Системный курьер - 3

Курьер с Рублевки

Том 3

Глава 1

В воскресенье я проснулся без будильника — когда за окном только начинал светлеть двор. Субботние восемь адресов остались в теле тяжестью в ногах — тупой болью в правом плече и горячей полосой на пятке, но ночь была цельной: я не просыпался от голода, не вставал к крану и не ворочался до рассвета, как в первые дни. Я полежал ещё секунду, проверяя, не отзовётся ли пятка при первом движении.

После овсянки я воду, съел овсянку и лишь потом открыл тетрадь. Янтарное тепло пришло спокойно, не заслоняя ни плечо, ни пятку, и сухая строка легла поверх живых ощущений, ничего в них не отменяя: «Восстановление: день девятый подтверждён. День десятый начат». Пар от овсянки запотел край страницы, и я вытер его тыльной стороной пальца.

Я поставил рядом с цифрой дату: девятый день закрыла прошедшая ночь, а десятый закончится только со следующим сном.

До встречи у Виталия оставалось больше часа. Я сменил пластырь, сделал короткую растяжку сидя, не поднимая больную руку выше груди, и приготовил завтрак с запасом воды на дорогу. Система могла считать последовательность; расплачиваться за неё всё равно приходилось телом — едой, движением и вовремя погашенным светом.

К десяти воскресного утра Виталий встретил меня у распахнутых ворот мастерской, вытирая руки той же промасленной тряпкой, которую я видел у него уже раз пять, и махнул головой куда-то в глубину двора, где у стены стоял невысокий, коренастый мужчина в потёртой куртке с логотипом давно закрывшейся службы доставки на груди.

— Пришёл раньше меня, — сказал Виталий вместо приветствия. — Не терпится продать, видать. Артур, это Лев, тот самый покупатель.

— Артур, — представился мужчина, протягивая широкую руку с въевшейся в костяшки чернотой машинного масла. — Мне сказали, срочно нужен бокс под работу, а не под коллекцию. Смотри сам, только учти сразу — цену не сдвину. Мне сегодня долг закрывать, я потому и приехал с утра.

Я почувствовал укол узнавания — не жалости, а того самого профессионального чутья, которое отличает человека, продающего вещь от нужды, от человека, который просто торгуется, — и решил не давить на эту нужду ради лишней сотни.

— Цена и не будет сдвигаться, — сказал я, присаживаясь на корточки рядом с боксом, серым пластиковым коробом с двумя молниями по бокам и потёртой ручкой сверху. — Мне нужно, чтобы он держал температуру и не разваливался в дороге, а не чтобы был красивым.

Я откинул верхнюю крышку, провёл ладонью по внутренней стенке — холодная, гладкая, без вмятин, — и надавил на дно обеими руками, проверяя, не гуляет ли короб под нагрузкой.

— Дно жёсткое, — сказал Виталий, присев рядом и вставив палец в шов молнии. — Смотри здесь, замок не разболтан, зубья все на месте, ходит туго, но ровно. Уплотнитель вдоль крышки целый, ни трещины, ни рассохшегося куска.

— Внутренняя стенка не подмокала? — спросил я, наклоняя короб к свету и заглядывая под верхний клапан, где обычно скапливается влага, если термобокс однажды перестоял с талым льдом внутри.

— Не подмокала, — ответил Артур, чуть напрягшись, будто вопрос задел его честность. — Я на нём полгода развозил суши, потом фирма закрылась, полгода стоял в кладовке сухим. Хочешь — понюхай, плесенью не пахнет.

Я понюхал — не потому что не доверял его слову, а потому что запах плесени внутри термобокса означал бы будущую проблему с клиентской едой, которую нельзя было решить стиркой, — и запах оказался нейтральным, чуть пластиковым, без сырости. Я задержал дыхание на миг и ощутил только чистый пластик.

— Ремни на месте? — спросил я, переворачивая короб и оглядывая крепёжные петли снизу.

— Родных нет, — признался Артур. — Отдам два своих, попроще, чем у тебя на старом боксе, но крепкие, тканевые. Или сам купишь под свой кронштейн, дело хозяйское.

— А холодильный элемент внутри штатный или самодельный? — спросил я, заглядывая под боковую панель, где обычно крепится аккумулирующая пластина, держащая холод дольше обычного пенопласта.

