- -
- 100%
- +
Анна пыталась мысленно не заходить далеко, но понимала: если она выйдет за него замуж, её жизнь полностью изменится. Она станет вполне спокойной, обеспеченной, защищённой. Она перестанет считать копейки и выбирать, что ей нужно сделать-заплатить за квартиру или купить новое пальто. Пройдёт страх одинокой старости. Она будет женой уважаемого человека. Возможно, матерью его детей. Хозяйкой большого дома.
А взамен...Что она сможет предложить взамен? Только уважение, благодарность за его внимание именно к ней, верность. Анна не сомневалась, что перемена в общественном положении не позволит ей легкомысленно отнестись к роли жены профессора и хозяйки дома. Она будет уверенно и спокойно смотреть в будущее. Будет честной и респектабельной светской дамой, высоко держать свою гордую голову.
Девушка выбрала тёмно-синее платье, которое носила редко. Короткие рукава, мягкая ткань, пояс на талии. Оно сидело хорошо, но не было вечерним, дорогим. А ей очень хотелось соответствовать тем шикарным дамам, которые ходят в театр в роскошных платьях, сверкая бриллиантами. Анна посмотрела на себя в зеркало и вздохнула. Ей было двадцать восемь, но она чувствовала себя на все сорок.
Ровно в шесть у подъезда остановился старенький автомобиль мышиного цвета. Анна увидела его из окна и на мгновение замерла. Сердце забилось чаще от осознания, что сейчас начнётся игра, в которой она сама пока не знает правил.
Вересков ждал её на улице, облокотившись на капот. Он был в том же костюме, в котором ходил на все важные мероприятия, и Анна невольно отметила, что костюм этот, хоть и добротный, давно вышел из моды. Галстук был завязан с лёгким перекосом. В руках он держал небольшой букет хризантем, простых, белых, с жёлтой сердцевиной.
— Добрый вечер, — произнёс он, выпрямляясь. — Это Вам.
Он протянул цветы, и Анна заметила, что руки его слегка дрожат. Это было так неожиданно, так трогательно, что она на секунду забыла о своих расчётах.
— Спасибо, — тихо сказала она, принимая букет. — Они чудесные.
— Это хризантемы, — пояснил Вересков и тут же осекся, осознав нелепость пояснения. — То есть... Вы, конечно, знаете, что это хризантемы. Я просто... я не большой знаток цветов. У меня в оранжерее больше тропические, а эти... эти просто напомнили мне Вас.
Анна подняла на него глаза. Он стоял, чуть нахмурившись, будто злясь на себя за косноязычие, и в этом было что-то почти детское. Она вежливо и сдержанно улыбнулась.
— Поедем? А то опоздаем.
В театре, как всегда, пахло старым бархатом, пылью и чужими духами. Анна сдала пальто в гардероб и поправила платье, чувствуя, как прохладный воздух касается открытых плеч. Вересков, получив номерок, спрятал его в карман пиджака с какой-то трогательной бережливостью, будто это был не клочок бумаги, а важный документ.
Они вошли в зал. Свет ещё не погас, публика рассаживалась неторопливо, шурша программками. Анна села в кресло, поправила юбку, огляделась по сторонам. Вересков устроился рядом, сложив руки на коленях, и ей показалось, что он не знает, куда их деть.
— Я редко бываю в театрах, — признался он, когда погас свет и занавес дрогнул. — В молодости иногда, в столице. Но потом как-то... не до этого было.
Анна кивнула. Она смотрела на сцену, но мысли её блуждали далеко. Думала о том, сколько может стоить его дом в старом посёлке у реки. Он увлечён своей оранжереей, а сколько же туда денег вложено? Рассказывали, что профессор азартно собирал редкие книги по всему миру, что у него есть уникальные фолианты, которые баснословно дорогие. Она не была меркантильной. Просто устала. Устала от бесконечной экономии, от съёмной квартиры, от мыслей о скромном гардеробе.
Спектакль шёл своим чередом. Анна смотрела на сцену, но не могла сосредоточиться. Рядом сидел человек, который, возможно, станет её мужем, и от этой мысли ей было не по себе. Она сама не знала, чего хочет больше: чтобы этот вечер поскорее закончился или чтобы он никогда не кончался.
В зале было прохладно. Откуда-то из-за кулис тянуло сквозняком, и Анна невольно поёжилась, обхватив себя за плечи. Вересков тотчас повернулся к ней.
