Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 9

— Передай: пусть посмотрит на свой контрмаркер. Если узел в низине спит под нулём, он глушит эхо не только у себя — он создаёт общую тень на всей южной дуге. У Кима на восточном узле эта тень должна быть видна как заваленная линия. Пусть пришлёт рисунок завала. По рисунку я найду точку, откуда дышит оператор.

Ким ответил через четыре минуты — Тагир читал с экрана: «Тень есть. Юго-запад от низины, за сортировкой, старая весовая будка. Рисунок завала сходится в точку, координаты передаю. Дима — это не моя опора, я с поста не уйду, запись держу».

— И не уходи, — сказал я. — Твоя запись сегодня — единственное, что через час назовёт происходящее его настоящим именем.

Первых людей мы встретили на Гранитной — за семь минут до низины. Шли правильно, как учили: женщины, старики, узлы с документами и кошками, парень катил бабку на садовой тележке, и тележка скрипела в такт общему страху, который люди уже успели переименовать для себя в порядок. Впереди колонны шаговал человек в светоотражающем жилете с фонарём — не чиновник, просто сосед, взявший на себя быть первым.

Выйдя из машины навстречу фонарю, поднял левую ладонь. Парень с тележкой упёрся каблуками в асфальт; колёса прокатились ещё пол-оборота и замерли.

— Стоять колонне! — сказал я громко, спокойно, тем голосом, который двенадцать лет останавливал паники в разломах. — Я Пырьев, транспортный канал, сегодня вы меня по радио слышали или соседи расскажут. Маршрут меняется. Не паника — изменение. Сбор не у грузового двора — у школы номер шесть, она на горке, она выше. Развязка и школьный двор — вот новый вектор.

— По-о-чему? — протянул кто-то из середины. — Объявили — обеспечен.

Женщина с кошкой остановилась между мной и фонарём, прижимая узел к груди.

— Объявили, — согласился я. — А я проверил. Я проверяю всё, что объявляют, — это моя профессия. Грузовая низина сейчас держится на нуле, а ноль в живой земле бывает только у мёртвой земли. Живая всегда дышит. Понимаете? Земля, которая не дышит, — это земля, которая задержала дыхание. У Жени стрелка застыла, хотя соседние точки показывают качку. Кто-то удерживает показание. Нам нужен школьный двор выше этого места, и сосед с фонарём покажет обход.

Человек с фонарём посмотрел на меня долго. Он не знал меня. Но он двенадцать лет жил в этом городе и, как всякий горожанин нашего поколения, умел отличать голос паники от голоса работы. Голос паники торопит. Мой — раскладывал.

— Школа на горке, — сказал он наконец и повернулся к колонне. — Повторяю: школа на горке! — и фонарь качнулся в сторону нового маршрута.

Колонна разворачивалась медленно и тяжело, как разворачивается всё живое, — и тут из темноты за колонной, со стороны переулка, вышел второй человек в таком же жилете.

— Не слушайте! — крикнул он звонко, чисто, с той служебной злостью, которая выдаёт обучение. — Маршрут обеспечен и согласован! Грузовый двор — единственная точка сбора с водой, медпомощью и транспортом! Этот человек не имеет полномочий менять маршруты! Следуйте за мной!

И колонна заколебалась. Сорок человек застряли между двумя голосами; женщина с кошкой шагнула было к нему, парень с тележкой повернул голову и ослабил хватку на ручках. Тележка опять скрипнула. Вот оно, его настоящее оружие: не узел, не просадка — второй жилет. Ланской воевал людьми против людей, и всегда одним и тем же способом: два голоса, один из которых официальный.

Подошёл к нему. Близко. На длину короткой пики, оставив себе место для левого локтя.

— Полномочия, — сказал я негромко, только ему. — Хорошо. Назови своё. Имя, ведомство, номер наряда. Я назову своё — после тебя. Только после. Мне интересно, чьё длиннее.

Он молчал. Я следил за руками: полезет ли за документом, сожмёт ли кулак. Глаза врут — с руками труднее. Правая рука висела вдоль тела, и на её тыльной стороне, у большого пальца, тускло светилась метка — та самая порода меток, которую я двенадцать лет снимал с техников каналов: рабочая, локальная, привязанная к точке. Оператор. Не агитатор — оператор, вышедший встречать караван, потому что оператор обязан быть при загоне. Он был не рядом с весовой будкой. Он был здесь. Точка дышала через него.