— Штатный, заводской, — сказал Артур, чуть оживившись, будто вопрос затронул то, чем он сам когда-то гордился в своей работе. — Я эти боксы полгода эксплуатировал каждый день, знаю их насквозь. Пластина держит холод часов шесть без подзарядки в морозилке, я лично засекал секундомером в первую неделю, когда только устроился, хотел понять, сколько у меня запаса на длинные маршруты.

— Засекал секундомером, — повторил я с уважением, узнавая в этой мелкой, почти маниакальной дотошности ту же породу людей, что сам нанимал в логистику двадцать лет назад: тех, кто проверяет цифры сам, а не верит паспорту изделия. — Многие на твоём месте просто бы возили и не задумывались.

— Я такой, — сказал Артур, чуть пожав плечами, будто оправдываясь за собственную привычку. — Начальник смены надо мной смеялся, говорил, чего ты как учёный с приборами. А потом сам же спрашивал у меня, сколько простоит заказ, если пробка на кольце встанет на час.

Виталий, слушавший этот обмен со стороны, коротко хмыкнул и покачал головой и постучал пальцами по верстаку.

— Вот таких продавцов люблю, — сказал он. — Не втюхивает и не молчит, а прямо говорит, что знает и откуда знает.

Виталий поднялся, отряхнул колени и посмотрел на меня с той короткой, деловой прямотой, с которой смотрел бы мастер на клиента, доверяющего его глазу.

— От меня скажу так: короб живой, — сказал он. — Больших денег в ремонт не потребует ближайший год, если возить аккуратно. Дальше твоё решение, я своё слово сказал.

Я выпрямился, отряхнул руки о штаны и посмотрел на Артура — не на короб, а именно на него, на усталое лицо человека, который в воскресенье с утра поехал продавать рабочий инструмент, потому что обещал вернуть долг. У него на рукаве темнело старое масляное пятно, которое он не пытался спрятать.

— Беру, — сказал я. — Четыре тысячи восемьсот, как договаривались с Виталием.

Артур выдохнул — коротко, почти неслышно, но я разглядел, как расправились его плечи, — и полез во внутренний карман куртки за старым, потёртым чехлом для документов.

— Возьми ещё расписку, — сказал он, доставая сложенный вдвое тетрадный лист и ручку. — Мало ли, вдруг спросят потом, откуда у тебя чужой бокс с логотипом моей бывшей конторы на боку. Напишу, что продал добровольно, дата, подпись.

— Не откажусь, — сказал я, разворачивая лист на верстаке Виталия и глядя, как Артур неровным, но разборчивым почерком выводит текст. — Мало кто из продавцов сам предлагает бумагу, обычно клиент просит, а продавец кривится.

— Я порядок люблю, — сказал Артур, протягивая мне расписку и забирая деньги, которые я отсчитал прямо там же, на верстаке, пятью бумажками и мелочью россыпью. — Раньше сам был начальником смены, помню, как без бумажки потом человека затаскают вопросами.

Я достал из кармана свои деньги — четыре тысячи восемьсот рублей, отложенные ещё вчера вечером отдельно от учитываемого заработка, — и, отсчитав купюры, ощутил лёгкий, почти физический укол расставания с суммой, которая ещё вчера казалась абстрактной строкой в тетради, а сегодня стала конкретным, ощутимым весом бумаги, покинувшим карман. Купюры шершаво легли на верстак, и пустота в кармане стала заметной сразу.

— Спасибо, брат, — сказал Артур, пряча деньги во внутренний карман и застёгивая молнию куртки. — Правда вовремя. К обеду позвоню человеку, скажу, что закрыл вопрос.

Он ушёл быстрым шагом — не оборачиваясь, а я остался стоять над новым боксом, чувствуя короткое, но ясное удовлетворение делового человека, купившего инструмент по разумной цене у человека, которому эти деньги были нужнее, чем мне — та же арифметика выгоды, что я вёл всю жизнь, только сегодня в ней стояла не абстрактная маржа, а чьё-то облегчённое лицо. Артур спрятал деньги так быстро, будто боялся, что воскресенье передумает.

— Хороший мужик, — сказал Виталий, кивая вслед уходящему Артуру. — Жалко его контору, хорошая была служба, пока не разорилась. Ладно, давай поставим его ремни под твой кронштейн, раз уж бокс твой теперь.

Он взял два тканевых ремня с металлическими трещотками, которые Артур оставил вместе с боксом, проверил ленты на сгибах и дёрнул каждую пряжку.

