Полный сборник прозы. Рождённый в СССР

Срочная служба, высокогорье

Десятого мая 1972 года я ушел на службу в армию. Собрали нас возле военкомата, нескладных, постриженных наголо, одетых в старую, практически негодную одежду, — все равно ведь придется выбрасывать или старослужащие заберут, чтобы в самоволку бегать. Это мы уже знали от тех, кто отслужил. Провожали меня Николай и прочие мои друзья, ну и, конечно же, девушки. Их было на тот момент три. Правда, лишь с одной из них все было серьезно, а остальные так, про запас. Ну там, суматоха, построение, посадка в автобус — и затем знакомой дорогой в город Сумы, на сборный пункт. В Сумах жили суток трое, пока нас разбили по командам — и вперед, заре навстречу. Но я смог написать своей девушке стихотворение:

В дороге я сдружился с Ваней Замесой из Винницы. В Киеве у нас была пересадка, потом еще сутки ждать поезда на Львов. И мы с другом, естественно, решили рвануть к моей старшей сестре, которая жила в Киеве. Остальные ребята прикрывали наше отсутствие. У сестры побыли недолго, она нас накормила, положила в дорогу всякой еды и дала мне старый пиджак своего мужа, чтобы не замерз. По дороге обратно мы успели купить в магазине гармошку «Тальянку» и явились на вокзал уже почти к самому прибытию поезда. Зато теперь было весело. Ваня умел играть на гармошке, мы пели песни и развлекали скучающих в зале ожидания пассажиров.

Вот, наконец, и поезд, а утром мы проснулись уже в городе Львове. Снова долго сидели на вокзале, ждали поезда в Мукачево. Время летело незаметно, с гармошкой-то! Но наш капитан Муравлев все больше нервничал. Народ устал, никто его не слушал и не подчинялся приказам, ходили по городу толпами. Он боялся, что мы попадем в какую-то историю, и, как оказалось, не напрасно.

У меня с собой был подарок отца — опасная бритва. В туалетной комнате вокзала к нам пристал какой-то могучего телосложения мужик, отиравшийся на вокзале.

— Вы — подонки, едете служить «москалям». Я вас передушу по одному, сволочи, — заорал он и бросился на меня.

С мгновенной реакцией боксера я выхвалил из кармана опасную бритву. Резанул его по протянутой руке, а затем по горлу. Не знаю, попал по горлу или нет, потому что мы сразу убежали и доложили нашему капитану о том, что нас хотели побить. О бритве я, разумеется, умолчал. Капитан вызвал милицию, пошли в туалетную комнату, но там, кроме капель крови на полу, ничего не было. Я так понял, что это был бандеровец, украинский националист, ненавидящий Советский Союз.

А еще там же мы впервые столкнулись с бывшими хозяевами этого города. Слоняясь по улицам, как-то увидели мужчину, который с печальным видом разглядывал большой четырехэтажный дом.

Мы поинтересовались, что там такого интересного, что он так долго смотрит. Не поворачиваясь к нам, и не отрывая взгляда от дома, он грустно произнес:

— Это мой дом. Я его построил, владел им, а потом советы его у меня забрали. Голодранцы!

В его голосе прозвучало столько злобы и ненависти, что мы приняли его за сумасшедшего и поспешно удалились. А ведь это был 1972 год, значит, уже тогда на Западной Украине зарождался национализм. А может, он был там всегда?

Прибыл наш поезд до Мукачева, и, погрузившись в вагоны, мы сразу завалились спать. Тем более капитан предупредил, что на место приедем в пять утра. Было еще темно, когда нас высадили на каком-то полустанке. У платформы стояли грузовые ЗИЛы с тентами, в которые нас погрузили после переклички. Ехали долго, в основном все горами, долами. Вот и конечный пункт — поселок Великий Березный. Закарпатье. Мать моя женщина!

Для начала нас повели в баню, где мы наконец сбросили с себя гражданку, которая тут же пошла под топор. Оказывается, в погранвойсках с этим строго: либо отсылай гражданскую одежду домой, либо под топор. Помывшись, получили новое военное исподнее белого цвета в виде рубашек и кальсон, а еще портянки. После этого, подбирая строго по размеру, нам выдали военное обмундирование и зеленые фуражки. Когда мы все это надели, удивились тому, что просто перестали узнавать друг друга — все стали какие-то одинаковые.