— Вы замёрзли? — прошептал он, и в голосе его было столько тревоги, что Анна смутилась.
— Немного, — призналась она.
Он, не раздумывая, снял с себя кашне, что висел у него на шее поверх пиджака, и бережно накинул ей на плечи.
— Простите, я должен был предупредить, что в этом театре вечно сквозит.
Анна почувствовала, как шарф, ещё хранящий его тепло, лёг на её плечи. От него пахло старым пиджаком, табаком и чем-то неуловимо знакомым. Ей стало неловко, но она не сняла его. Только тихо поблагодарила.
Остаток действия она просидела, укутавшись в его шарф, и от этого простого жеста на душе у неё стало чуть теплее.
После спектакля они вышли на улицу. Дождь закончился, но воздух был влажным и прохладным. Город лежал перед ними, залитый жёлтым светом фонарей. Листья, мокрые и блестящие, мягко шуршали под ногами. Люди расходились по домам, и улицы быстро пустели.
— Как Вам? — спросил Вересков, когда они остановились у его автомобиля.
— Хорошо, — ответила Анна. — Грустно.
— Да, — согласился он. — У Чехова всё грустно. Но в этом есть какая-то... истина.
Он помолчал, потом, явно желая продолжить разговор, добавил:
— Меня всегда поражало, как точно он показывает людей, которые не могут удержать то, что им дорого. Вишнёвый сад - это ведь не просто усадьба. Это целая жизнь, которая уходит, как вода сквозь пальцы. Раневская и Гаев так и не поняли, что для спасения нужно было действовать, а не мечтать. А Лопахин... он ведь тоже по-своему трагичен: он покупает сад, но не может купить предназначение сада. Счастья ему это не приносит.
Анна слушала, но смысл его слов ускользал от неё, как туман. Она помнила героев, помнила, что сад продали, помнила, что все уехали. Но за этими внешними событиями она не видела той глубины, о которой говорил Вересков. Чехов казался ей просто скучным бытовым писателем, а его персонажи были несчастными, не устроенными в жизни людьми.
— Наверное, Вы правы, — произнесла она неопределённо. — Только... я читала очень давно. Уже и не помню деталей.
Вересков замолчал. Анна почувствовала, как он смутился, будто сказал что-то лишнее. Она поняла, что её ответ прозвучал как отказ поддерживать беседу, и ей стало неловко. Но она не знала, что добавить. Не знала, как говорить с ним о том, что её не трогало.
— Простите, — тихо сказал он. — Я, наверное, утомил Вас своими рассуждениями.
— Нет, что Вы, — поспешно ответила Анна. — Мне интересно. Просто... я не смотрела так глубоко.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. Вересков посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование. Или ей показалось.
— Глубина тут ни при чём, — произнёс он мягко. — Просто у каждого свой Чехов. Многие видят грусть, неустроенность, тревожность, а кто-то карикатурность, юмор. Я, наверное, вижу грусть.
Он помолчал, глядя на тёмную улицу.
— Знаете, я всю жизнь прожил среди книг, а так и не научился говорить с людьми о простых вещах. Всё время скатываюсь в лекции.
Анна вдруг увидела в нём не профессора, не учёного, а просто уставшего, немного растерянного человека. Ей стало его жаль. И от этой жалости стало ещё тоскливее.
— Может, пройдёмся? — предложила она, чтобы как-то сгладить неловкость.
Он оживился.
— Да, конечно. Если Вы не торопитесь.
Они пошли по тихой улице, мимо старых домов с тёмными окнами, мимо облетевших скверов и мокрых скамеек. Он взял её уверено, но осторожно под руку, и от этого прикосновения ей было не тепло, а странно спокойно. Так спокойно, будто она уже приняла решение, о котором столько думала.
Разговор больше не клеился. Вересков изредка пытался начать разговор. Его замечания о погоде, о городе, о предстоящей зиме, отличались краткостью и точностью формулировки. Но Анна отвечала односложно, и он, чувствуя её отстранённость, всё больше замыкался в себе. Ей было его жаль, но она не знала, как разорвать этот круг.
У подъезда они остановились. Вересков впервые за всё время посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд пронзил Анну серьёзностью и глубиной. В них читалось решение, которое он осознанно принял.
— Можно Вас поцеловать? — спросил он.
И она, не раздумывая, ответила:
— Можно.
