Танец над пропастью

Глава7

Они прожили три года, и за это время Анна успела привыкнуть к тихому счастью. Дом в старом посёлке стал для неё не просто жилищем, а убежищем, где всегда пахло свежим хлебом и сушёными травами. Она обжила его, встроилась в его неторопливый уклад, и уже не мыслила себя вне этих стен.

Известие о беременности обрушилось на неё внезапно, как первый снег в октябре.

Она сидела в оранжерее с книгой, когда почувствовала лёгкое головокружение. Потом её затошнило от запаха жасмина, который раньше казался таким приятным. Врач, к которому она пришла после долгих уговоров Нины Фёдоровны, развёл руками: «Поздравляю, голубушка. У вас будет ребёнок».

Анна не заплакала, не засмеялась. Она просто замерла, прижав ладонь к животу, и вдруг поняла, что внутри неё уже бьётся чьё-то сердце. Это было так невероятно, так пугающе и так... волшебно.

Вересков побледнел, когда она сказала ему. Долго молчал, сжимая в руках очки, потом опустился на колени прямо посреди гостиной и прижался щекой к её животу.

— Я не надеялся, — дрожащим голосом проговорил он. — Даже боялся мечтать, я ведь уже стар.

Анна положила ладонь на его седую голову и почувствовала, как дрожат его плечи.

— Случилось чудо, — тихо ответила она. — У нас будет ребёнок.

Он поднял на неё глаза, и в них было столько благодарности, что у Анны перехватило дыхание.

Беременность протекала тяжело, но Анна не жаловалась. Она гуляла по саду, дышала осенним воздухом, разговаривала с ребёнком, читала вслух. Вересков окружил её такой заботой, что иногда ей становилось неловко. Он сам варил ей травяные отвары, проверял температуру в оранжерее, заказывал в столице какие-то особые подушки.

— Ты слишком меня балуешь, — говорила она.

— Я не балую, — отвечал он серьёзно. — Я лишь делаю то, что должен.

Когда родилась Софья, весь уклад дома поменялся.

Профессор, который всю жизнь боялся, что не сумеет быть хорошим отцом, вдруг превратился в идеального. Он просыпался по ночам на плач дочери, купал её с той бережностью, с какой обращаются с редчайшим экспонатом, пел ей испанские колыбельные, путая слова. Он сам возил её к педиатру, записывая все рекомендации в отдельный блокнот, озаглавленный «Софья. Медицинское». Он гулял с ней по саду, показывал цветы в оранжерее, рассказывал о бабочках и звёздах.

Анна смотрела на них и чувствовала, как её сердце переполняется нежностью и любовью. Она и не подозревала, что способна на такую любовь - спокойную, всепоглощающую, лишённую эгоизма. В ней больше не было того тлеющего уголька, что когда-то требовал огня. Осталось лишь тихое, ровное тепло.

Она расцветала. Щёки округлились, в глазах появился блеск, она чаще улыбалась. Вересков не мог налюбоваться ею.

— Ты стала ещё красивее, — сказал он однажды, когда она кормила Софью.

— Это материнство, — ответила Анна, улыбаясь.

— Нет, — покачал он головой. — Это ты. Настоящая ты.

Так прошло ещё три счастливых года.

Софья росла любознательной, звонкой, как колокольчик. Она обожала отца, тянулась к нему с самого утра, требовала, чтобы он показал ей, как распускаются цветы, как течёт вода в фонтане, как птицы кормят птенцов. Вересков был счастлив. Анна видела это в каждой его улыбке, в каждом жесте.

Она тоже была счастлива. По-настоящему. Она заботилась о муже и дочери, следила за домом, пыталась учить языки, читала. Жизнь текла ровно, как река за их садом, и в этом течении было столько покоя, что иногда Анне казалось: вот оно, то самое счастье, о котором пишут в книгах.

Вскоре Софья пошла в садик.

Анна стояла у ворот, глядя, как дочь, сжимая в руке маленький рюкзачок, весело шагает в группу. Девочка обернулась, помахала рукой, и Анна вдруг почувствовала, как глаза щиплет от слёз. Она вернулась домой, села на веранде и долго смотрела в сад.

Вересков присел рядом.

— Что-то случилось?

— Нет, — она покачала головой. — Просто... она уже большая.

— Да, — согласился он. — Время летит.

Помолчали.