После бани был обед в столовой, а затем нас строем отвели в казарму. Вот тут сержант и увидел мою опасную бритву, которую я достал, чтобы побриться. Бритву тут же изъяли как холодное оружие. В казарме нас распределили по отделениям, представили наших командиров и показали койки, где будем спать. И наконец, выдали оружие — автоматы АКМ 7,62 мм, которые мы тут же стали изучать и чистить. А когда научились разбирать, собирать и чистить оружие, получили задание все бирковать, то есть отмечать с помощью бирок. Место для своего оружия — бирка; противогаз — бирка; подсумок для магазинов — бирка. Саперная лопата, на чехле — бирка; сумка для гранат — бирка. После этого раствором хлорки рисовали бирки на обмундировании. Фуражка — бирка, китель — бирка, брюки — бирка, сапоги — бирка, ремень — бирка. Как шутил наш старшина, если на воинскую часть упадет ядерная бомба — три дня с неба будут сыпаться бирки, а если она не взорвется, ее забиркуют.

Затем начались занятия на учебном пункте. Пограничника, как и волка, ноги кормят. Кроссы, марш-броски в противогазах и без них. Стрельба, тактика, оружие массового поражения, боевое самбо, обучались следопытству. Несмотря на мой титул перворазрядника по боксу, я ничем не отличался от других бойцов. Каждодневные тренировки вымотали меня окончательно, и я стал просто доходягой, похудев до неузнаваемости, впрочем, как и все остальные.

Когда в часть пришел запрос на отправку в другие учебные пункты типа школы поваров, школы артиллерийских мастеров, школы кинологов, меня почему-то убедили поехать в школу артиллерийских мастеров в город Шепетовку. Если честно, мне было до лампочки, куда ехать. Только бы подальше от этих поросших лесом гор и холодных горных ручьев. Опять же, хоть несколько дней передышки, пока доберусь до этой школы.

Сначала мы оказались в отряде, где нас доукомплектовали обмундированием, выдали парадную форму и привели к торжественной присяге у знамени части. Было это тридцатого мая 1972 года. В школу нас попало двое — я и Ваня Замеса, тот парень из Винницы, с которым мы сдружились в пути. Пока ехали в поезде, все было нормально. Оказывается, наш советский народ хорошо относится к пограничникам, можно даже сказать, любит их. Нас все время пытались угостить, чем-нибудь вкусненьким, спрашивали, тяжела ли служба. Мы отмалчивались, да и что мы могли сказать, пробыв в учебном пункте всего лишь месяц. Но вот и город Шепетовка.

Как же мы разочаровались, когда узнали, что такое эта общевойсковая артиллерийская школа! Оказывается, мы будем учиться у «шурупов», так пограничники называли остальные рода войск за то, что они носили пилотки, — если смотреть на солдата в пилотке сверху, он был похож на шуруп. Сюда же приехали и семеро десантников в ярких голубых беретах. Не скрою, я мечтал быть десантником. Даже на призывных сборах совершил три прыжка с парашютом с АН-12. Естественно, мы сразу подружились и решили стоять друг за друга. Особенно я сошёлся с Колей Пахомовым, который расположил меня к себе своей рассудительностью и взрослостью мышления. Но об этом позже.

Итак, началась серьезная учеба. Нас готовили стать мастерами по ремонту оптических и электронно-оптических приборов. Параллельно изучали «Шилку» и «ПУАЗО» — ныне устаревшие артиллерийские системы. Учеба и боевая подготовка крепко сдружили нас, сплотили в единую команду, и мы начали бороться за звание «лучший взвод» в социалистическом соревновании. Командиром моего отделения был Брижанин, родом из Молдавии. В общем, драил я полы, лестницы и туалеты по одной простой причине — я умел ругаться на молдавском языке. Никто, кроме него, не понимал, куда я его посылаю.

Учиться мне нравилось, я прекрасно освоил все премудрости этой науки и стал отличником учебы, а моя фотография красовалась на Доске почета. Но это не самое интересное, были в этой службе и более занятные моменты.

В Шепетовке как раз снимали телефильм «Как закалялась сталь» с Конкиным в главной роли. Артистов известных понаехало — почти вся команда из фильма «В бой идут одни старики», кроме, конечно, Леонида Быкова. Они выступали перед нами, пели песни, читали стихи, рассказывали про кино. В ответ нас послали помочь им с массовками. О, это была прекрасная неделя! Впервые в жизни мы присутствовали на съемках фильма, открывая для себя киношные тайны. Оказывается, ветер в кино делается двигателем самолета, дождь льет из рукава пожарной машины.

