Запах табака на розовом поле

Пролог

Иногда мне кажется, что я родилась уже с синяком под глазом и разбитыми коленями.

Мать любит повторять, что в младенчестве я кричала так, будто пыталась перекричать сам мир. Наверное, уже тогда я чувствовала, что он не собирается меня слушать. Отец же уверен: дело не в крике, а в характере. Диком, необузданном, громком для девушки нашего племени.

— Ты Сокол, Рита, — говорил он всякий раз, когда я возвращалась домой с очередной царапиной или выбитым плечом. Он обрабатывал мои раны, вечно поглядывая на меня измученным взглядом.

Наш дом всегда жил по строгому, как военный устав, распорядку. Разведчики приходили и уходили, принося носу тайны соседних племен. Мать вечно колдовала над ступкой, она в этом деле мастер. Бабушка, при жизни, была травницей, мама и нахваталась от неё. Отец почти не спал — ночами он сидел у окна, слушая мир, словно тот мог заговорить с ним напрямую. И только Тео позволял себе быть обычным: смеяться до колик, ругаться по пустякам и просто жить.

С братом у нас была особая связь — грубая, колкая, но самая настоящая. Он дразнил меня за неуклюжесть, за мою привычку сначала бить, а потом спрашивать имена. Но стоило кому-то чужому косо взглянуть в мою сторону, как Тео превращался из наставника, в демона искусителя.

— Когда-нибудь ты вляпаешься так, что даже я не успею тебя вытащить, — бросил он сегодня днем.

Тео сидел на крыльце, обтачивая наконечник стрелы. Я в это время воевала с застежкой плаща. Господи, лучше бы другую одежду выбрала. Но с моим кожаным комбинезоном он смотрелся как родной.

— Перестань каркать, — фыркнула я, наконец, завязав узлы. — Я всего лишь схожу за черешней. Что может случиться?

— «Всего лишь», — передразнил он, и его глаза стали серьезными. — На территории охотников? Рит, ты хоть понимаешь, что если тебя поймают, отец не сможет просто «договориться»?

Я только улыбнулась. Не потому, что он был неправ — он был прав. А потому что запреты всегда действовали на меня как приглашение. Я любила этот риск. Любила чувствовать, как кровь стучит в висках, когда переходишь черту своих же запретных желаний. Я всегда попадала в неприятности, однако и выходила из них не хуже.

Джейс ждал меня у ворот. Он смотрел на меня, словно я была картиной, а он любил их писать. Под этим взглядом внутри у меня становилось тихо, а вечный зуд в на душе затихал. С ним мир переставал быть полем боя.

— Вернешься до заката? — спросил он, бережно накрывая ладонью мое запястье, прямо поверх клейма рода.

— Постараюсь, — ответила я и соврала.

Мы оба это поняли. Скрывать что-то от любимого человека было преступлением, но я не могла иначе. Джейс хотел сказать что-то еще — я видела это по тому, как напряглись его плечи, как он сжал губы, сдерживая слова. Но он никогда не удерживал меня силой. Он знал: я захочу вырваться, убежать и ни одна душа на этом свете, включая его, не сможет меня остановить.

— Будь осторожна, Рит. Просто... вернись.

Я поцеловала его в щеку — мимолетный жест, который я тогда считала чем-то само собой разумеющимся — и ушла, не оглядываясь.

Как всегда. С полной уверенностью, что вечером мы снова встретимся на этом самом месте. Что мой мир незыблем. Что Тео всё так же будет подшучивать над моей корзиной ягод.

Я не знала, что этот закат станет последним, который я запомню как «я». А потом наступила ночь.

Глава 1

Я бегу сквозь густую лесополосу. Ночь окутала мир плотным саваном, и в этой вязкой темноте каждый куст кажется врагом, которому я должна была проткнуть сердце. За мной гонятся двое охотников — те самые ищейки, которым наша стая перешла дорогу. Что ж, черт с вами, я всегда была из тех, кто мастерски находит неприятности на ровном месте. Это, кажется, в крови — бурлящий коктейль из адреналина и глупости.

Пока я слышу яростные крики за спиной, а моё дыхание превратилось в горячую, тягучую жидкость, раздирающую легкие изнутри, я могу вкратце поведать вам, кто я такая. Меня зовут Рита, и я принадлежу к роду Соколов. Нет, мы не оборачиваемся птицами, у нас не растут перья. Мы — те, кто способен одним лишь взглядом поставить целую роту солдат на колени, заставив их захлебнуться собственным страхом. Однако люди давно просекли эту особенность. Теперь они скрывают глаза за плотными повязками, превращаясь в слепых, но смертоносных хищников. Они научились слышать каждый мой выдох, их слух это помощник на их землях.