— Я хочу вернуться на работу, — вдруг сказала Анна.

Он посмотрел на неё с удивлением.

— Ты уверена? Может, ещё рано?

— Пора, — ответила она. — Я не могу всё время сидеть дома. Тут не нужно моё присутствие, всё и так налажено. А я хочу приносить пользу.

Вересков взял её за руку.

— Делай так, как считаешь нужным.

Анна улыбнулась.

— Спасибо.

Глава8

Анна вернулась на работу в сентябре, когда воздух уже пах прелой листвой и дымом, а по утрам лужи подёргивались тонким ледком. Софья привыкала к садику, и Анна, оставляя дочь среди чужих детей и воспитательниц, каждый раз чувствовала лёгкий укол тревоги. Но время шло, и постепенно новая жизнь вошла в колею.

В университете за эти годы мало что изменилось. Те же коридоры, тот же запах формалина и старой бумаги, те же лица коллег. Но Анна замечала и перемены: на дверях появились таблички на английском, добавились курсы для иностранцев, в столовой стали готовить новые экзотические блюда. Университет выпускал много иностранных студентов и с каждым годом география расширялась.

Анна вливалась в работу медленно, как в прохладную воду. В первые дни ей постоянно хотелось домой, к Софье, к тёплым вечерам у камина, к тихому журчанию фонтана в оранжерее. Она ловила себя на том, что смотрит на часы, считая минуты до конца рабочего дня. Но постепенно общение с коллегами, студенческий гомон, запах реактивов возвращали её к прежней, почти забытой жизни.

Всё же дом оставался главным. Она приходила с работы, снимала туфли, и на неё обрушивалось счастье. Софья бежала навстречу, Вересков выходил из кабинета, и Анна чувствовала: вот её настоящая жизнь, её опора и поддержка.

Слухи о прибытии группы из Испании поползли в середине октября.

Анна впервые услышала о них в преподавательской, когда лаборантка с кафедры микробиологии, вечно взволнованная и всезнающая, с порога выпалила:

— Слыхали? К нам едут испанцы! Шесть человек!

— Ну и что? — равнодушно отозвалась одна из преподавательниц. — У нас каждую осень иностранцы. То алжирцы, то индусы. Теперь ещё испанцы. Что нового то?

— Да нет, вы не поняли! — лаборантка понизила голос. — Дело в том, что это сыновья богачей из старинного города! Все красавцы. Как на подбор. Но там есть один. Говорят, такой тип... — она закатила глаза, подбирая слово, — скандальный. Умопомрачительно богатый, сногсшибательно красивый, самоуверенный. Уже весь город гудит.

Анна, сидевшая в углу с тетрадями, подняла голову.

— Что за тип? — спросила она без особого интереса.

— Де ла Вега, — прошептала лаборантка, будто это имя имело магическую силу. — Сантьяго де ла Вега. Говорят, он из Картахены. Машина у него фантастическая и запонки с настоящими бриллиантами.

В преподавательской повисло молчание. Потом кто-то фыркнул:

— Выдумки.

— Ничего не выдумки, — обиделась лаборантка. — Вот увидите.

Анна вернулась к тетрадям. Ей было всё равно. Она думала о том, что вечером нужно заехать в магазин за молоком, что Софья просила новые цветные карандаши, что Вересков, кажется, простудился и его надо напоить чаем с мёдом.

Слухи об испанце проскользнули мимо, как тень по стене.

В последующие дни разговоры о Сантьяго де ла Веге не утихали. Наоборот, они разрастались, обрастая всё новыми, всё более неправдоподобными подробностями.

Говорили, что он устроил скандал в лучшем ресторане города, заказав дорогущие блюда и вернул всё на кухню, перебив тарелки. Что он разбил бокал о стену, потому что вино показалось ему недостаточно холодным. Что дочь какого-то чиновника после свидания с ним уехала в столицу лечить нервы.

Анна слушала эти разговоры краем уха, не вникая. Ей было неприятно оттого, что коллеги перемывали косточки незнакомцу и смаковали детали. Но не более.

— Ты слышала про этого испанца? — спросила её однажды коллега, когда они вместе шли по коридору.

— Слышала, — ответила Анна, пожав плечами. — Но меня это не касается.

— А зря, — хмыкнула коллега и закатила глаза. — Он такой...к нему хочется прижаться и целоваться до умопомрачения.