— Живые, — сказал он. — Денег за них отдельно не было, Артур включил в цену. Покажу, как правильно натягивать под этот замок: у него защёлка другая, чем у твоего.

Виталий продел ремень через петлю на дне бокса, обвёл вокруг корпуса и защёлкнул трещотку коротким, уверенным движением, потом дважды крутанул рычаг до характерного щелчка.

— Вот так, — сказал он. — Двойной оборот перед защёлкой, иначе на тряске раскрутится раньше времени. Смотри у Ромы то же самое проверь в понедельник, если он этот бокс возьмёт.

— В понедельник у него служебный, оксанин, — сказал я. — Этот пока мой, личный резерв под второй маршрут, если вдруг понадобится второй комплект раньше, чем я рассчитываю.

Я закрепил новый бокс на багажнике и, покачав корпус в разные стороны, убедился, что усиленная скоба держит незнакомый ей груз так же ровно, как держала мой обычный термобокс всю неделю.

— Держит, — сказал я, ещё раз проверяя защёлки. — Домой поведу велосипед рядом: пустой короб останется на багажнике, зато я сразу услышу, если крепление начнёт играть. Спасибо за компанию при покупке, вдвоём проверять надёжнее, чем одному.

— Обращайся, — сказал Виталий, возвращаясь к своему правочному станку и колесу, поджидавшему его весь этот разговор. — Как понедельник пройдёт, расскажи, если что опять сломается.

Дорога домой заняла Дорога домой заняла двадцать минут. Я вёл велосипед обеими руками на неровных местах, прислушивался к сухим щелчкам крепления и дважды останавливался, чтобы подтянуть ремни после первых выбоин. На середине пути поймал себя на том, что впервые за последние дни иду по городу не по расчёту маршрута, а просто потому, что дорога от мастерской до дома была одной из немногих, где мне сейчас было некуда торопиться.

Дома, поставив велосипед и оба бокса — старый и новый — рядом у стены, я сел на табурет и впервые за утро замер, вслушиваясь в собственное тело так, как слушал бы отчёт нового цеха: не веря на слово ощущению «нормально», а проверяя каждую часть отдельно.

Правое плечо отозвалось тупой — тянущей болью, стоило поднять руку выше уровня груди. Усиленная скоба вчера удерживала бокс на багажнике, а мышца получила весь груз, когда я обеими руками снимал тяжёлый короб с велосипеда и нёс его от площадки до кухни: четыре литровые банки, две двухлитровые бутылки воды и остальная закупка тянули руки вниз. Поясница держала, но каждое резкое движение отзывалось в ней коротким предупреждающим уколом. На правой пятке, там, где ботинок за неделю растёр кожу до мозоли, при каждом шаге отзывалась узкая полоса жжения — вчерашние семнадцать минут по перекопанному тротуару не прошли бесследно.

«Восемь адресов за один день — это не то же самое, что восемь адресов, растянутых на неделю», — подумал я, снимая ботинок и осматривая пятку под ярким светом кухонной лампы. Кожа была не вскрыта, но заметно истончена, и ещё один такой день без пластыря превратил бы мозоль в открытую рану.

Аптечка, купленная ещё в первые дни восстановления, обнаружилась на полке над раковиной — бинт, перекись, пластырь и старый, пожелтевший тюбик мази от ссадин, оставшийся, судя по этикетке, ещё от прежнего хозяина тела. Я обработал пятку по всем правилам, какие помнил ещё с тех давних лет, когда лично финансировал медицинский центр для сотрудников холдинга и настоял, чтобы там висели простые, понятные инструкции по первой помощи для линейного персонала, — перекись, просушить, пластырь широкой лентой, не туго.

— Сегодня без длинных прогулок, — сказал я вслух пятке, натягивая чистый носок. — Заслужила отдых честно.

Растяжку я всё же сделал — не полную, а сокращённую, без наклонов, которые нагружали бы плечо, только шея, руки и спина в положении сидя, — и, закончив, вышел во двор, туда же, к ржавому турнику у детской площадки, где вчера в это время меня ждали бы Толян и Витёк, а сегодня скамейка стояла пустой под мутным серым небом.