Конкин, как выяснилось, не умел держаться на лошади. Каскадерам пришлось его этому учить, и он все же освоился и сам выполнял многие трюки. Снимали и меня в массовках: на похоронах красноармейца прямо перед моим лицом в буденовке проплыла камера с оператором. Дело в том, что для съемок прокладывали рельсы, по которым катали камеру. Теперь об этом знают все, а тогда для нас это было очень интересным открытием.

Не меньшим по значимости событием был и приезд ко мне моих родных и друга Николая Ляха. Такое в армии бывает не часто, а особенно в те советские времена всеобщего запрета. Затем меня навестили девушки — моя нынешняя жена с подругой. Тут мне повезло: наш сержант в эту подругу втрескался, и моя жизнь с того момента стала нормальной. Вот только сержант надоедал своими расспросами о ней. Я, конечно, врал как мог, но это спасало меня от нарядов вне очереди и задания драить полы. Конечно, не обошлось и без самоволок. Я убегал к девушке, переодевшись в робу и прихватив с собой штык-нож от АК. Как она меня такого тупого и безбашенного терпела, не могу понять до сих пор.

А еще у меня была довольно приятная общественная нагрузка: я ходил в школу и занимался патриотическим воспитанием пятиклассников. Рассказывал им про суровые будни границы, о которых я сам тогда еще ничего не знал, но много читал о них в книгах и видел в кино. Дети слушали меня с интересом, задавали много вопросов, почему-то в основном про собак. Я, конечно, использовал весь свой багаж знаний, вспоминая уроки по следопытству. Дети есть дети, они искренне радовались всему новому и еще тому, что я, взрослый парень, пограничник, говорю с ними на равных. Я это понял и позже использовал в своей педагогической работе. Имею в виду — говорить на равных.

Но скоро этот рай закончился. Правда, то, что это был рай, мы поняли, только попав на границу. Из школы нас выпустили, вручив значки с буквой «М» и удостоверение «Мастер по ремонту оптических и электронно-оптических приборов», где все оценки были отличные. Мы прибыли назад в Мукачевский пограничный отряд, но, поскольку разнарядка на нас еще не поступила, были направлены на пограничную заставу Шаламоново. Начались пограничные будни.

Кошмар первых недель службы я не мог себе представить даже в самых буйных своих фантазиях о пограничной службе. Завтрак — в обед, обед — в ужин. Боевой расчет в девятнадцать часов, сутки начинаются с двадцати ноль-ноль и до двадцати ноль-ноль. Ночью — служба, днем — сон. Пешком по двадцать пять километров вдоль системы и КСП (контрольно-следовая полоса) с ФАСом (фонарь аккумуляторный следовой) в руках. Дождь, грязь, ноги разъезжаются в стороны, на сапоги налипает грязь, а ты должен идти и не можешь ни отдохнуть, ни выключить ФАС. Периодически мы его выключали и тихонько возвращались на полкилометра назад, затем вновь включали и имитировали прохождение нового наряда, а прежний вроде как засел в засаду. Наверное, это были необходимые пограничные хитрости. Но от этих хитростей ноги просто гудели, от пальцев до самых колен. Вернувшись на заставу, чистили одежду, приводили в порядок обувь, оружие. Проглотив дополнительный пограничный паек, падали и засыпали.

Пару раз за время сна нас поднимали по тревоге: «Застава, в ружье! Сработал пятый участок правого фланга!» Запрыгнув в машину, ехали на этот фланг, перекрывали участок границы, ждали, когда тревожная группа выяснит причину срабатывания сигнала, и, вновь почистив обувь, отправлялись спать дальше. Проспав положенное количество часов, шли к старшине получать задание на хозяйственные работы — доить корову, рубить дрова, чистить свинарник, кормить свиней, мыть заставу. Работы было много, все делали сами, причем с удовольствием. Это была наша застава, наш второй дом.