Тишиной я никогда не отличалась. Стоило мне в третий раз споткнуться о коварный сук и смачно, на весь лес, выругаться, поминая всех бесов разом, как преследователей стало двое вместо одного. Я заметила их еще на расстоянии километра, но, видит небо, мне до смерти нужно было добраться до этой чертовой черешни! Она растет именно на территории охотников — ирония судьбы, которую я люблю и ненавижу одновременно. Сладкий сок ягод стоил того, чтобы рискнуть шкурой... или я просто хотела в очередной раз доказать себе, что я быстрее смерти?

Охотники… Каста людей, чей смысл жизни — подпитаться нашими силами, как паразиты. Каждый в моем племени наделен даром убеждения. Стоит мне поймать чей-то взгляд, и я становлюсь кукловодом. Я могу приказать человеку бить себя тяжелой чашкой до тех пор, пока стекло не рассыплется в кровавые щепки, впиваясь в ладони. Жестоко? Возможно. Но наше племя — самое конфликтное в этих землях. Мы не водим дружбы ни с людьми, ни с оборотнями. Мы — одиночки в мире, который мечтает нас приручить и уничтожить.

Кстати, об оборотнях. Забудьте сказки о тех, кто воет на луну, ожидая полнолуния, чтобы превратиться в чудовищ. Местные перевертыши — это истинные хозяева формы. Они способны принять облик любого зверя в любое время. Поэтому на охоту мы выходим, озираясь на каждую тень. Как отличить настоящего волка от оборотня? Что ж, дикий зверь вряд ли будет благоухать дорогим одеколоном или изысканными духами. Оборотни любят роскошь, даже когда собираются перегрызть тебе глотку. Если в чаще пахнет не сырым мясом и не гнилью — беги.

Я споткнулась в очередной раз, пропахав носом землю.

— Блядь! — вырвалось у меня вместе с комком грязи.

Если бы сейчас меня увидел Тео, мой старший брат, он бы непременно наградил меня своей фирменной издевательской ухмылкой и высмеял мою неуклюжесть. Но в следующую секунду он бы хладнокровно, не дрогнув ни единым мускулом, пристрелил этих ищеек из арбалета. Тео всегда был моей страховкой, но сегодня я одна.

О нет… Впереди показался крутой склон. Разумеется, я не удержала равновесие. В момент удара головой о землю воздух с хрипом выбило из легких. Мир перевернулся. Я летела кубарем вниз, собирая телом все камни и корни. Черные волосы спутались в колтун, руки покрылись глубокими царапинами, а плащ безнадежно застрял в колючих ветках терновника.

Приземление вышло самым паршивым. Я с размаху ударилась животом о поваленное дерево. Острая, ослепляющая вспышка боли прошила тело — я отчетливо услышала противный хруст, а затем почувствовала, как ветка пробила плоть, входя в меня.

Я затаила дыхание, боясь даже шелохнуться. Грудная клетка ходила ходуном, но я заставила себя замереть. Нельзя выдавать себя этим бесовским отродьям, когда я так беспомощна, пришпиленная к дереву, как иглы в кукле вуду. Повернув голову, я увидела, как двое преследователей, дезориентированные шумом, пронеслись мимо, уносясь вглубь леса.

Камни, осыпавшиеся вместе со мной в овраг, создали ложный след. Хоть в чем-то мне сегодня повезло, если можно назвать везением дыру в животе.

— Так, Рит, спокойно... дыши, — прошептала я, упираясь дрожащими ладонями в кору.

Ветка засела глубоко. Я чувствовала, как кровь пропитывает одежду. Как можно было так влипнуть? Помимо убеждения, наш род обладает даром регенерации, но эта магия — капризная сука. Она пробуждается, только когда есть искры внутренних сил. А я сейчас пуста, как кубок после пиршества.

На моей кисти внезапно засиял знак Соколов: золотое перо, выжженное на коже с самого рождения. Это клеймо — наша гордость и наше величайшее проклятие. Если кого-то из нас убьют и, по обычаю охотников, лишат глаз, по этой метке сородичи поймут, чей это труп.