Он наклонился медленно, будто давая ей время передумать. Его губы были тёплыми и сухими, поцелуй оказался едва ощутимым, как крыло бабочки. Анна не ответила на поцелуй. Просто позволила ему коснуться себя. Когда он отстранился, она не почувствовала ничего. Это не взволновало её. Она ощутила только лёгкую, едва заметную благодарность за то, что он не стал настаивать на большем.
— До свидания, — тихо сказал он.
— До свидания, — без тени волнения проговорила она.
Анна поднялась в квартиру и опустилась на пол в прихожей, не раздеваясь. В душе и мыслях царил хаос. Но напряжение от встречи ослабевало. Она забыла отдать кашне профессору и сейчас просто прижала его к лицу. Запах старого пиджака, табака и осени показался очень тихим, домашним, уютным. И она думала о том, что, возможно, именно так и выглядит счастье. Тихое, спокойное, почти безмятежное. Без всполохов страсти.
Вдруг от этой мысли ей стало невыносимо одиноко. Она сидела на полу и тихо плакала.
Глава4
Они стали видеться чаще.
Это происходило само собой, без уговоров и планов. Просто однажды Вересков поймал себя на том, что ждёт конца её занятий, чтобы проводить до дома. Что звонит ей вечером, просто чтобы спросить, как прошёл день. Что в субботу утром, вместо того чтобы ехать в университет, он стоит у её подъезда с бумажным пакетом, в котором лежат свежие булочки из булочной на углу, и думает: «Господи, я веду себя как мальчишка».
Анна, со своей стороны, не замечала, как это началось. Она просто привыкла к тому, что он рядом. К его тихому голосу, к его рассеянной улыбке, к тому, как он поправляет очки, когда смущается. К его старомодным манерам. Он всегда открывал перед ней дверь, помогал надеть пальто, шёл со стороны проезжей части. Это было непривычно, даже трогательно, но не вызывало в ней ответного тепла. Это было чувство чуть отстранённой благодарности, какую испытываешь к врачу, который лечит тебя от застарелой болезни.
Она всё чаще ловила себя на том, что думает о его доме. О том, что в старом посёлке у реки, среди сосен и старых яблонь, стоит двухэтажный особняк, о котором рассказывают с благоговением. Что в нём есть оранжерея, полная тропических растений, и библиотека, где книги на нескольких языках, даже есть редчайшие фолианты. Что у него есть прислуга. Что он вполне обеспечен. И что всё это может стать её.
Эти мысли не были подлыми. Они были отчаянными.
Анна вспоминала свою съёмную квартиру, где зимой промерзали стены, а соседи за стеной выясняли отношения. Вспоминала, как экономила на продуктах, чтобы купить приличные туфли для выступлений. Вспоминала, как смотрела на цены в витринах бутиков, вздыхала и отводила глаза. Как штопала и перешивала платья. Как одевалась только в секондхендах. И ей становилось страшно не от своей бедности, а от перспективы прожить так всю жизнь.
Вересков давал ей выход. Устойчивый, солидный и надёжный. Как тёплая печь в холодный вечер. Как свет в окне, когда идёшь по тёмной улице.
И она соглашалась на эту теплоту, хотя внутри неё всё ещё тлел тот самый уголёк, который она так старательно затаптывала.
Однажды Вересков робко попросил разрешения прийти на её репетицию.
— Мне бы хотелось увидеть Ваше увлечение, — произнёс он, неловко перебирая пуговицу на пиджаке. — Если это не слишком... неудобно.
Анна растерялась. Танцы были её тайной, её вторым «я», о котором знали всего несколько человек. Но отказать она не смогла. Его голос звучал слишком уж беспомощно, даже робко. Слишком много надежды было в глазах.
— Хорошо, — сказала она. — Приходите в пятницу.
Он пришёл за полчаса до начала. Сел на скамейку у стены, сложил руки на коленях и замер, как примерный ученик. Анна, разминаясь у станка, ловила его внимательный взгляд. Ей было неловко, но и приятно: давно никто не смотрел на неё так, будто она чудо.
Заиграла музыка. Анна встала в пару с Игорем, её многолетним партнёром, и начался танец.
Она не думала о зрителях. Не думала о Верескове. Она просто отдалась ритму, позволила телу говорить то, что не могли сказать слова. Румба, ча-ча-ча, самба - каждое движение было пропитано страстью, которую она так долго прятала. Она была пламенем, ураганом, неукротимой стихией. В эти минуты она была по-настоящему свободна.