Анна не ответила. Она смотрела на опавшие листья, прилипшие к мокрому асфальту, и думала о том, что скоро придёт домой в тепло, и с семьёй сядет за ужин.

Где-то вдалеке, за этими мыслями, едва слышно, как гром за горизонтом, прокатился отголосок бури.

Но она не придала ему значения.

Глава9

Анна постепенно втягивалась в рабочий ритм. Вникала в заботы и проблемы кафедры.

Университет с его шумными коридорами, вечными сквозняками и запахом формалина больше не казался чужим. Она снова привыкла к студентам, к проверке тетрадей, к коллегам, обсуждающим за чаем ректора и новые программы. И всё же, стоило ей выйти за проходную, как мысли её немедленно устремлялись домой: к Софье, к мужу, к тёплым вечерам у камина.

Она вернулась в танцевальный зал. Однако, это возвращение было лишено прежнего огня. Анна приходила дважды в неделю, переодевалась, разминалась у станка, танцевала в паре с Игорем. Но всё это чисто механически, без всплеска, без той страсти, что когда-то жгла её изнутри. Она двигалась правильно, точно, но будто по инерции, как человек, выполняющий заученный ритуал. Игорь, чуткий к её настроению, не спрашивал ни о чём, только иногда бросал на неё долгие взгляды, в которых читалось сожаление.

Анна и сама понимала: огонь, что когда-то горел в ней на танцполе, угас. Но ей не было грустно. Наоборот, она испытывала облегчение. Тот уголёк, что тлел в душе годами, наконец-то перестал требовать топлива. Она больше не боялась его.

Слухи о Сантьяго тем временем становились всё плотнее и необычнее.

Их приносили в преподавательскую, ими обменивались в столовой, их пересказывали на лавочках у входа. Говорили, что он не просто богат, а сказочно богат: его отец владеет плантациями где-то в Колумбии, а мать вообще француженка, известная оперная певица. Что он приехал только за тем, чтобы получить диплом стоматолога. Что он уже успел поссориться с ректором, очаровать половину женского состава и разбить сердце дочке начальника известного банка.

Анна слушала всё это с лёгким раздражением. Ей казалось, что город слишком увлёкся этим персонажем, как увлекаются дешёвым сериалом. Она не понимала, почему такой неприятный человек должен занимать столько места в чужих разговорах.

— Ты видела его? — спросила однажды коллега, увязываясь за Анной по дороге к корпусу.

— Кого? — не сразу поняла та.

— Испанца этого. Де ла Вегу.

Анна покачала головой.

— Чего на него смотреть? Он не кинозвезда.

— А зря, — хмыкнула коллега. — Такого красавца ещё поискать.

Она вдруг схватила Анну за рукав и свернула на узкую тропинку, ведущую к другому корпусу.

— Вон, смотри! Идёт.

Анна нехотя подняла глаза.

По дорожке, ведущей к корпусу, шёл мужчина. Он был высок, строен, с той особенной, чуть ленивой грацией, какая бывает у людей, привыкших к восхищённым взглядам. Жгучие чёрные волосы, слегка взлохмаченные, спадали на лоб. Смуглая кожа, казалось, впитала солнце далёкой Картахены. Одет он был в тёмно-синий костюм, сидевший на нём с безупречной небрежностью, и белую рубашку без галстука, расстёгнутую на две пуговицы. На запястье блеснули дорогие часы. Своей кошачьей грацией он напоминал пантеру, хищную и опасную.

Он шёл, не глядя по сторонам, но от него исходила такая уверенность, такое ощущение собственной исключительности, что прохожие невольно оборачивались. Две студентки, стоявшие у входа, замерли с приоткрытыми ртами.

Анна смотрела на него несколько секунд. Да, он был красив. Необычайно красив. Той хищной, южной красотой, что бросается в глаза и не отпускает. Но внутри неё ничего не дрогнуло. Нигде не кольнуло.

— Да, красив в самом деле, — сказала она ровно, пожимая плечами.

— И всё? — удивилась коллега.

— А что ещё?

Анна отвернулась и поправила ремешок сумки на плече.

— Мне пора. Софью из садика забирать.

И быстро ушла, не обернувшись.