— Василиса, — сказал я, не поворачивая головы. — Жилет.

Она поняла мгновенно: достала дорожный жилет из машины Акима и надела мне на плечи. Теперь в колонне стояли два официальных жилета, и разница между ними решалась не жилетом.

— Смотрите все, — сказал я в колонну, поднимая левую руку. — У этого человека на руке — рабочая метка канального техника. Я знаю эту метку, я носил такую же двенадцать лет. Техник не встречает беженцев. Техник сидит у прибора. Если техник стоит перед вами и зовёт вас в низину — значит, его прибор стоит в низине. Вопросов больше нет? Школа. На горке.

Оператор понял, что я увидел, — и сделал то, что делает загнанная порода: дёрнулся бежать, не от меня — к низине, к будке, стравить показания и разжать ловушку раньше срока, пока я не дошёл. Он рванул через переулок.

Бежать с моими рёбрами — значит прийти вторым. Остался на месте, выхватил короткую пику — левая, бедро, один чистый ход, — и бросил. Не в него. В забор перед ним, в доску на уровне его лица, чтобы щепа встала стеной.

Он отшатнулся, потерял два шага, и этих двух шагов хватило Василисе — она срезала угол через огороды и влетела ему в колено плечом, как влетают в борьбе, не в драке: ниже центра тяжести, по правилам, которые не зависят от рангов. Он упал. Под ним хрустнул край кожуха его же прибора на ремне — коробки стравливания, маленькой, злой. Ровный ноль на окошке продолжал гореть.

Дошёл не спеша. После броска под рёбрами жгло; каждый шаг приходилось подгонять под короткий выдох. Вытащил пику из доски левой, вложил её в держатель, а потом присел над ним — рёбра взвыли, я дал им провыть про себя — и перевернул его приборную коробку так, чтобы видел весь переулок и вся колонна.

— Смотрите ещё раз, — сказал я. — Прибор. На ремне. Он держал ноль в низине вот этой коробкой. Вот она, ноль горит. Василиса, сними ремень, только аккуратно, не выключай. Если её выключить без порядка — узел в низине разожмётся сразу, по одиночному сбою, и тогда всё, что он успел бы сделать по сигналу, он сделает по ошибке.

Оператор лежал на земле и смотрел на меня снизу — и я видел, как из него выходит служка и входит человек. Молодой. Скорее всего, не старше Тагира.

— Ты не понимаешь, — сказал он хрипло. — Ловушка разожмётся в любом случае. Сигнал не нужен — есть таймер. Ты его не вынешь за полчаса. Он заглублён, он не как тот, под переходом, — тот был наплавной, для быстрой перестановки. Этот вбит. Вбит в старую опору сортировки, под фундамент весовой. Ты не успеешь ни блоков, ни домкратов.

— Вбит, — повторил я. — Под фундамент весовой. Спасибо. Ты только что сэкономил мне час поиска.

Он моргнул. Только сейчас до него дошло: он предупредил того, кого учили не предупреждать.

Дальше всё было арифметикой, из той, которую я люблю, — потому что она моя, двенадцатилетняя, не списанная, не оплаченная эхом. Вбитый узел нельзя вынуть. Вбитый узел можно сделать ненужным. Узел держит ловушку давлением: он копит в низине напряжение, как копит воду поднятый шлюз. Разжать — нельзя, блокировать — некогда. Но давление — штука двусторонняя. Шлюз, который держит воду, можно перекинуть в другой бассейн, если есть перекидной лоток. А лоток был. Он лежал в пятистах метрах, и он назывался южная труба — пешеходный переход под путями, стоящий на своей честной, нашей, живой опоре, с глушителем Стёпы на предохранителе. Труба дышала. Труба могла принять и стравить волну — именно для стравливания её и держали.

— Тагир! Стёпу на трубку! Пусть снимает глушитель с предохранителя и готовит окно стравливания на юг! Не глушить — раскрыть! По моей команде!

— А если волна пойдёт по трубе, там люди из колонны?!

— Людей там уже не будет. Колонна повернула на школу. Трубу на две минуты очистить, Стёпа это умеет быстрее меня.

К весовой будке шли втроём: я, Аким с фонарём и Василиса, тянувшая оператора за ремни. Он переставлял ноги, спотыкался, снова шёл; оставлять его за спиной было нельзя, а нести было некому.