В груди кольнуло привычной болью. Мы ведь забываем лица собственных детей — в нашей практике это печальная, неизбежная норма. К сорока годам память многих Соколов превращается в рваное лоскутное одеяло, затуманивается настолько, что они не могут найти дорогу к порогу собственного дома. Они смотрят на своих сыновей и дочерей, и видят лишь чужаков. Таких бедолаг мы просто не выпускаем за ограду, чтобы они не потерялись в мире, который их ждет с раскрытой пастью.

Благо, эта участь настигает не всех. Мои мать и отец пока еще помнят меня — их неуклюжую, строптивую Риту, которая вечно ищет приключения на свою пятую точку. И это сияние на коже сейчас — не просто магия. Это зов. Отец чувствует, что я на грани. Он зовет меня домой, в безопасность, которой здесь нет.

С надрывным стоном я рванулась назад, вырываясь из острых объятий дерева, и рухнула на сырую землю, чувствуя, как сознание начинает медленно возвращать меня к жизни.

В этот миг в звездном небе сорвалась и упала звезда, прочертив золотой след. Я никогда не верила в сказки о желаниях — в нашем мире за всё платишь кровью, а не мечтами, — но сейчас в голове лишь одна отчаянная мысль: «Пусть в моем племени всё будет хорошо… Пусть все вернутся домой».

Из раны на животе толчками потекла горячая кровь, просачиваясь сквозь пальцы. Я прижала ладонь к дыре, и, пошатываясь, встала. Оглядев окрестности и убедившись, что в лесной тишине не слышно дыхания ищеек, я побрела вниз по склону. Там, за подножием горы, раскинулся наш городок — Сокольские низины.

Только бы отец не заметил новую рану. Да, я та самая девушка с десятками шрамов — уродливой памятью о былых стычках и немым доказательством того, что я просто неугомонное создание, не умеющее вовремя отступить.

Наш городок, освещенный светом факелов, по вечерам всегда замирает. Здесь царит смешанный уклад: часть поселения уютно расположилась прямо на земле, среди пышных садов и крепких очагов, а часть — в кронах исполинских деревьев, соединенных подвесными мостиками.

Соколы — племя дружное. Здесь ценят поддержку, открытость и взаимовыручку.

Именно сумерки — любимое время охотников, они считают нас наиболее уязвимыми в эти моменты. Но у Соколов есть своя броня. По всему периметру низин буйно цветут растения с розовых полей. На оборотней этот дурманящий запах не действует, но на людей-охотников он влияет магически: стоит им учуять этот приторно-сладкий аромат на подступах к городу, как их разум мутится. Сознание окутывает тяжелая пелена, и они впадают в беспробудный сон прямо там, где стояли. Для нас же эта флора — благословение. Её лепестки и корни помогают нам восстанавливать силы и залечивать раны, которые в обычном мире убили бы за час.

Вы спросите, как мы защищаемся от оборотней? Честно говоря — никак. У нас с ними странный паритет, замешанный на взаимном страхе. Они не нападают на город открыто — боятся наших лучников. А если и решатся… что ж, у нас есть собственные охотники на перевертышей. Баш на баш, жизнь за жизнь.

Наш дом стоял в самом сердце поселения. Крепкий, сложенный из темного векового дуба и окруженный высоким железным забором. Прежде чем войти, я туго завязала плащ на поясе, надеясь скрыть пропитанную кровью ткань. Но едва переступив порог, я почуяла тяжелый взгляд отца, а именно его затылка. Меня здесь ждали. И ждали именно раненой.

Отец стоял спиной к двери, неподвижно глядя в темное окно. На столе в идеальном, пугающем порядке уже были разложены чистые бинты, дымилась чаша с теплой водой, а рядом замерли склянки с мазями. Он всегда знал. Проклятая метка на руке была нашим личным каналом связи и моей клеткой.

— Ты снова за своё? — произнес он, не оборачиваясь. — Неужели эта черешня стоит твоей жизни, Рита? Ты действительно так сильно хочешь угробить себя раньше времени? Поверь, время настанет, и мы тебя уже не найдем.

Я раздраженно закатила глаза, скрывая за гримасой вспышку боли, и опустилась на жесткий стул. Руки сами потянулись к столу — привычный ритуал исцеления. Я схватила первый попавшийся предмет — стеклянную баночку с густой мазью из корней роз.

— Зачем ты звал меня через метку? — спросила я, стараясь, чтобы вопрос звучал естественно. — Ты ведь знал, что я была на грани. Если бы охотники прозрели хоть на миг и увидели сияние печати сквозь свои повязки, я бы уже не вернулась. Ты подставил меня под удар, папа.