Подтягиваться правым плечом я не рискнул — тело само остановило руку на середине движения тем же честным сигналом — каким останавливало меня всю неделю, различая усталость и поломку, — и вместо этого сделал то, что плечо разрешало: приседания на песке, лёгкие наклоны в стороны без нагрузки на верх корпуса, растяжку голеней у бортика площадки. Пятнадцать минут дались телу легче, чем показалось бы со стороны, и, закончив, я почувствовал не привычную рабочую усталость, а именно то ощущение, которое искал, — тело двигалось, но не платило за это новой ценой.

Вернувшись домой — я разложил на табурете всю рабочую одежду за неделю — две футболки, рабочие штаны, ветровку — и, налив в старый тазик горячей воды из чайника, застирал воротники и подмышки хозяйственным мылом, тем самым методичным, почти ритуальным движением, каким когда-то в блокноте расписывал регламенты для новых директоров смены: не потому что стирка требовала особого искусства, а потому что порядок в мелочах держал порядок в голове.

Глава 2

— Завтра отвечать за чужие обеды, — сказал я вслух, развешивая мокрую одежду на верёвке у окна, — а не выйдешь на люди в форме, которая сама по себе кричит «ко мне без доверия».

Пока одежда сохла, я пересчитал наличные и восстановил движение каждой купюры от последнего уже проверенного остатка. После выдачи по предыдущей обычной смене у меня оставались тысяча пятьсот тридцать восемь рублей из двух последних выплат. В среду из этого конверта ушли пятьсот шестьдесят за два ремня и панель, а две корпоративные карточки и три городских адреса принесли две тысячи девятьсот двадцать. В четверг скоба стоила триста. Пятничные две корпоративные карточки и три городских адреса дали ещё две тысячи девятьсот двадцать, субботний расчёт с чаевыми — четыре тысячи сто сорок, и шестьсот я отдал Роме. Получалось ровно десять тысяч пятьдесят восемь рублей перед сегодняшней покупкой и пять тысяч двести пятьдесят восемь после четырёх тысяч восьмисот, отданных Артуру.

Я положил тысячу двести в конверт на еду и коммуналку, а оставшиеся четыре тысячи пятьдесят восемь оставил свободными. Учитываемая системная сумма — двадцать две тысячи восемьсот двадцать из двадцати пяти тысяч — жила отдельно в тетради и янтарной строке: она складывала оплату выполненной работы — тогда как на столе лежала физическая касса после покупок и частной выплаты Роме.

— До конца месяца по картошке и крупе проживу спокойно, — сказал я, подсчитав обе кучки второй раз. — Бокс уже куплен, а свободный остаток выдержит следующую рабочую неделю.

Обед я сварил из того, что нашлось: половина луковицы, три картофелины и последняя банка тушёнки, оставшаяся ещё с прошлой недели, — блюдо, которое неделю назад показалось бы мне немыслимо скудным, а сегодня, после овсянки на воде и яичницы через день, отозвалось во рту почти праздничным вкусом сытости. Я съел его медленно, за столом, глядя в окно на серое небо, обещавшее дождь, но так и не собравшееся его пролить, и впервые за долгое время позволил себе просто посидеть без тетради под рукой ещё несколько минут после еды.

Постучали в дверь около четырёх — не резко — а тем особым, вежливым стуком, каким стучат соседи, знающие, что могут получить отказ и заранее готовые его принять. За дверью стояла Марина Сергеевна, всё в том же цветастом халате, но сегодня с закрытой кастрюлей в обеих руках, и, увидев меня, чуть смутилась, будто сама не до конца понимала, зачем пришла.

— Лёва, не помешала? — спросила она, чуть приподнимая кастрюлю, словно та была одновременно и поводом, и оправданием визита. — Я борщ варила, вышло много, куда мне одной столько. Дай, думаю, соседу отнесу, всё равно испортится, если сама всё не съем.

— Не помешали, — сказал я, невольно улыбнувшись открытой, немного неловкой щедрости этого жеста. — Заходите, если время есть, а то на пороге стоять неудобно.

Она вошла, аккуратно поставила кастрюлю на стол, и, оглядев кухню — сохнущую на верёвке одежду, аккуратно составленные в углу два термобокса, тетрадь, закрытую на середине стола, — покачала головой с той же смесью удивления и одобрения, что и вчера на лестничной клетке.

— Прибрано у тебя, — сказала она, присаживаясь на предложенный табурет. — Раньше, помню, соседка снизу жаловалась, что от твоей двери мусорные пакеты неделями не выносились, вонь на лестницу шла. А сейчас смотрю — как у человека.