Будка стояла кривая, бетонная, с провалившейся крышей, и фундамент её был тем самым старым опорным массивом сортировки. Трубку передал Акиму: пусть держит связь и светит в шов. Достав длинную пику, приложил её к кладке фундамента — не бить: слушать. Древко в левую ладонь, острие к шву, корпус в древко. Через дерево в ладонь шла дрожь, и двенадцать лет опыта читали то, что прибор звал нулём: глубоко, ниже фундамента, ровно-ровно гудела натянутая струна. Вбитая. Живая. Ждущая.

— Женя! — крикнул в трубку, которую Аким поднёс к моему лицу. — Готов? Сейчас будет перекидка! Стёпа открывает трубу, я бью в шов фундамента на резонанс — узлу придётся отдать волну в сторону трубы, у него не останется запаса на разжатие! Ори низину!

— Ориентирую! Дима, у тебя максимум две попытки — после второй он поймёт и зажмёт всё в себя!

— Одна, — сказал я. — У меня всегда одна.

— Труба чиста! — гаркнул Стёпа из трубки так, что динамик захрипел. — Окно открыто! Даю тебе южный сквозняк!

Упёрся. Левой — в древко, всем корпусом, всем весом, рёбра стонали, правая петля болталась бесполезным маятником — и ударил не силой, а местом. Не в фундамент — в шов, в ту единственную трещину, которую длинная пика нашла кладкой: Тихонова школа, удар через геометрию, а не через мышцы. Раз. Камень отозвался низко, как отзывается колокол, в который ударили языком, а не кулаком, — и волна пошла.

Под подошвами качнулась земля: струна под фундаментом дрогнула — и рванула. Не вверх, не в низину — вбок, на юг, в трубу, в открытое окно Стёпы, как рванёт пар из котла в единственную открытую форточку. Труба выдохнула — я слышал, как за пятьсот метров она загудела, приняла, провела, рассеяла.

— Давление низины... — Женя сопел над прибором. — Падает. Падает. Ровный ноль сломался — теперь честный ноль! Дима, узел пуст! Он ждал разжатия, а волной его выдуло, он сидит вбитый и пустой, как гильза!

Убрал длинную пику в ремень и забрал у Акима трубку. Низина выдохнула вместе с трубой. Где-то за сортировкой осел и замер старый фундамент — не рухнул, просто перестал быть натянутой струной и стал снова фундаментом, тяжёлым и скучным.

Оператор сидел на земле у будки, связанный собственным ремнём, и смотрел на низину, в которой не произошло ничего. Ничего — это то, что мы сегодня туда принесли вместо катастрофы.

— Ты будешь давать показания, — сказал я ему, садясь рядом на корточки, рёбра разрешали только корточки. — Не мне — комиссии, открытому протоколу, под запись Кима, Тагир отправит ему отдельную съёмку на носитель, пока он держит восток. Ты расскажешь про метку, про таймер, про то, кто дал тебе второй жилет и текст. Про заказчика ты, скорее всего, не знаешь — заказчика не знает никто из нас. Но ты — первое живое звено, которое мы взяли с поличным, с прибором, с нулём на окошке. Прибор будет говорить вместе с тобой.

— Он меня сотрёт. — Оператор опустил голову и подтянул связанные руки к груди. На коробку рядом с ним падала его тень.

— Для этого ему придётся добраться до тебя и до отдельной записи, — сказал я. — Сегодня комиссия уже проиграла попытку стереть свидетелей по одной строке. Её запрет не связывает весь мир, но у нас есть, что предъявить тем, кто тебя примет. Назови своё имя. Выбирай показание вместо чужого таймера.

В двадцать пять минут третьего Тагир доложил: колонна вся у школы, котёл с чаем уже поставили соседки — город учится быстро. Стёпа закрыл окно трубы, глушитель обратно на предохранитель, счётчик тикает честно. Смола с севера передал без слов, только характеристику: «Видел южный выброс. Красиво. Север спокоен». Армейский капитан добавил своё: «Зафиксировали. Запад держим». Ким на востоке уже подтвердил получение отдельной съёмки показаний оператора и его коробки с горящим нулём, целой, невыдохнутой, вещественной.

Катя позвонила последней и назвала время так, как умела только она: «Двадцать девять минут третьего, день сорок четвёртый. До конца ночи — всё. Спорим, ты не поужинал?»

— Я поужинал, — честно ответил, устраиваясь боком на ступеньке, чтобы разгрузить рёбра. — Я съел белый флаг. С хрустящей корочкой из щепы.

