Запах табака на розовом поле

За окном небо затянуло тучами, сама природа решила надеть траур. Погода вторила нашему настроению, лишая мир последних красок. Спустившись в просторную прихожую, я замерла на нижней ступени.

Посреди комнаты, на двух грубых скамьях, стоял гроб. Тело было накрыто ослепительно белым саваном, и я не могла заставить себя сделать даже шаг навстречу. В горле встал колючий ком. Страшно. До одури страшно видеть того, кто еще вчера смеялся, чьи руки были теплыми, а обещания — нерушимыми... видеть его неподвижным холмом под тканью перед тем, как ритуальное пламя поглотит его плоть.

Соколы всегда сжигают своих мертвецов. Мы не можем позволить, чтобы враги-охотники или голодные оборотни оскверняли наши тела, выкачивая из костей остатки магической силы для своих гнусных обрядов.

Мама вышла из кухни в простом сером платье. Глаза её превратились в две узкие щелочки от слез, волосы были собраны в небрежный, косой узел.

— Ты хоть немного спала? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

Мама лишь отрешенно кивнула, не сводя пустого взгляда с гроба.

— Сейчас придет Ксандер... хочет попрощаться лично, — прошептала она, закрывая лицо сухими ладонями.

Я подошла и крепко обняла её. Сейчас я должна была стать монолитом — за нас двоих. Мой взгляд невольно скользнул по контурам под саваном. Что за твари сотворили это? Я задала этот вопрос самой себе и тут же горько усмехнулась. Оборотни. Охотники. Какая разница? Все они жаждут нашей крови, хотя в стародавние времена, если верить истории, наши племена называли друг друга братьями. Теперь от этого братства остался только пепел.

В дверь тихо постучали. В дом вошел Ксандер — вождь Соколов. Его иссиня-черные волосы были заплетены в безупречно тугую косу, а за мощным плечом виднелся тяжелый колчан, полный стрел с черным оперением. Такие есть только у него, самые сильные и острые стрелы.

— Доброго дня, хозяйка, — пробасил он, делая шаги внутрь.

Высокий, широкоплечий, он замер над гробом. Мама, не выдержав его взгляда, поспешно скрылась на кухне, утирая слезы краем платка.

У меня с вождем всегда были острые отношения. Год назад из-за моей неосторожной вылазки он подставился под стрелу охотника, прикрывая мою спину. Тогда он в ярости орал на все поселение, что я — никчемная, взбалмошная девчонка, которой не место среди воинов. Я тогда сбежала в лес, захлебываясь обидой, но быстро вернулась, когда первая же стрела чуть не пробила мою ногу. Страх добавляет людям энергии, тогда я это познала на практике.

— Ты как? — негромко спросил Ксандер, поднимая на меня свой взгляд.

Я выпрямилась, не выдавая ни единой эмоции. Его сочувствие всегда казалось мне фальшивой пеленой, чтобы я могла в него поверить.

— Я в порядке. Похороны через час, пора готовиться.

Ксандер молча кивнул. Мужчина медленно опустился на корточки перед гробом и осторожно вытянул из-под белого савана руку Джейса.

Она была бледной, а на запястье чернело клеймо. Достав из-за пазухи полосу белой ткани, вождь принялся медленно перевязывать изображение пера. Это была «завеса» — ритуал, закрывающий путь темным духам и оберегающий душу от сглаза перед костром.

Мы сжигаем своих на Розовом поле. Легенда гласит: если на месте пепелища через три дня вырастет роза, истекающая сладким нектаром — душа покойного дома, в высшем мире. Если же цветок вырастет сухим и безжизненным — значит, душа проклята и дорога ей в вечный мрак.

Я смотрела на его пальцы, и внутри меня всё клокотало.

— Ты завязал на два узла, а надо на три, — бросила я, глядя на вождя сверху вниз.