— Стараюсь, — сказал я, доставая тарелку и разливая борщ, красный, наваристый, пахнущий свежим укропом, — тем более что отказываться от такого жеста, да ещё и от прямого, честного соседского великодушия, было бы попросту глупо и невежливо. — Спасибо, что зашли, это вообще-то очень кстати, у меня из готового только вчерашняя картошка была.

— На здоровье, — сказала Марина Сергеевна, глядя, как я пробую первую ложку и не могу сдержать короткого, искреннего удовольствия от вкуса — не потому что борщ был изысканным, а потому что был домашним, сваренным чужими заботливыми руками, а не разогретым в одиночку. — Знаешь, я почему решила отнести именно тебе. Ко мне вчера дочка заходила, она у нас в этом же доме этажом выше живёт, у неё мальчонка есть, восемь лет. Так вот он мне и говорит: бабушка, а этот дядя курьер, он же тот самый, что раньше с Гариком и его компанией пил у подъезда? А я и растерялась, не знала, что сказать, потому что и правда, было же дело, весь двор помнит.

Я замер с ложкой на полпути ко рту — не потому что вопрос был обвинением, а потому что впервые прозвучал вслух, прямо и без обиняков, тот факт, что моя новая жизнь строилась поверх чужой, уже прожитой репутации, которую я сам не создавал, но обязан был теперь как-то нести. Ложка дрогнула, и капля борща упала обратно в тарелку.

— Было, — сказал я, честно, не пытаясь ни оправдаться, ни спрятаться за туманными словами. — Не буду врать, что не было. Но сейчас — нет, и, надеюсь, больше не будет.

— Я так внуку и сказала, — кивнула Марина Сергеевна, и в её голосе прозвучало что-то вроде облегчения, будто она сама ждала от меня именно такого прямого ответа, а не оправданий. — Люди меняются, говорю, вот, смотри, дядя теперь по утрам с боксом бегает, а не с бутылкой сидит. Но ты пойми, Лёва, слух-то по двору быстро расходится, а стирается медленно. Тебя ещё долго кто-то будет мерить той меркой, а не сегодняшней.

— Понимаю, — сказал я, доедая борщ и чувствуя, как тёплая, сытная еда странным образом смешивается внутри с этим неприятным, но честным напоминанием. — Значит, буду доказывать не словами, а тем, что делаю каждый день. Другого способа всё равно нет.

— Вот это правильный подход, — сказала Марина Сергеевна, поднимаясь с табурета и забирая пустую кастрюлю обратно под мышку. — Кастрюлю не мой, я вечером сама зайду заберу, заодно ещё компоту принесу, если останется. И знаешь что — если Гарик с этим своим Толяном опять к тебе сунутся клянчить, ты не стесняйся, кричи погромче, весь подъезд сбежится, тут все уже видят, кто ты теперь, а кто они.

Она ушла, оставив пустую тарелку и лёгкий запах укропа. В подъезде хлопнула дверь, и я невольно прислушался. Для соседей Лёва оставался суммой долгов, попоек и чужих рассказов, которые успели обежать двор раньше меня. Одной исправной смены было мало. Я не собирался оправдываться перед каждым встречным, но решил больше не отдавать прошлому ни одного нового повода говорить за меня.

Рома написал мне сам, около шести, сообщение: «Можешь сегодня? Хочу бокс прогнать на ходу, а то в субботу трещотка подвела». Я ответил, что могу, и через сорок минут мы встретились у диспетчерской — пустой в воскресенье, тёмной, с одним дежурным светом над стойкой, — где Рома уже стоял с велосипедом, на багажнике которого красовался тот самый служебный термобокс, взятый, судя по номеру на крышке, отдельно у Оксаны под воскресную проверку.

— Оксана дала под запись до вечера, — пояснил Рома, заметив мой взгляд на боксе. — Сказала, раз завтра пилот, лучше прогнать крепление сегодня, чем выяснять на маршруте с настоящим заказом внутри.

— Разумно, — сказал я, присаживаясь на корточки у заднего колеса его велосипеда. — Покажи, где вчера сорвалась трещотка.

Рома указал на левый ремень, и я, взяв его в руки, повторил вчерашнее движение — натянул ленту, довёл рычаг до фиксирующего щелчка, потом отпустил и попросил Рому сделать то же самое.