— Это был не флаг, — сказала Катя. — Это был первый заход. Флаг он поднимет, когда поймёт, что караваны у него не получаются. Тогда он пойдёт сам. Ложись, Дима. Хотя бы час.

Остался сидеть на ступеньке весовой будки. Ладонью придерживал трубку у уха, смотрел, как над низиной, над четырьмя тысячами спящих, которых сегодня никто не посчитал спасёнными, потому что они так и не узнали, что их спасали, — медленно светлеет край неба, и S-контур висел над ним всё так же: огромный, спокойный, ждущий.

— Пусть идёт сам, — сказал я контуру, потому что за столько лет привык разговаривать с тем, что ждёт. — Караваны — твой стиль, а не мой. Мой стиль — вот это: пустая низина, целая труба, связанный техник и гильза в фундаменте. Учись. У тебя ещё есть время.

Всё своё время знает.

Двадцать девять минут третьего я ещё сидел на ступеньке весовой будки, когда Женя позвонил сам — а Женя не звонил сам без причины с самого начала этой ночи.

— Дима. Вставай. Он меняет несущий шов.

— Где? — Подался вперёд, уже собираясь встать.

— Везде. — Женя дышал в трубку так, будто поднимался по лестнице. — Я перемеряю четыре опоры каждые тридцать минут, последний цикл — и северный, и южный узлы показывают одно и то же: нагрузка с них уходит. Не падает — уходит. Перетекает. Вся тяга контура, что стояла на четырёх точках, ползёт к центру. Он бросает опоры и собирает шов на одном несущем стержне — через старую водонапорную башню, через её фундамент, через коллектор под площадью. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — сказал я, и рёбра заныли заранее. — Это значит, он больше не играет в караваны. Он закрыл окно с четырёх сторон и открыл одно — центральное. И позвал меня туда. Не через громкоговоритель. Через геометрию.

— Через геометрию надёжнее, — сказал Женя. — Но есть ещё кое-что. По коллектору под площадью идут люди. Ночные сменщики с сортировки, они режут коллектор насквозь, это их обычный путь, лет двадцать как обычный. Человек шестьдесят. И Ланской сузил коллектор — не обрушил, сузил: боковые штольни подсосало, выход на площадь переклинило. Они сидят в трубе, которая становится несущим элементом его шва. Он вплёл живых людей в свою несущую конструкцию. Тебе знакомый приём, да?

Знакомый. Этой ночью — второй раз за час.

— Сколько у них воздуха и времени?

— По моим прикидкам — до полной нагрузки по новому шву. Первые волны ещё можно переждать в трубе. Когда он переведёт всю тягу на башню, пережидать будет негде. Полчаса, может сорок минут.

— Тогда я иду в коллектор. Не к окну — к окну через людей. Как всегда.

Василиса усадила связанного техника на заднее сиденье рядом с собой, коробку стравливания положила ему под ноги. Аким развернул машину к дому. По дороге Тагир собирал десятку — кого звонком, кого коротким сообщением. Дома я говорил три минуты; две из них собирался прямо за разговором, пока остальные проверяли ремни и фонари.

— Слушайте все, один раз. Ланской открыл центральное окно — у старой водонапорной башни, за площадью. Туда весь контур теперь стекается, как вода в воронку. Он хочет, чтобы я побежал к воронке напрямую, по площади, по его коридору. Я не побегу. Я пойду коллектором, потому что в коллекторе шестьдесят человек, вплетённых в его шов, и пока они там — окно не откроется на полную: живая нагрузка мешает его геометрии. Люди — это не долг, который я оплачиваю по дороге. Люди — это сам ход.

— Десятка? — Тагир придержал свободный конец ремня, чтобы я попал им в пряжку.

— Десятка. — Протянул ремень через пряжку левой и глянул на Катин механический счётчик. Остальные собрались вокруг стола; показывал каждому его место той же левой, правая оставалась в петле. — Тагир — связь, сидишь на входном стволе, сводишь меня, Женю и все четыре опоры.

— Опоры с постов не уходят: Смола, Стёпа, Ким, армейцы — вы держите то, что держите, и если Ланской попробует отдёрнуть тягу обратно на опоры, чтобы вынудить меня из коллектора, — держите до последнего и орите в эфир.