— Вы не успели стать мужем и женой, Рита, — отрезал он, не прерывая работы, и поднялся во весь свой внушительный рост. — Ритуал единства не был завершен. Ты не знаешь, как боги бы отнеслись к этому союзу.

— Мы были помолвлены! — я сделала шаг вперед, и мой голос всё-таки сорвался. — Мы дали клятву перед родителями! Это тоже считается перед богами! Третий узел — это моя связь с ним!

— Я всё сделал правильно. Он уходит свободным, и на том свете его ничто не должно удерживать или тянуть назад. Хватит вести себя как капризный ребенок.

— Это ты перестань делать из меня гребанное дитя! — я почти кричала, игнорируя то, как больно тянет рану на животе. — Мне в этом году двадцать, а ты не способен проявить уважение даже к моей потере!

— Я не слушаю тебя только потому, что ты несешь бессмыслицу, продиктованную горем, — Ксандер сделал два тяжелых шага в мою сторону. — Я вождь, и я лучше знаю, как вязать ритуальные узлы, чтобы не погубить душу.

— Ссориться и командовать над телом покойного сородича — вот что ты умеешь лучше всего, Ксандер.

Он прикрыл глаза, шумно выдыхая сквозь зубы, явно пытаясь подавить желание просто выставить меня за дверь. Я же, напротив, до боли сжала кулаки. Я ненавидела его тон, ненавидела то, как легко он обесценивал мою личную катастрофу, превращая её в «неправильный ритуал».

— У оборотней новый вожак, — вдруг произнес Ксандер, резко сменив тему, словно обрывая нить нашего спора.

Я невольно разжала кулаки. Вот так в лоб мне подобное еще никто не говорил. Ксандер, да ты мастер своего дела.

— А что со старым? — нахмурилась я.

— Погиб. По некоторым сведениям, его растерзали свои же. Говорят, этот новый куда страшнее прежнего. Если старый вожак еще помнил вкус мира и сохранял подобие нейтралитета, не желая открыто нападать на Соколов, то я не знаю, какие демоны и жажда власти в голове у этого зверя.

Я закусила губу до крови, снова глядя на гроб. Ярость закипала внутри, смешиваясь с скорбью.

— Наверняка кровь Джейса на его руках... Гнусные щенки, — прошипела я. Яд так и капал с моих губ, обжигая язык. — Они ответят за каждого нашего.

Ксандер ничего не ответил. Он вернулся к телу и, помедлив секунду, затянул еще один узел на бледном запястье Джейса поверх белой ткани. Третий.

Значит, он всё же услышал меня. Значит, признал. По нашему суровому закону, два узла — это знак одиночества, символ того, что душа уходит в пустоту и на земле её больше никто не ждет. Три узла вяжут тем, у кого осталась верная жена или невеста, или во время самого ритуала бракосочетания. Немой обет, что он будет ждать меня там, сколько бы лет ни прошло.

— Можешь идти к полю, Рита. Там уже собирается народ. Мы с твоим братом донесем его. Иди, поддержи мать.

Розовое поле всегда было для нашего племени сакральным и пугающим местом одновременно. С одной стороны — единственный источник нашей жизни. В жилах каждого Сокола течет едва уловимый след магии этих роз. Из их корней мы варим целебные снадобья, способные затянуть даже рваные раны, а из лепестков завариваем укрепляющие отвары, для не значительных ран, или для быстрой восстановления энергии. Мы открыли их магию не так давно, лет двадцать назад, когда мой отец был еще юнцом. Тогда старейшины обнаружили, что эти цветы, пахнущие для меня медом и сахаром, способны возвращать силы даже самому изнуренному воину.

С другой стороны — это поле чистой, незамутненной боли. Ксандер похоронил здесь почти всё, что любил: жену и троих сыновей. Теперь у него осталась только крошка Полли, которую он оберегает с неистовостью раненого зверя, не отпуская от себя ни на шаг. За два десятилетия это место превратилось в огромное кладбище без единого надгробия — только бесконечный океан цветов, впитывающих пепел наших предков. Раньше, гуляя здесь, я чувствовала покой... но не сегодня.