— Ещё раз, — сказал я, когда с первой попытки щелчок вышел неуверенным, тихим. — Рукоять до упора, не до ощущения «вроде хватит». Разница между «вроде» и «до упора» — это разница между тем, довезёшь ты сок в целости или будешь его вытирать с пола чужого офиса.

Рома повторил движение ещё дважды, и на третий раз рычаг наконец лёг с тем же характерным щелчком, какой я слышал вчера у себя.

— Вот теперь чувствую, — сказал он, покачав корпус бокса рукой и убедившись, что тот не сдвигается ни на миллиметр. — Буду теперь всегда до этого звука дожимать, а не на глаз.

— Загрузи его чем-нибудь и прокатись пару кругов по двору, — сказал я. — Пустой бокс на тряске ведёт себя иначе, чем гружёный, а завтра тебе нужно, чтобы разница не стала сюрпризом посреди рабочего маршрута.

Рома кивнул, зашёл в подсобку диспетчерской и вернулся с пятью пустыми пластиковыми контейнерами, взятыми у Оксаны специально под такую проверку, уложил их в бокс тем же порядком, каким завтра лягут настоящие обеды, и, оседлав велосипед, сделал два круга по неровному асфальту двора, специально въезжая в те же выбоины, что я выбирал в субботу для своей проверки.

— Ремень держит, скрипов нет, — доложил он, останавливаясь рядом со мной и переводя дыхание. — Разве что на резком повороте бокс чуть повело в сторону, но не критично, я успел выправить рулём.

— На каком именно повороте? — спросил я, вспоминая маршрут до бизнес-центра Сергея Николаевича, который сам проезжал в субботу и держал в голове по частям.

— Там, где дорога у арки сужается, — сказал Рома, показывая рукой направление. — Если завтра поедешь тем же путём мимо стройки на Мичуринском, там разворот такой же резкий, я лучше объеду по прямой, чуть длиннее, зато без риска.

— Разумное решение, — сказал я. — Лишних сорок секунд дороги дешевле, чем рассыпанный по асфальту чужой обед.

Я выпрямился, отряхнул руки и достал из кармана сложенный листок, на котором ещё утром набросал расчёт понедельничного маршрута — не для того, чтобы диктовать Роме порядок действий, а чтобы у обоих перед глазами была одна и та же арифметика, а не два разных представления о завтрашнем дне.

— Кухня Валентины подтвердила пять обедов к двенадцати двадцать, — сказал я, разворачивая листок на седле велосипеда. — Офис Сергея Николаевича ждёт к двенадцати сорок пять. У тебя окно с двенадцати до двух, ты сам его назвал в субботу. Смотри, укладываемся: приёмка бокса у Оксаны в двенадцать, забор заказа у Валентины в двенадцать двадцать, дорога пятнадцать минут, доставка к двенадцати сорока пяти с запасом, обратно к четырнадцати.

Рома взял листок, пробежал глазами, посчитал что-то про себя, шевеля губами, и коротко кивнул.

— По времени сходится, если без сюрпризов, — сказал он. — А если офис на другом этаже окажется, или пропуск не сразу оформят? У меня учёба в семь, но до неё мне ещё домой заехать, помыться, тетради собрать — я реально не могу задержаться дольше половины третьего, край.

— Заложи это в голову с самого начала, — сказал я. — Если увидишь, что к половине третьего не укладываешься, звони мне сразу, не жди, пока ситуация станет критичной. Я либо приеду сам забрать оставшееся, либо решим с Оксаной, кто подхватит хвост.

— Годится, — сказал Рома, убирая листок в карман куртки, но тут же остановился, будто вспомнил что-то более важное, чем логистика. — Слушай, а по деньгам. Тысяча сто за рейс — это за пятерых. А если клиент реально расширится до десяти, ты говорил тысяча триста пятьдесят. Это через сколько случится, если случится вообще? Просто я хочу понимать, стоит ли мне вообще всерьёз рассчитывать на этот третий маршрут или это разовая подработка на неделю.

Я оценил вопрос как честный, деловой, а не как попытку выбить прибавку раньше времени, — вопрос, который задал бы любой профессионал, решающий, вкладывать ли в новую задачу реальное время своей жизни.

— Честно скажу — не знаю, — сказал я. — Три пилотных дня покажут, устраивает ли клиента качество и не срывается ли график. Если да — он либо расширяется сам, либо остаётся на пяти, и тогда ставка так и будет тысяча сто постоянно. Я не буду обещать тебе то, чего сам ещё не вижу.