальцем по маршруту, придерживая карту предплечьем. До нужной точки ещё не дошёл, а уже понял, куда нас гонят. Гранитная — это юг. Пешеходный переход под путями — это южная труба. Труба, которую держал Стёпа с глушителем на предохранителе. А грузовой двор — грузовой двор лежал в низине за старой сортировкой, в низине по соседству с той, где около часа назад просел юго-восточный переход. Одинаковые впадины за путями; только из одной мы уже вынули узел, а во второй я ещё не был.

— Он ведёт караван по карте. — Остановил палец у грузового двора. — Прямо по моей карте. Я поставил опору на южной трубе — он гонит людей через южную трубу и дальше, в низину, где у него есть второй вживлённый узел, который мы ещё не вынули. Белый флаг над готовой ловушкой. И всё по инструкции, всё «маршрут обеспечен», все довольны, все идут.

— Сколько человек? — Катя развернула к себе край карты с жилыми кварталами.

— Ночь, — сказал Тагир с порога, натягивая куртку. — Кварталы старой застройки — это четыре тысячи. По усилителям пойдут сотни. Кто стар, кто с детьми, кто просто верит слову «обеспечен».

— Вот на этом он и строит. — Поднялся, бережно выпрямляя левый бок. — На слове. Ланской всегда строит на том, что людям дешевле поверить, чем проверить. Собираемся: Аким — за рулём. Тагир — связь, Стёпе и Смоле в первую очередь. Василиса — остаёшься, нет: со мной, у тебя ноги быстрее моих, а бежать сегодня придётся. Катя — часы. Ада!

Забрал обе пики из угла: длинную левой вернул в плечевой ремень, короткую — в держатель на бедре. Только после этого вышел к Аде.

Ада уже стояла в коридоре с журналом под мышкой. Она не слышала громкоговорителей — но она видела нас, а нас было достаточно: мы, поспешно одевающиеся в два часа ночи, читаются как страница.

Я повернулся к ней лицом, отчётливо: «Ка-ра-ван. Юг. Ло-вуш-ка». Она кивнула, ткнула пальцем в короткую пику на моём бедре, потом в длинную в ремне — обе? — и я показал два пальца: обе.

— Женя! — Тагир протянул трубку.

— Слушаю, — Женя был быстр и мрачен. — Я уже видел маршрут. Дима, я перемеряю низину у грузового двора каждые тридцать минут по общему графику, последние два замера — давление ноль, ровно ноль. Слышишь? Ровно. По моей схеме там не может быть ровно. Ровно — это значит, узел есть, но он спит и держит показания на нуле, как утка держит дыхание под водой. Он там. Он ждёт, пока в низину набьётся мясо.

— Сколько до первых людей в низине? — Отступил с трубкой к наружной двери, чтобы Женю не заглушил стук посуды.

— Усилители крутят третий круг. Старая застройка собирается медленно, но первые пойдут по привычке за двадцать минут. Основная масса — за сорок.

— Значит, у меня двадцать минут, чтобы встретить первых, и сорок, чтобы сломать весь ход. Женя, меряй низину каждые пять минут и ори мне по ступеням. Стёпу не трогай — он на трубе, глушитель пусть стоит на предохранителе, труба нужна целой.

Машина летела по пустому кольцу, и я считал не фонари — решения. Их было три, и все три были плохие, пока я не начал их переворачивать.

Первое: перекрыть маршрут. Чем? У меня нет мандата, нет сирены, нет права остановить караван, идущий по официальному объявлению. Каждый, кого я начну разворачивать силой, решит, что я опаснее неба.

Второе: опередить караван, вынуть узел в низине до прихода людей. Этой ночью мы с Тагиром и Акимом вынимали такой — плотницкой работой, блоками, подпорами. Часа не было. И тот узел был нагружен переходом; этот, по Жениному «ровному нулю», сидел в низине свободно — а свободный узел, который не держит ничего, кроме ловушки, вынимаешь не подпором. Его надо найти. Он замаскирован под ноль.

Глава 2

Третье: найти того, кто держит ноль.

Утка под водой не держит дыхание сама. Её держит охотник. Значит, в низине или рядом — живой оператор, техник Ланского, тот, кто стравливает показания и будет стравливать их до сигнала, а потом — разожмёт. Я знал эту породу. Я сам был этой породой двенадцать лет: человек с прибором, который лежит в темноте и ждёт, когда по его цифре пройдут люди.

— Тагир, — прижал трубку к уху, чтобы расслышать за мотором, — Ким на востоке?

— На связи. — Тагир развернул к себе экран.