Я стояла рядом с матерью, крепко сжимая её локоть. Она всё еще покачивалась, будто стояла на палубе корабля во время шторма, и едва держалась на ногах. Воздух над полем был густым, почти осязаемым.

Толпа соплеменников замерла по краям поля, образовав живое кольцо. Никто не смел наступать на цветы — это считалось осквернением памяти. В самом центре зияла пустая, вытоптанная площадка — место для последнего костра.

Я подняла глаза и увидела их. Тео, Ксандер и еще двое воинов несли гроб на своих плечах. Время в моем сознании вдруг замедлилось. Мне хотелось сорваться с места, броситься вперед, рухнуть в эти проклятые розы и кричать, сдирая ногти в кровь: «Похороните меня вместе с ним! Я не хочу оставаться здесь одна!».

Но я стояла не шелохнувшись, впившись пальцами в собственное предплечье. Я не позволю боли ослепить меня. Сейчас мои глаза затуманило другое чувство — ледяная жажда мести, которую стоит подавать холодным. Она пульсировала в висках в такт шагам Ксандера. Я знала наверняка: если я увижу сейчас хотя бы одного оборотня, я собственноручно вскрою ему горло, даже если мне придется зубами рвать его плоть.

Гроб установили на кирпичное основание, обложенное сухим хворостом. Двое Соколов отошли в сторону, раздувая пламя факелов. Искры летели в серое небо, похожие на крошечных умирающих светлячков.

— Соколы! Сегодня мы прощаемся еще с одним братом, — голос Ксандера загремел над полем. — Я, как и вы, до смерти устал от этой бесконечной войны. Устал от вкуса крови во рту и запаха пепла на этих цветах. Но мы выстоим. Мы победим, потому что наше право на жизнь оплачено самой дорогой ценой. Кровь наших птенцов будет пролита не напрасно!

Рядом послышался тихий, захлебывающийся всхлип. Я опустила голову и увидела Полли. Малышка стояла подле меня, мертвой хваткой вцепившись в край моего кожаного плаща. Её глаза были расширены от ужаса. Она смотрела на отца с таким отчаянием, словно в этот миг он сжигал не Джейса, а его самого.

Моё сердце заколотилось в унисон с треском костра, когда Ксандер и Тео одновременно подняли пылающие факелы. Мое сердце забилось настолько сильно, что я могла бы прямо здесь рухнуть в обморок и молить не проснуться. Но теперь задача у меня другая: отомстить.

— Джейс погиб как воин, и память о нем будет высечена в наших сердцах вечно. Я верю в перерождение и верю, что его следующая жизнь станет светлее и достойнее этой. Он всегда будет среди нас — ветром в крыльях и силой в руках.

Настал момент, которого я боялась больше, чем собственной смерти. Они синхронно опустили факелы, и сухая древесина, пропитанная маслом, мгновенно занялась ревущим пламенем. Рыжее марево скрыло белое очертание савана. Мама пошатнулась, её колени подкосились, и она начала оседать на землю, теряя сознание от невыносимого жара и горя.

— Мама! — вскрикнула я, подхватывая её под руки. Две женщины, стоявшие рядом, тут же подскочили, помогая удержать её на весу.

В этот момент я посмотрела на Тео. Его лицо было неподвижным, но по щеке ползла одинокая дорожка, оставляя след на припыленной коже. Он потерял брата. А я потеряла свою душу.

Я не могла отвести глаз от пылающего гроба. Огонь жадно слизывал сухую древесину, превращая воспоминания в дым. По щеке скатилась одинокая слеза, а ногти впились в ладони так глубоко, что я физически почувствовала, как лопается кожа и между пальцами струится кровь.

Тео, бросив свой догоревший факел в общую кучу, подлетел к матери. Его лицо было бледным, но движения оставались четкими. Он подхватил её под локоть, помогая увести с поля, пока она окончательно не лишилась чувств от запаха горелой плоти и роз.