Отец помедлил, его плечи тяжело опустились, словно на них навалился свод небес. Он, наконец, повернулся.

— Мы нашли ещё одного, — коротко бросил он.

— Кого? — моё сердце пропустило удар, а в животе похолодело вовсе не от раны.

— Сокола. Убит в низине, недалеко от водопада. Глаз нет — вырезали под корень. А клеймо на запястье изрезано с такой животной яростью, что мы едва опознали его. Рита, если оборотни и охотники объединятся, наш род исчезнет. Мы станем лишь легендой, сказкой, которую будут рассказывать детям перед сном, чтобы те не гуляли в лесу.

Мой отец возглавлял разведчиков. Он видел смерть чаще, чем солнечный свет. Это он приносил вести о тех, кто больше никогда не переступит порог своего дома.

— И кто это был? — мой голос сорвался на шепот.

Папа отвел взгляд, не в силах смотреть мне в глаза. Он закусил губу, и этот мелкий, такой человеческий жест выдал его с головой. Погибший был не просто соплеменником. Мир вокруг меня начал медленно рушиться, кирпичик за кирпичиком.

— Джейс. Это был твой Джейс.

Мои пальцы судорожно разжались. Стеклянная баночка выскользнула и с жалобным, звонким хрустом разбилась о деревянный пол. Острые изумрудные осколки брызнули в стороны.

— Что?.. — выдохнула я, надеясь, что это просто дурной сон, порожденный лихорадкой от раны.

Но ледяная пустота в груди была слишком реальной. Джейс. Мой Джейс. Тот, кто обещал мне, что мы построим свой дом подальше от границ. Тот, кто дарил мне полевые цветы и заставлял смеяться. Мы должны были пожениться через несколько дней... Он ушел сегодня днем, поцеловав меня на прощание, и обещал вернуться к закату. Но солнце село, а он — нет.

— Рита, послушай меня... — отец шагнул ко мне, протягивая руку.

Я не стала слушать. Резко, преодолевая тошнотворную боль в животе, я вскочила, отталкивая его руку. Бросилась к лестнице, полностью игнорируя встревоженные возгласы отца. Каждая ступень отзывалась вспышкой боли, но мне было плевать. Влетев в свою комнату, я с силой захлопнула дверь, заперла её на щеколду и просто сползла по дереву на пол.

Слезы хлынули градом, обжигая щеки. Пять лет… Мы были одним целым пять лет. С ним я прошла через всё: через первый страх охотников, через потерю друзей, через то редкое и чистое счастье, которое вообще возможно в нашем проклятом мире. Джейс был моим якорем. Моим домом. И теперь его вырвали из моей жизни, оставив на месте сердца зияющую, окровавленную дыру. Его больше нет. И я не знала, как дышать в мире, где его нет.

В дверь негромко, но требовательно постучали.

— Рита? Открой.

Это был Тео. Сейчас я не хотела видеть никого на свете, даже его. Хотелось просто зарыться в одеяло и позволить темноте поглотить меня целиком.

— Что тебе? — выдавила я, борясь с удушающим комом в горле.

— Я слышал о Джейсе... — очевидно, в этом поселении чихнешь, на другом конце скажут «будь здоров». — Я не оставлю это просто так, Рита. Слышишь? Найду того, кто это сделал, и лично притащу его к тебе на расправу. Живым или по частям — решать тебе.

Тео был тем самым братом, который любил меня безусловно, просто за то, что я есть — с моим скверным характером и вечными царапинами. Он никогда не дрожал над собственной жизнью, хотя я за него боялась постоянно, до боли в груди. Он всегда боялся только за меня.

— После похорон я иду в рейд с нашими охотниками. Хочешь... — он замялся, подбирая слова, чтобы хоть немного разрядить этот ужасный момент. — Хочешь, принесу тебе черешни? Той самой, из-за которой ты сегодня чуть не померла.

Я невольно усмехнулась сквозь рыдания, вытирая лицо ладонью. Глупый, нелепый Тео. Пытается лечить перелом души ягодами.

— Если хочешь... принеси.

— Значит, всё по списку. Ага, записал. Черешня для самой невыносимой девчонки в низинах.

Я почувствовала, как его тон стал нарочито бодрым. Он всегда так делал — строил мосты над бездной моего отчаяния, не давая мне сорваться вниз. И, признаться, я была ему за это благодарна. В этом доме кто-то должен был оставаться скалой.