Когда музыка стихла, Анна, тяжело дыша, обернулась. Вересков сидел всё в той же позе, но лицо его изменилось. В его глазах была смесь восхищения и тихой печали. Он смотрел на неё так, будто увидел впервые.
— Это было... — начал он, но осёкся, подбирая слова. — Это...это не танец, это сама жизнь.
Анна смутилась.
— Просто танец.
— Нет, — покачал он головой. — Это нечто большее. Я всю жизнь изучал природу, видел самые удивительные вещи, но такого... такого огня не встречал.
Она опустила глаза. Ей хотелось сказать, что этот огонь давно уже не согревает её, а лишь сжигает изнутри, но она промолчала.
— Жаль, что я не умею танцевать, — произнёс Вересков с грустной улыбкой. — Наверное, это великий дар.
— Это не дар, — возразила Анна. — Это работа. Многолетняя, изнурительная.
— И всё же...
Он не договорил. Просто смотрел на неё, и в его взгляде было столько нежности, что Анне стало не по себе.
После репетиции они долго гуляли по городу. Осенний вечер был прохладным, но сухим. Листья шуршали под ногами, фонари отбрасывали на тротуары длинные тени. Вересков был необычно молчалив, и Анна чувствовала, что его что-то гнетёт.
— О чём Вы думаете? — спросила она наконец.
Он помолчал, прежде чем ответить.
— О Вас. О себе. О том, что я, наверное, слишком старый для Вас.
Анна резко остановилась.
— Вы о чём?
— Я потрясён Вашим танцем, — произнёс он, не глядя на неё. — Вы как искрящееся пламя, как неукротимый пожар. А я как стоячее болото, которое невозможно расшевелить. Я лишь могу предложить Вам покой, дом, уверенность в завтрашнем дне. Но страсть мне уже несвойственна. Я не смогу воспламенить Ваши чувства, даже если попытаюсь. Что будет выглядеть, как минимум, смешно.
Анна слушала, и в груди её поднималась волна противоречивых чувств: жалость, нежность, раздражение. Он был прав. Но правда эта была невыносима.
— Страсть - это не главное, — сказала она. — Страсть быстро сгорает дотла, оставляя только пепел сожаления. А дом остаётся на всю жизнь.
Вересков поднял на неё глаза.
— Вы правда так думаете?
— Правда.
Он взял её за руку. Его ладонь была тёплой, чуть шершавой.
— Анна, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Я не предлагаю Вам огня или страсти. Я предлагаю спокойную и достойную жизнь вдвоём. Я не знаю, полюбите ли Вы меня когда-нибудь так, как я люблю Вас. Но я клянусь: Вы никогда не пожалеете, если согласитесь.
Анна смотрела на него, и перед её глазами проносились картины: пустая квартира, холодные стены, пустой холодильник, одиночество, от которого некуда бежать. А он предлагал дом, свою заботу, надёжность.
Она закрыла глаза и выдохнула.
— Я согласна.
Глава5
Они подъехали к дому, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая верхушки сосен в медовый цвет. Старый посёлок встретил их тихими улочками, вдоль которых тянулись заборы, увитые плющом, да старые яблони, ронявшие на землю последние сморщенные плоды. Воздух пах прелой листвой и рекой. Она была где-то совсем близко, за полосой кустов, и её влажное дыхание придавало всему пейзажу южную мягкость.
Дом показался не сразу. Он стоял в глубине участка, прячась за старыми клёнами, и Анна невольно замедлила шаг, разглядывая его. Это было не то помпезное строение, о котором она думала, а добротный двухэтажный особняк из светлого камня, с широкими окнами и просторной верандой, выходящей в сад. Всё в нём говорило о достатке и порядке, но без кричащей роскоши, что выставляет себя напоказ. Это спокойная уверенность человека, который не должен никому ничего доказывать.
— Вот мы и пришли, — произнёс Вересков, открывая калитку. — Прошу.
Анна шагнула во двор и сразу почувствовала, как изменился воздух: здесь было тише, теплее, уютнее. Пахло дымом из трубы, разогретой землёй и чем-то сладковатым, незнакомым.
— Это мой мир, — сказал он, будто извиняясь. — Надеюсь, Вам будет тут уютно.
— Почему Вы сомневаетесь? — удивилась она.