Обряд близился к завершению. Соколы, понурив головы, начали медленно расходиться, растворяясь в тумане, который начал наползать с низин. Но я осталась. Я не могла уйти, пока не увижу финал. Мы с Ксандером стояли в вязкой, давящей тишине, ожидая, пока огонь догорит, чтобы совершить последний, самый горький ритуал — вернуть прах земле. Кости у соколов горят как и плоть, но нам не мешает это быть сильными.

— Ты хорошо держалась, Рита, — негромко произнес Ксандер после долгого молчания.

Его тяжелые, подбитые железом ботинки безжалостно ступали по обугленным останкам дерева, втаптывая серый прах Сокола в черную почву. Звук был невыносимым. Мне казалось, будто он ломает не дерево, а мои собственные кости, перетирая их в муку. Каждое его движение отзывалось тупой болью в моем животе, там, под повязкой.

Я опустилась на колени перед выжженным кругом. Земля здесь была горячей, она дышала жаром. Эта почва впитала столько пепла за последние годы, здесь было сожжено столько моих сородичей, друзей и соседей, что я давно потеряла им счет. Теперь здесь был и Джейс.

— Он, правда, попадет в лучший мир? — прошептала я, глядя на то, как искры гаснут на лепестках роз. Слеза сорвалась с подбородка и мгновенно испарилась, коснувшись горячей земли.

Ксандер поднял на меня глаза. Он не из тех, кто умеет утешать, жалость была ему чужда, как и любая слабость. Но мой вопрос был адресован не ему — я спрашивала у самих роз, у этой древней магии, которая нас породила.

— Увидим, — бросил он равнодушно, отходя от места погребения. В его голосе не было ни капли той скорби, которую он изображал перед толпой. — Ты ранена?

Я посмотрела на свои ладони: из глубоких полумесяцев, оставленных ногтями, продолжала сочиться алая кровь, пачкая рукава. В моем уставшем сознании это была уже не моя кровь. Это была жертва. Моя личная дань за жизнь Джейса, которую я не сумела сберечь.

— Я убью их... — прошипела я, кривя лицо и вспоминая за один миг все похороны за последние годы. — Чего бы мне это ни стоило, Ксандер. Я вырву им сердца.

— Папа!

Звонкий, детский голос заставил меня вздрогнуть и выпрямиться. Полли бежала к отцу со всех ног, её светлые волосы растрепались, а личико было бледным от испуга.

— Что такое, Соколёнок? — Ксандер мгновенно изменился, перехватив её на бегу. Его огромные руки бережно прижали девочку к себе.

— Тебя зовет разведчик Стен. Он на окраине... он что-то нашел.

Я увидела, как мощные плечи Ксандера буквально окаменели под плащом. Его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки.

— Только не это… — прошептал он так тихо, что услышала лишь я.

Вождь, не прощаясь, сорвался с места. Он уходил стремительно, оставляя меня одну посреди выжженного круга и угасающих углей. Полли с опаской заглядывала мне за спину, на черное пятно пепелища, где еще недавно был человек.

— Мне очень жаль, Рита… — прошептала она одними губами.

— Все в порядке, Полли. Беги домой, — ответила я. — Папа будет волноваться.

Девочка кивнула и поплелась вслед за отцом — медленно, растеряв всю свою минутную энергию, словно это поле выпило её силы.

Я осталась одна. Тишина обрушилась на меня, как лавина. Я снова перевела взгляд на место, где догорал костер. Нужно было дождаться рассвета. Нужно было увидеть розу. Потому что если роза не вырастет... я не знаю, как мне жить дальше с этой болью внутри.

— Рита? — Снова позвала Полли. Она замерла в паре шагов, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Что такое? — отозвалась я, не оборачиваясь. Перед глазами всё еще плыли оранжевые пятна.