Постепенно привыкнув к службе, втянувшись в её будни, начинаешь постигать всякие пограничные хитрости, которые реально облегчают жизнь. Например, если сапоги обильно смазать рыбьим жиром, грязь при движении сама отваливается от сапог. Или, если использовать при ходьбе «турецкую» походку (загибая носки внутрь), не так устают ноги. Еще один секрет: ночью надо смотреть в луч фонаря одним глазом, а затем через десять минут — другим, при этом глаза не так утомляются и КСП не плывет.

Не могу не написать и о том, что мы видели на той стороне границы. Застава располагалась на рубеже между Венгрией и Чехословакией, в то время Чехия и Словакия были еще одной страной. С той стороны вдоль всей границы был проложен асфальт, пограничники ездили по нему на машинах с открытым верхом и наблюдали за всем, что происходит на прилегающей территории. Часто мы видели их с девушками, распивающими пиво прямо из бутылок. Они кричали нам: «Пограничники, давай к нам, будем пиво пить и девушек любить».

Суки! Как они нас этим раздражали, как они нас злили! Но, по сути, зачем им быть бдительными, если у нас ширина КСП двенадцать метров, колючая проволока «Системы С-100», различные датчики, вышки наблюдения, радиолокационные станции и тому подобное? Мы по-настоящему держали границу на замке. Ползая по грязи, наматывая на сапоги километры. Если разобраться, им и оставалось только кататься на машинах по асфальтированной дороге и расслабляться с девушками. Уже тогда на Западе всё делалось для людей, а у нас — всё для Родины.

Было у меня и первое задержание нарушителя границы. Это произошло в одно из дежурств на вышке у реки Тисы. Вечерело, скоро я должен был сняться и убыть на заставу. Вдруг вижу на том берегу движение — я в ТЗК (труба зенитная командирская). Вот это да! Молодая женщина, раздевшись, причём догола, собрала одежду в целлофановый пакет, привязала его себе на голову и поплыла в нашу сторону. Ну, я, конечно, к трубке, доложил на заставу. Тревожная группа выехала, я продолжаю наблюдать с вышки. Вот она вышла на берег, совершенно голая, стройная, красивая телом. Блин, в тот момент я забыл про всё — про Родину, про заставу, про свой долг. Но она оделась — и я очнулся. Вот она идёт к КСП, затем вдоль нее, ищет тропинку и ворота в заборе «С-100». Ничего не найдя, шагает напрямую через КСП, подходит к забору, разгибает проволоку и ныряет в образовавшийся проём. Я докладываю на заставу, тревожная труппа еще в пути. Получаю команду на задержание. Срываюсь с вышки и бегу, пригибаясь к траве, наперерез. Вот и нарушительница, быстро шагает в сторону поселка. Я вырастаю перед ней из травы: «Стой, пропуск!»

Она пугается до крика и опускается на колени, потому что ноги сами подкосились. Говорит мне что-то на своем языке. Отдельные слова я понимаю, они схожи с украинскими. Держу ее на мушке. Подкатила тревожная группа, овчарка, почуяв запах чужого, начала громко лаять. Передав задержанную офицеру тревожной группы, доложил обстоятельства задержания, показал всё на карте и на местности. Затем женщину увезли, а я снова полез на вышку — тащить службу и ждать смены. Очень надеялся, что получу какую-то награду за задержание нарушителя границы, но — хрен, её получили другие, а я как временно прикомандированный был забыт.

Но и этому этапу моей жизни пришёл конец. Согласно полученной разнарядке на мастеров меня направили в Зайсанский пограничный отряд, Ваню — в Курчумский пограничный отряд Восточно-Казахстанской области.

Служба в высокогорье вспоминается мне чаще всего, может, потому что она была срочной, а может, потому что проходила на китайской границе. Но скорее всего, потому что это была моя молодость.

После прибытия в отряд меня определили в ОРТМ (оружейная ремонтно-техническая мастерская), на должность мастера по ремонту оптических и электронно-оптических приборов. Жили мы в автороте, а на службу надо было являться в мастерскую. Начальниками моими были прапорщик Кирьянов, начальник ОРТМ, и лейтенант Ванявкин, начальник арттехвооружения отряда. В мастерской нас работало четверо: командир отделения — он как раз увольнялся, химик-дозиметрист Виталик Остафьев из Москвы, связист — ремонтник радиоточек Леша и ваш покорный слуга.