— Ну... я человек старомодный. Всё здесь по-старому. Без новомодных штучек.
Анна огляделась: сад, дорожки, посыпанные гравием, скамейка под яблоней. Ей вдруг стало спокойно, как не было давно.
— Мне нравится, — призналась она. — Здесь по-настоящему уютно.
Он просиял.
— Тогда пойдёмте. Я покажу Вам свою истинную гордость.
Оранжерея находилась за домом, но не примыкала к нему, а стояла отдельно, соединённая с кухней крытым узким переходом. Уже снаружи она поражала: лёгкие арки, стрельчатые окна, купол, покрытый изразцами глубокого синего и бирюзового цвета. В закатном свете всё это переливалось, будто перламутр. Анна замерла, не в силах отвести взгляд.
— Это... это же не просто оранжерея, — выдохнула она.
— Нет, — улыбнулся Вересков, и в его голосе впервые зазвучала гордость. — Я строил её по мотивам мавританских дворцов. Хотел, чтобы получился маленький Альгамбра. Ну, или хотя бы его подобие.
Он открыл дверь, и Анна шагнула внутрь.
Её накрыло влажным теплом и смесью густых, пряных запахов. Цветы, сырая земля, нагретый камень. Но главное было не в запахе. Главное было вокруг.
Стены оранжереи поднимались высоко вверх, переходя в сводчатый потолок с витражами, сквозь которые лился разноцветный свет. Волшебство рубинового, сапфирового, янтарного цветов. Пол был выложен мозаикой: звёзды, чаши, переплетённые узоры, будто сошедшие со страниц арабских рукописей. В центре, среди буйной зелени, тихо журчал фонтан. Это невысокая чаша из голубого мрамора, из которой вода стекала по ступеням, как в садах Гранады. А рядом с ним, под листьями экзотической пальмы, раскинулось мягкое ложе из персидских ковров и подушек. На небольшом низком столике стояла широкая ваза с фруктами и высокий плетёный графин с парой стаканов.
— Господи, — только и смогла произнести Анна.
Она медленно прошлась по залу, впитывая эту красоту, но вскоре взгляд её остановился на безупречном порядке. Ни одного сухого листа, ни одной капли воды на полу, ни одной пылинки на мозаике. Всё дышало заботой, уютом и идеальной чистотой.
— Здесь очень... ухожено, — произнесла она, подбирая слово.
— Да, — отозвался Вересков. — Это заслуга Сергея и его сына. Они работают в саду и оранжерее уже много лет.
Словно по сигналу, в дверях оранжереи появился мужчина лет пятидесяти, в рабочей куртке, с секатором в руке.
— Андрей Петрович, мы всё полили и подрезали барбарис, — доложил он, но, увидев Анну, тут же снял кепку. — Здравствуйте.
— Здравствуйте, — кивнула Анна, чувствуя на себе его внимательный, но не навязчивый взгляд.
— Это Анна Викторовна, — представил её профессор. — Скоро мы поженимся.
Мужчина кивнул с достоинством.
— Сергей. Если Вам что-то понадобится в саду, я буду рад помочь.
Он вышел, и Анна перевела взгляд на Верескова.
— У вас всё отлажено, как часы.
— Да, — согласился он. — Люди работают здесь много лет. Нина Фёдоровна ведёт дом, комнаты убирает горничная, сад на Сергее. Я не вмешиваюсь.
Анна прикусила губу. В её съёмной квартире она сама была и поваром, и уборщицей, и садовником. Тут - хорошо налаженный механизм, ритм которого формировался годами. Конечно, это было удобно, но в мыслях возникло: а найдётся ли место ей в этом механизме? Не будет ли она песчинкой, попавшей между шестерёнок?
Позже в доме их встретила Нина Фёдоровна. Полная женщина с добрым, но цепким взглядом вышла из кухни, вытирая руки о передник.
— Здравствуйте, Андрей Петрович. Здравствуйте, Анна Викторовна, — произнесла она с лёгким поклоном. — Чай готов.
— Спасибо, Нина, — ответил профессор.
Домработница окинула Анну быстрым оценивающим взглядом, но ничего не сказала. Анна почувствовала себя так, будто её разглядывают через увеличительное стекло. Ей захотелось оправдаться, объяснить, что она не посягает на многолетние устои, но она сдержалась.
— Мне очень приятно познакомиться, — сказала Анна вежливо. — У вас чудесный дом.