— Я тут подумала… знаю, не лучшее время. Но папа занят, и… — Полли медленно вытянула из-за спины лук. Тот самый, который когда-то соорудила для неё я.

— Ты снова хочешь научиться концентрироваться? — я через силу усмехнулась, наконец повернувшись к ней.

Она быстро закивала, глядя на меня с той отчаянной надеждой, на которую способны только дети, выросшие на грани войны.

— Поможешь? Я тебе единственной доверяю.

Я медленно поднялась. Ноги ныли, а по всему телу разливалась тупая, тягучая боль. В горле до сих пор стоял горький привкус гари — всё, что осталось от Джейса после того, как огонь на розовом поле забрал его плоть. Я всё еще чувствовала этот жар на своей коже. Казалось, если я сейчас поднесу к лицу розу, она запахнет гнилью просто от того, что я не смогла его спасти.

— Давай отойдем подальше.

Я слегка подтолкнула её в сторону старого стрельбища — заросшего участка леса, где когда-то сама до крови сбивала пальцы о тетиву.

Проблема Соколов была проста и беспощадна: наш взгляд — это дар и проклятие одновременно. Стоило времени внутри головы замедлиться, а зрачку «зумировать» дальнюю точку, как мир вокруг превращался в хаос. Если ты новичок, твой мозг пытается зацепиться за каждое движение: за полет мошки, за дрожание листа, за солнечный блик. Взгляд мечется, картинка дергается, и вместо меткого выстрела ты получаешь дикую мигрень и тошноту.

— Я готова, — громко сказала Полли. Она выудила из колчана стрелу и нацелилась в потемневшую кору старого дуба.

Я же пошла вперед, заходя в зону обстрела. Безумие? Возможно. Один раз мне уже прилетело от нее оперением по плечу, но по-другому Сокола не выучить. Если я не буду двигаться, создавая помеху, она никогда не научится отсекать лишнее и фокусироваться на главном.

— Полли… — я позвала её негромко, с улыбкой, продолжая неспешно перемещаться между деревьями.

Девочка замерла. Я видела, как ходят ходуном её плечи, как дрожат пальцы, сжимающие лук.

— Не дрожи. Плечи прямо, локоть выше. Видь дерево, Полли. Только дерево. Забудь, что я здесь.

Она резко, порывисто выдохнула. В тот самый миг, когда я выходила из-за ствола, тетива звеняще щелкнула. Наконечник с хрустом вонзился в кору в паре дюймов от моего виска. Спасибо, что не в руку и не в глаз.

— Уже лучше. Гораздо лучше, — я кивнула, игнорируя холодный пот на загривке. — Давай еще раз.

— Почему вам, взрослым, так везет? — Полли потянулась за следующей стрелой, шмыгнув носом. — Вы целитесь так спокойно, будто у вас в глазах не картинка прыгает, а застывший рисунок.

— Потому что мы тоже долго учились, мелочь. Мастерство не про… — я осеклась, вовремя прикусив язык. Рано ей еще слышать наши солдатские присказки. — Оно не дается даром. Цена зрения — это тысячи промахов.

— А старушка Линда говорила, что вообще не помнит, как фокусировать взгляд. И как стрелять — тоже, — Полли нахмурилась, пытаясь совладать с тетивой.

— Потому что она потеряла память, — я невольно коснулась своего запястья. — К сорока годам пустота приходит почти за каждым из нас. Это неизбежно…

Я пожала плечами, стараясь, чтобы это выглядело равнодушно.

— Ты тоже забудешь? — Полли опустила лук, и в её глазах отразился страх. — Забудешь меня? Забудешь Джейса?

Я подошла к ней и мягко положила ладонь на её плечо, чувствуя хрупкие косточки.

— Нет, конечно. Мою семью это проклятие не коснулось. Мы помним всё — и хорошее, и плохое. Так что тебе от меня не отделаться.

Я заглянула ей в глаза, заставляя отвлечься от грустных мыслей.

— Хватит болтать. Живо в стойку!