Живя в автороте, я наблюдал все отрицательные стороны службы в этом подразделении. Дедовщина там была просто махровая: служба дневальными, мытье полов, чистка картошки — все это ложилось на плечи солдат первого года службы. Неуставные отношения пытались применить и ко мне. Первая стычка произошла из-за парадной формы, а вернее, из-за ботинок к ней.

Мы все должны были присутствовать на торжественном заседании в клубе части в парадной форме. Когда подошла моя очередь брать ботинки, я увидел, что их нет на месте. Но я-то был дисциплинированным пограничником и внутри ботинок хлорной известью, разведенной с водой, четко вывел свою фамилию, имя и номер военного билета. Поэтому бойца, позарившегося на мою обувь, обнаружил быстро. Им оказался «дембель», который, как выяснилось, приготовил мои ботинки себе домой. Два удара боковых справа и слева — и «дедушка» рухнул между кроватей, а мои ботинки оказались на ногах своего настоящего хозяина.

После торжественного собрания мы сдали парадную форму в каптерку и стали готовиться к отбою. А после отбоя собрание «дедов» пригласило меня в ленинскую комнату для профилактической беседы. Ну, слово за слово, кулаком по столу — и, погасив свет, меня начали бить. Я, естественно, резко ушел в сторону и, едва различая в тусклом свете окна ленинской комнаты силуэты «дембелей», стал наносить по ним удары. Они падали как подкошенные. Когда свет включили, на полу лежало человек пять еще не пришедших в сознание «дедов», трое уже поднялись и, постанывая, держались руками за лицо и ощупывали синяки. Я стоял в боевой стойке и был готов к продолжению «беседы». Тут вошел старшина роты Гатиатулин, тоже срочной службы, и, осмотрев побитых «дедов», засмеялся: «Ну что, воспитали молодого?»

Затем последовала команда всем спать. Я, конечно, долго не мог уснуть, ожидая провокаций от «дедов», думаю, и им было не до сна, поскольку пришедший фельдшер долго еще приводил их в чувство. На следующий день один из «дедов» подошел ко мне и спросил: «Ты что, боксер?» Я ответил, что да, перворазрядник, чемпион по боксу Сумской области. После этого никто больше ко мне претензий не предъявлял, а тут мне как командиру отделения как раз присвоили звание, и жизнь вошла в нормальное русло.

Однако скоро приказом командира части я был откомандирован на пограничные заставы, с первой по тринадцатую, — то самое счастливое число. Послали меня ремонтировать приборы наблюдения, которые вышли из строя. Я быстро собрал в дорогу свой чемодан с инструментами, радости не было предела — я ехал на границу, на боевую границу с Китаем.

На первую заставу, которая располагалась на равнинной местности, прибыл поздней осенью. Долго я там не задержался. В течение трех дней отремонтировал все бинокли и иные приборы наблюдения, и меня перевезли на следующую заставу. Так я прошел эстафетой по всем заставам, пока не добрался до тринадцатой — высокогорной. Три тысячи семьсот метров над уровнем моря, и еще тысяча шестьсот над ней — вышка, откуда пограничники ведут наблюдение за Китаем. Застава оказалась кавалерийской, никаких средств передвижения, кроме лошадей и собственных ног, здесь не было. Если по ровному месту, то зимой можно было еще бегать на лыжах.

На этой заставе я задержался довольно долго. Ну, во-первых, чтобы отремонтировать ТЗК-90 или БМТ-110 (бинокулярная морская труба) на вышке, туда надо еще подняться. Моя адаптация к высокогорью длилась пару недель, только после этого я мог спокойно, не задыхаясь, подниматься на вышку и ремонтировать приборы. Сам ремонт приборов на вышке занял еще неделю, а потом по неизвестной причине обо мне забыли, и я так и остался служить на этой заставе.

Ходил в дозоры и на лошадях, и на лыжах, и пешком — служба мне очень нравилась. Кормили здесь очень хорошо, а главное, коллектив был сплоченный. Мы все сдружились, и время шло незаметно. Много было всякого за этот период: и охота на архаров, теперь занесенных в Красную книгу, и дозор на соседний стык, где кончается участок нашей заставы и начинается соседний и где должен пройти чабан со стадом на весенние пастбища. И это единственная возможность увидеть живого человека и поговорить с ним, потому что в высокогорье, кроме пограничников, нет ни души. А еще переход китайцев через нашу границу, перегон скота и воровство китайцами овец у наших чабанов.