Вечером, сидя с Софьей на ковре и складывая кубики, Анна вдруг вспомнила этого испанца. Вспомнила его лицо, походку, часы. Никаких особых чувств она не испытала. Ни любопытства, ни тревоги, ни смутного томления или волнения. Только усталость после рабочего дня и желание поскорее уложить дочь спать.

— Мам, а папа скоро придёт? — спросила Софья, поднимая на неё глаза.

— Скоро, солнышко, — ответила Анна, гладя её по волосам.

Она думала о том, как хорошо, что у неё есть этот дом, этот вечер, этот покой. И чужие красавцы, будь они хоть трижды испанцами, не имели к этому никакого отношения.

Где-то далеко, за стенами дома, снова прокатился отголосок бури. Но здесь, в тепле и тишине, он был не слышен.

Глава10

Год пролетел незаметно, как утренний туман над рекой.

Вечерами, после работы, уложив дочь, она садилась за языки. Французский давался легко потому, что был похож на музыку, на духи, на что-то из прошлой, несостоявшейся жизни. Английский был рабочим, деловым, без эмоций. Испанский давался сложно, но Вересков помогал ей с грамматикой, и в этих занятиях было что-то трогательное, почти интимное: его склонённая над учебником голова, её попытки произнести слова правильно, их тихие вечерние разговоры, прерываемые треском дров в камине.

Она замечала, что тянется к мужу больше, чем раньше. Теперь ей нужна была не только его забота, но и его присутствие. Она научилась ценить его молчание, его рассеянную улыбку, его руки, которые так бережно касались её плеч. И когда он, увлёкшись работой, засиживался допоздна, она сама приносила ему чай и садилась рядом, просто чтобы быть ближе.

За этот год Анна вернулась в танцевальный зал по-настоящему.

После родов она немного поправилась, и поначалу это её огорчало. Но постепенно, шаг за шагом, танец сделал своё дело: тело снова стало гибким, послушным, сильным. Игорь, заметив перемену, однажды сказал:

— Ты опять в форме.

— Стараюсь, — ответила Анна, улыбнувшись.

Теперь она ходила на репетиции три раза в неделю, но по-прежнему без той лихорадочной страсти, что была в юности. Танец стал для неё не огнём, а скорее способом держать себя в тонусе, не забывать, что она женщина, а не только мать и жена. Ей нравилось ощущение собственного тела, его послушность, его сила. Но оно больше не требовало бури.

Анна чувствовала себя спокойной и счастливой. Главное - любимой достойным мужчиной.

Сантьяго де ла Вега за этот год стал частью университетской жизни.

Анна изредка встречала его в коридорах или на улице. Он был красив, этого нельзя было отрицать. Он флиртовал со студентками и преподавательницами направо и налево, и делал это с той ленивой вседозволенностью, которая одних восхищала, а других раздражала.

Говорили, что он встречается сразу с несколькими замужними женщинами, что грозит семейными скандалами. Эти слухи ползли по университету, обрастая подробностями, но Анна пропускала их мимо ушей. Ей было всё равно.

Она сталкивалась с ним в дверях библиотеки, в коридоре у деканата, на парковке. Он никогда не смотрел на неё дольше, чем того требовала вежливость. Иногда ей казалось, что он вообще не замечает её. Анне это было безразлично. Ей не хотелось привлекать внимание человека, о котором ходило столько дурных разговоров.

Вечером, сидя с мужем на веранде, Анна вдруг спросила:

— Как тебе этот испанец? Ну, де ла Вега? Столько болтают...

Вересков пожал плечами.

— Ленивый, но способный. Привык, что всё достаётся легко. — Он помедлил, подбирая слова. — Ему немного за тридцать. Учится неплохо, умён, не отнять. Но сама понимаешь: ему не столько знания нужны, сколько диплом. Он ведь стоматологом будет, семейное дело продолжит.

— Диплом? — переспросила Анна.

— Да. Медицинский диплом. Он как-то обмолвился на семинаре, что приехал сюда только за корочками. Так и сказал: «Мне нужен диплом, а не ваши лекции». — Вересков покачал головой. — Дерзкий.

Анна нахмурилась.

— Он неприятный тип. А почему его не отчисляют?

— За что? Успеваемость у него приличная. А за дерзость не отчисляют. — Он помолчал, глядя на вечерний сад. — Но есть в нём что-то... тёмное, пугающее.

Они замолчали.