Нина Фёдоровна чуть смягчилась.
— Это дом Андрея Петровича, — поправила она, но без колкости. — Я только помогаю.
Когда она ушла, Анна тихо проговорила:
— Она, наверное, видит во мне угрозу.
— Что вы, — улыбнулся Вересков. — Нина просто привыкла к заведённому порядку. Ей нужно время, чтобы привыкнуть и к Вам.
Анна кивнула, но на душе у неё стало неуютно. Она вдруг остро осознала: это не просто жилище, это сложный организм, живущий по своим законам. Она здесь совсем чужая.
Вечером, вернувшись в свою съёмную квартиру, Анна огляделась. Обшарпанные обои, старый холодильник, пятно на потолке. Как же это не похоже на то, что она видела сегодня. Ей самой никогда не заработать на приличную квартиру, даже маленькую. Её ждёт унылая серость и одинокая старость.
Она достала телефон, набрала сообщение подруге, но не отправила. Что писать? «Я только что была в раю и поняла, что могу стать там лишней»?
Нет. Глупости.
Анна легла в постель и уставилась в тёмный потолок. Перед глазами стояли витражи, мозаика, фонтан. И лица слуг, которые знали своё место лучше, чем она знала своё.
Она зажмурилась.
— Я хочу этот дом, — прошептала она в пустоту. — Я хочу быть его хозяйкой.
И, уже засыпая, подумала, что, может быть, для этого нужно просто поверить, что место найдётся.
Глава6
Свадьба была скромной.
Они расписались в городском ЗАГСе в пятницу утром, в середине ноября. Из гостей были только двое старых друзей Верескова, с которыми он когда-то ездил в экспедиции, да родители Анны, приехавшие из своей глухой деревни на стареньком автобусе. Отец, сутулый, с натруженными руками, всё время теребил воротник непривычной рубашки, мать тихо плакала в платок, то ли от счастья, то ли от волнения. Анна смотрела на них и чувствовала, как в груди поднимается щемящая нежность, смешанная со смущением: такие простые, такие родные, они выглядели потерянными среди каменных стен официального учреждения и чужих, хорошо одетых людей.
Потом был обед в маленьком ресторане на окраине, пара тостов, скромные подарки. Вересков держался неестественно прямо, явно волновался, но старался быть радушным. Он несколько раз повторял, как рад, что «всё сложилось», и Анна, глядя на него, думала, что он и вправду верит в то, что говорит.
Вечером они уехали в его дом. Который становился их общим домом.
И началась обычная повседневность. Анна привыкала к теплоте, уюту, заботе. Быстро забылось безденежье и пустота одиночества.
Поездки за границу с мужем были яркими и радостными. Короткие, но насыщенные, удивительные и запоминающиеся.
Они вышли из ресторана в Мадриде, когда на город уже опускались сумерки. Вересков держал Анну под руку, и в его походке появилась та особенная лёгкость, какая бывает у человека, который только что блестяще выступил перед коллегами. Она же всё ещё была под впечатлением: большой зал, сотни людей, аплодисменты, вспышки камер. Анна видела своего мужа таким впервые: спокойный, уверенный, говорящий на нескольких языках, ловко парировавший вопросы оппонентов.
— Ты был великолепен, — сказала она, когда они свернули на тихую улочку.
— Ты преувеличиваешь, — отозвался он, но по голосу было слышно, что ему приятно.
— Нет, правда. Я видела, как на тебя смотрели. Как на... — она запнулась, подбирая слово, — как на светило.
Вересков смутился.
— Светило... Скажешь тоже.
Но Анна видела: ему нравится, что она это замечает. И ей самой было приятно. Впервые за долгое время она чувствовала себя не просто женой пожилого профессора, а женщиной, которая идёт рядом с человеком, которого уважает весь мир. И от этого её собственная значимость увеличивалась. У неё будто вырастали крылья.
Они зашли в маленькое кафе, сели у окна. Вересков заказал вино и какие-то закуски, названия которых Анна не запомнила. Она смотрела на него и впервые за годы брака видела не просто доброго, заботливого мужа, а личность. Человека, который объездил полмира, знал несколько языков, переписывался с нобелевскими лауреатами. И этот человек выбрал её.
— О чём ты думаешь? — спросил он, накрыв её ладонь своей.
— О том, какой ты удивительный, — честно ответила Анна.