— Аким — на дальнем коллекторном колодце с машиной и тросами. Василиса и Стас — средний колодец, аварийный спуск. Тони и Рита — со мной в трубе, Тони со страховочными концами, Рита со счётом людей. Лёва — страхуешь спуск, потом идёшь замыкающим. Береги бедро: бегать за сменщиками сегодня будут Тони с Ритой.

— Тит — твой инструмент, зажимы и механический счётчик. Глушитель остаётся у Стёпы, контрмаркер — у Кима: ни одной опоры не разукомплектовываем. Ты закрепляешь наш провод от входного ствола к рабочему колену, проверяешь контакт. Тагир получает наружные замеры по отдельной линии, а тебе передаёт через провод. Внутри радио может лечь.

— А воздуховоды? — Стас Лузин поднял глаза от затянутого ремня. — Людей ведь ещё и воздухом удержать надо.

— А воздуховоды открывает Стёпа. Руками. Сервисные затворы южной трубы выходят в средний колодец, Стёпа их знает лучше проектировщика. Но он откроет их тогда, когда я скажу, — не раньше, потому что открытый затвор в разреженной трубе — это сквозняк, который выдует людей из штольни, как пшено. По команде.

Ада уже стояла с журналом. Я повернулся к ней лицом, отчётливо: «Кол-лек-тор. Шесть-де-сят че-ло-век. Я и-ду внутрь». Она сложила пальцы, потом показала на себя: с тобой?

— Со мной, — сказал я. — Ты читаешь трубу лучше всех нас. В трубе темно и гулко, связь хромает, а ты видишь лица при свете фонаря и читаешь удары по металлу. Условные сигналы — как в зале: один удар — стоп, два — вперёд, три — назад. Ты идёшь третьей за мной и передаёшь вперёд и назад стуком по трубе — труба донесёт твой стук дальше моего голоса.

Ада кивнула и застегнула журнал. Затем коснулась моей руки и показала на фонарь Риты: лицо надо освещать. Я кивнул в ответ. В гулкой трубе голосу я доверял меньше, чем её ладони на металле; нужный удар она передаст, даже если наши слова утонут в скрипе.

Катя осталась со сводкой часов — внешний якорь, отдельно, как всегда.

— Тридцать пять минут третьего, — сказала она. — Твоё окно — воронка у башни. Моё окно — вот эти часы. Вернись до того, как я начну волноваться.

— Ты начнёшь волноваться через шесть минут после моего выхода.

— Через четыре. Иди.

Коллектор встретил нас запахом старого бетона и звуком — тем самым, тонким, длинным скрипом, который я уже слышал ночью над переходом. Только здесь скрип был ниже и злее: труба не просилась уйти. Трубу заклинило, и она держала.

— Тони! — Свет фонаря по своду. — Конец за скобу, скоба за мной! Рита — считай по меткам, каждая ветка — вслух!

Первая группа сменщиков сидела в двухстах метрах от входа — сидели правильно, кучно, у стенки, потому что старые шахтёры и сортировщики умеют ждать в трубе. У старшего была керосинка и свисток.

— Ты Пырьев. — Старший поднял керосинку, осветив мне лицо. — По радио говорили, потом не говорили, потом опять говорили. Что с выходом?

— Выход заклинили. Откроем. Но сначала — все сюда, к дальней стенке, за мной, потому что средняя штольня, через которую вы обычно ходите, сейчас подсосана, и когда я начну работать, она начнёт дышать. Твоя работа, отец: счёт твоих людей, по тройкам, свисток — сигнал общего движения. Свисток один раз — все за мной. Дважды — все сидят смирно, что бы ни происходило.

— А что будет происходить? — Он прижал свисток к груди, чтобы тот не звякал о керосинку.

— Я буду разговаривать с трубой. Она будет спорить.

Старший оглянулся на своих и махнул им свистком: поднимайтесь. Керосинку держал выше, пока люди вставали у стены.

Они двинулись за мной — двадцать человек, тихо, по-шахтёрски экономно, только керосинка покачивалась. Рита считала вполголоса: три, шесть, девять... Ада шла за мной, ведя ладонью по трубе. На одном участке остановилась и потянула меня за ремень; Рита отвела свет на свод. Там крошился шов. Ада уже нащупала дрожь и указала обход вдоль другой стенки.

Женя в наушнике — Тагир передавал его голос в проложенный Титом провод, — давал ступени: «Волна одна прошла. Волна две — на подходе. Дима, перегородка на третьей ветке — не кирпич, это его наплавная закладка, я вижу её в рисунке. За ней — остальные люди и выход к площади».