— А ещё он как-то сказал, — продолжил Вересков, — что не умеет сочувствовать или жалеть, потому что это слабость, придуманная теми, кто не умеет брать своё. И знаешь, что самое страшное? Он в это искренне верит. Если ему не дадут - он сам возьмёт.

Анна передёрнула плечами.

— Отвратительный тип.

— Да, полностью согласен, — признался Вересков. — Но, увы, он наш студент. Придётся потерпеть до выпуска.

Они помолчали. С реки тянуло прохладой и запахом тины. В саду трещали цикады. Анна положила голову мужу на плечо и закрыла глаза.

Ей было хорошо.

Так, как бывает только в доме, где тебя любят.

Глава11

Подготовка к юбилею города шла полным ходом.

Город на семи холмах готовился отметить своё трёхсотлетие, и это событие всколыхнуло даже самых равнодушных. Повсюду развешивали флаги, на центральной площади монтировали сцену, из динамиков на столбах лилась бодрая музыка. В воздухе пахло краской, мокрым асфальтом и всеобщим возбуждением.

Анна репетировала почти каждый день. Танцевальный коллектив, в котором она состояла, готовил большую программу для вечернего концерта, и её, как солистку, вызывали чаще других. Она приезжала в зал после работы, уставшая, с мыслями о доме, но послушно вставала к станку и повторяла движения до ломоты в мышцах.

Дом по-прежнему занимал все её мысли. Она ловила себя на том, что во время репетиции думает о том, успела ли Нина Фёдоровна забрать Софью из садика, не забыл ли Вересков поесть, не протёк ли кран в оранжерее. Танец стал для неё не убежищем, как прежде, а обязанностью, которую нужно исполнить и вернуться к настоящей жизни.

Но когда ей сообщили, что на генеральной репетиции будет новый партнёр, она не придала этому значения. Партнёры менялись часто - кто-то болел, кто-то уезжал. Какая разница?

Разница оказалась огромной.

Сантьяго де ла Вега появился в зале, когда Анна уже разминалась у станка.

Он вошёл без стука, без извинений за опоздание, просто распахнул дверь и остановился на пороге, окидывая помещение тем самым ленивым, чуть брезгливым взглядом, каким смотрят на провинциальную самодеятельность. На нём была чёрная рубашка с закатанными рукавами, тёмные брюки и золотые часы на запястье. Волосы слегка взлохмачены, будто он только что провёл по ним рукой.

— Меня просили заменить солиста на выступлении, — произнёс он с порога, ни к кому конкретно не обращаясь.

Руководительница коллектива, суетливая женщина с вечно испуганными глазами, засеменила к нему:

— Да-да, проходите! Вы Сантьяго, верно? Спасибо, что согласились. Ваша партнёрша, Анна Викторовна, сейчас разминается. Вот, познакомьтесь.

Руководительница махнула рукой в сторону Анны. Он перевёл взгляд на неё. В его чёрных глазах мелькнуло что-то вроде скуки.

Он небрежно взял её за руку, почти дёрнул, и вывел на середину зала. Заиграла музыка.

Анна сразу поняла: этот человек рождён на танцполе.

Он двигался так, будто музыка была его собственным дыханием, будто каждое движение существовало в нём ещё до того, как прозвучала первая нота. Его тело, гибкое и сильное, скользило по паркету с той особой, кошачьей грацией, которой нельзя научиться. Она существовала в нём с самого рождения. Он не танцевал - он повелевал пространством, заставляя его подчиняться.

Но вёл он партнёршу так, будто её не существовало.

Он не смотрел на Анну. Не подстраивался под её движения. Его руки касались её талии с холодной отстранённостью, как касаются спинки стула или дверной ручки. Она для него была никем. Он вёл её механически, без тени уважения, будто она была лишь обузой, которую нужно переставлять с места на место. Только раздражала и отвлекала. Как тупой манекен.

Анна стиснула зубы.

Внутри неё, где-то глубоко, где ещё тлели угли давно забытого огня, начала подниматься злость. Не та, что вспыхивает и гаснет, а тяжёлая, холодная, похожая на лаву. Она ненавидела его в этот момент. Ненавидела за его высокомерие, за его снисходительность, за то, как он смотрел сквозь неё. Она для него была не партнёршей, а пустым местом.

Анна возмущенно решила сопротивляться. Она не была пустым местом. Она заставила своё

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.