— Заходи... если хочешь, — я поднялась и, пошатываясь, отодвинула тяжелую щеколду.

Тео вошел бесшумно. Его взгляд, острый и внимательный, тут же остановился на моем лице.

— У тебя все щеки опухли, и глаза красные, как у кролика, — констатировал он, без злобы, как он и любил.

Я поджала губы, глядя в пол. Брат видел меня насквозь — всю ту боль и страх, которые я так старательно прятала за маской строптивости. Даже Джейсу я не всегда решалась показать свою истинную уязвимость, боясь показаться слабой... А теперь больше и не придется.

Тео осторожно обнял меня. Мысли путались и я была совсем не здесь. Но я не могла просто игнорировать присутствие брата в своей же комнате.

— Я отомщу, Рита. Клянусь тебе кровью. И мне плевать, кто за этим стоит — люди или звери. Они пожалеют, что родились на свет.

Я прижалась к его широкой груди, вздыхая, и новая волна слез накрыла меня. Когда-то Тео и Джейс были не разлей вода, пока между ними не встало мое упрямство и наши отношения. Но брат никогда не держал зла — он видел, как я сияла рядом с Джейсом, и этого ему было достаточно для прощения.

Я всем сердцем ненавижу охотников, ненавижу оборотней и втайне молюсь всем богам: я просто хочу, чтобы они оставили нас в покое. Чтобы наше племя жило, не оглядываясь на каждый шорох, не проверяя запоры на окнах каждую ночь... Но за последний месяц число погибших выросло втрое. Люди научились убивать нас скрытно, выслеживая поодиночке, вырывая сердца и лишая зрения.

— Можно мне пойти с тобой на охоту? — спросила я, отстранившись и глядя ему прямо в глаза.

Тео выгнул темную бровь и прищурился.

— Ты уверена, что готова убивать, Рита? Это не в прятки в лесу играть.

Он не спросил, не боюсь ли я смерти. Брат знал: пока он рядом, он не даст меня в обиду. Но готовность забрать чужую жизнь — это совсем другое.

— Уверена, сэр, — я выдавила из себя подобие улыбки, которая больше походила на оскал.

Тео улыбнулся в ответ, хотя по взгляды я видела, что он хотел отвесить мне подзатыльник.

— Тогда решено. После похорон я забираю тебя, и мы вместе с Рокки выходим на след. Пора показать им, что Соколы всё еще умеют выпускать когти.

Он коротко кивнул и вышел, так же бесшумно прикрыв за собой дверь. Я осталась одна в комнате. Боль от потери Джейса не утихала — она просто свернулась клубком где-то под ребрами, прямо на ране. Это явно был знак, что счастливой я не вернусь. Я быстро выпила отвар из лепестков роз, что стоял у меня рядом с кроватью. Холодный, но стабильно помогает мне не умереть.

Подойдя к зеркалу, я расстегнула плащ.

Повязка, наспех сооруженная еще по дороге сюда, насквозь пропиталась кровью. Выглядело скверно, но края плоти уже начали стягиваться, покрываясь розовой пленкой. Дар регенерации медленно, но верно делал свою работу, высасывая из меня последние крупицы жизненных сил. Я чувствовала себя выжатым лимоном, но это было даже к лучшему — физическая слабость притупляла агонию в душе.

Я коснулась татуировки пера на запястье.

«Я найду их, Джейс», — прошептала я в пустоту. — «Клянусь, они ответят за каждый шрам на твоем теле. И за каждую слезу, которую я пролила сегодня».

Я простояла у зеркала ещё несколько мгновений, прежде чем заставила себя отвести взгляд. Если смотреть дольше — можно было увидеть, как в моих глазах умирает та прежняя Рита и рождается кто-то другой. Кто-то, кому больше не нужна черешня.

В доме было непривычно тихо. Даже половицы не скрипели — само дерево замерло в трауре, который ещё не был объявлен вслух, но уже пропитал каждый угол. Я спустилась на кухню, стараясь не шуметь.

Мать сидела за столом, спиной ко мне, абсолютно неподвижно. Перед ней стояла чашка с давно остывшим отваром, а рядом — аккуратно сложенный, идеально чистый платок. Она не плакала. Не всхлипывала. Она просто смотрела в одну точку на стене, сжимая край дубового стола.