Третья ветка была перегорожена — не завалена, а именно перегорожена: бетонная плита, вставленная в трубу, как затычка в горлышко. Из-за неё доносился стук — десятки кулаков по металлу, звук, который Ада поймала раньше меня, дёрнула меня за ремень и показала два пальца вперёд-влево.

— Тони, конец! — Я приложил ладонь к плите. Живая. И за ней — люди. — Слушайте все, за плитой! Пырьев, транспортный! Работаем!

Плиту не сдвинуть — ни левой, ни корпусом, ни шестьюдесятью сменщиками: она сидела в трубе с натягом, на заклине, и заклин держала волна давления — как втулка держит зазор, только наоборот. Дёрнешь — волна бахнет в обе стороны: в людей за плитой и в людей перед плитой. Знакомая задача. Ночью я решал её блоками и подпорами. Домкрата не было. Блоков не было. Была труба, две пики, память двенадцати лет и Стёпа у затворов.

— Тагир! Стёпе: южный затвор, приоткрыть на треть! Не на сквозняк — на подсос! Пусть труба с юга потянет — еле-еле, как через соломинку!

Приложил к плите короткую пику — Титову, честную, — упор, острие в верхний заклин, и слушал. Память каналов — не списание, опыт: наплавная закладка всегда сидит на одной точке, на замке, а остальное у неё — театр. Замок был сверху, слева, где труба шире на ладонь. И туда, в замок, я должен был дать не силу — волну. Встречную. Изнутри, оттуда, где стучали кулаки.

Прижал губы к щели у кромки и крикнул людям за плитой:

— От плиты к стене! Сядьте! Когда все отойдёте — три удара по трубе. Повторяю: три удара значит все отошли!

Повернулся к Аде. Рита подсветила мне лицо, пока я удерживал пику в заклине.

— Ждём три. Затем я начинаю.

Ада положила ладонь на трубу. По ту сторону кричали друг другу, уводили людей от кромки. Потом пришли три отчётливых удара. Ада показала три пальца; я дождался, пока Рита уберёт и наших за поворот.

— Женя! Ступень на подходе?

— На подходе. Двадцать секунд. Дима, что ты задумал?

— Перехват волны. — Устроил левое предплечье вдоль древка, проверяя упор. — Волна придёт снаружи, по шву, через плиту — а я встречу её изнутри, в противофазе. Короткая пика в замок, удар через кладку — на выдохе его же волны. Две волны в одной трубе с двух сторон — заклин плиты держится на разнице давлений. Давления сравняются — заклин сам отпустит. Она не упадёт. Она выдохнется.

— Ты это уже делал?

Глава 3

— Двенадцать лет я делал обратное. Теперь посмотрим, работает ли физика в обе стороны.

Волна пришла — ногами, сводом, зубами. И в ту же секунду я ударил: левой в древко, корпусом в левую, всем весом в замок — не силой, местом, Титова школа, геометрия вместо мышц. Плита отозвалась не треском — стоном, низким, и древко встряхнуло левую ладонь, будто выбивая пальцы из хвата: две волны встретились в теле бетона и съели друг друга. Плита качнулась. На ладонь. На две.

— Тони! Лом в щель, верх! Стас, спустись со среднего колодца — на второй! Рита — людей от плиты держать! Ещё раз, Стёпа — прикрыть затвор, подсос кончился!

Второй удар я дал в такт второй ступени — Женя отсчитывал: «десять, пять, сейчас» — и на «сейчас» труба выдохнула, плита села на пол штольни, встав боком, послушная, как снятая с петель дверь. Из-за неё хлынул свет чужих фонарей и воздух — сорок человек, оставшаяся часть смены, целые, охрипшие, с командой собственного старшего, который вместо приветствия сказал:

— Труба сужалась. Мы подпирали.

— Подпирали? — Отвёл пику от осевшей плиты, давая ему пройти. — Чем?

— Чем было. — Старший обернулся на своих, протискивавшихся мимо плиты. — Домкраты у нас, гидравлика, смена же.

Домкраты. У них были домкраты. Я засмеялся — рёбра не разрешили, но я всё равно засмеялся коротко, по-воробьиному. Ночь учила меня одному и тому же: не беги к воронке, пока не посчитал, что в руках у людей вокруг.