Её глаза были красными от слез. Это было то особое, тихое горе, которое не выплёскивается истериками наружу, а медленно, по капле, разъедает человека изнутри, превращая живую плоть в пепел.

— Мам… — тихо позвала ее я, нарушая тишину.

Она вздрогнула, будто её внезапно вытолкнули из ледяной глубины на поверхность, и медленно обернулась. Увидела меня — и впервые за весь этот бесконечный вечер в её взгляде мелькнуло что-то живое. Дикая, первобытная боль, мгновенно смешанная с судорожным облегчением.

— Ты дома, — сказала она. Не спросила. Убедилась.

Я кивнула и подошла ближе, едва переставляя онемевшие ноги. Каждая вещь в этой комнате теперь казалась осколком той жизни, которой больше не существовало.

— Я хотела сказать… — начала она и осеклась. Слова, видно, застревали в горле. — Я заварила твой любимый чай. Пей, пока не остыл.

— Спасибо, мам.

Я села напротив. Мы обе боялись, что если коснемся друг друга сейчас, то обе просто рассыпаемся в пыль.

— Он был хорошим мальчиком, — произнесла мать наконец, глядя куда-то сквозь меня. — Всегда помогал, даже когда его не просили. Никогда не спорил. Даже когда видел, что всем вокруг страшно... он улыбался.

«Названный сын». Она любила его не по закону крови, а по велению сердца. Джейс часто смеялся, подмигивая мне, что ему чертовски повезло: у него появилась мать, которая ворчит из-за промокших сапог. Она каждый раз заботливо поправляла ему воротник плаща перед выходом и провожала долгим взглядом, будто знала: мир за оградой только и ждет момента, чтобы его забрать.

— Я не успела… — её голос предательски дрогнул. Она резко замолчала, судорожно втянула носом воздух. — Я хотела отдать ему наш семейный оберег. Тот, с резьбой в виде крыла. Думала — подожду до свадьбы. Сделаю подарок перед алтарем.

Я сжала пальцы под столом так сильно, что ногти впились в ладони, перебивая боль в животе. Гнев внутри меня шевельнулся. Он требовал выхода, требовал крови тех, кто превратил мамину надежду в этот тихий ужас. Но я заставила себя сидеть ровно.

— Это не твоя вина, — сказала я твердо, чтобы не загубить психику мамы ещё больше. — И не его. В этом виноваты те, кто забыл, что у Соколов тоже есть сердце.

— Ты снова пойдёшь туда, — почти беззвучно произнесла мать. — Я вижу это по твоим глазам, дочка.

Я не ответила. И не нужно было. Моё молчание было громче любого крика.

Мать медленно поднялась. Она подошла ко мне и неожиданно, порывисто обняла. Она вцепилась в мои плечи так, будто боялась: если она сейчас ослабит хватку хоть на йоту, я просто растворюсь, исчезну следом за Джейсом в той низине у водопада.

— Вернись, — прошептала она мне в волосы, и я почувствовала, как её горячая слеза скатилась мне за шиворот. — Слышишь? Кем бы ты ни стала в этой охоте… в какого бы монстра ни превратилась… просто вернись в этот дом.

Я закрыла глаза, вдыхая её запах в последний раз перед тем, как окончательно запереть свое сердце на замок. Я позволила себе эту минутную слабость. Позволила себе быть просто дочерью, у которой отняли всё. Всего на одно мгновение.

— Обещаю, — сказала я пустоте.

И сама не знала, кому именно я даю это обещание: матери, покойному жениху или той безжалостной тени, в которую я собиралась превратиться завтра на рассвете.

Глава 2

Утром меня разбудил не солнечный свет, а тихий, надломленный голос матери:

— Рита, вставай. Пора...

Я открыла глаза и не сразу поняла, почему в груди так тесно. А потом память обрушилась на меня лавиной. Мама выглядела совершенно раздавленной — за одну ночь она будто постарела на десять лет. Джейс стал для нашей семьи родным: и сыном, и братом для меня. Его собственные родители давно сгорели в огне войны, развязанной охотниками, и мы были единственными, кто держал его за руку в этом мире.

Я тяжело поднялась. Одежды у нас было немного; мы берегли вещи, как святыни, перешивая их из старых добротных тканей, которые служили поколениям до нас. Я достала свой охотничий доспех: кожаный колет с почерневшими железными пластинами на груди и коленях. Это была наша единственная защита в ближнем бою. Я не собиралась сражаться, я собиралась встать горой перед тварями, что сотворили с ним это