Клинок, не ведающий страха

Клинок, не ведающий страха

Пыль – вот кто мой настоящий хозяин. Не хан Тагир, чьи кости давно стали частью этого камня. Не безымянный каменщик, что вырубил этот зал в брюхе скалы. Не шаман, что посмертно запечатал вход своим заклятьем. Пыль. Она приходит каждый день, без страха, без гордости, без единой мысли, и ложится на мой клинок слоем толще прежнего. Я – Оджал, клинок, укравший жизни у сотни воинов, а теперь я всего лишь насест для пыли.

Возможно, вам это имя ничего не скажет. В степи кочевники так определяют момент, который назначен человеку заранее – момент его смерти, вписанный в небесную книгу ещё до его первого крика. Дерзкое имя для куска стали, скажете вы. Но я его заслужил. Меня держала рука предводителя, когда двенадцать вражеских знамён падали одно за другим, будто кто-то отсчитывал их жизни вслух, каплю за каплей – и этим кем-то был я.

Теперь я лежу на каменном возвышении посреди зала, в самом сердце этого искусственного кургана, и слушаю, как ветер снаружи перебирает песчинки, точно камешки чёток. Надо мной – свод со звёздными узорами, давно потускневшими от времени. Вокруг – сокровища: кувшины с бирюзой, изъеденные молью халаты, седло, обшитое серебром и самоцветами для коня, который сдох раньше своего всадника. Всё это блестит, когда сюда забредает случайный луч солнца, и всё это никому не нужно, потому что забрать их отсюда живым ещё не удавалось никому.

Думаю, что снаружи, в караван-сараях или обычных селениях, обо мне рассказывают сказки и небылицы. Будто здесь в кургане дежурит Страж, связанный его сводами, благодаря наложенным заклятиям великого еще при жизни шамана – то ли дэв, порождённый последним вздохом хана, то ли и вовсе злой демон-обыр, запертый заодно с сокровищами, – и забирается человеку прямо в голову, чтобы достать оттуда самое страшное и потаённое. Я слушал и не раз схожие байки ранее, когда сопровождал своих хозяев в их путешествиях, странствиях, набегах и войнах. Именно услышанное мной ранее давало мне объяснение ныне, когда очередной глупец умирал в десяти шагах от меня, не успев протянуть руку ко мне, схватить меня, чтобы я мог дать ему своих сил. Списать всё на Стража вполне удобно, да и нет у меня иного объяснения, почему я до сих пор лежу здесь на голом и запыленном камне. Всегда проще думать о себе как о жертве чужого проклятья.

Я помню многих, кто приходил. Расскажу о троих – не потому, что они были лучшими, а потому, что каждый из них был по-своему уверен, что уж он-то не струсит.

Первым был безымянный воин – статный, широкоплечий, с раскосыми тёмными глазами и тёмными волосами. Он уверенно вошёл в зал так, будто зал был ему что-то должен, – грудь колесом, борода в две косы, за спиной шокпар – палица с шипами. Но с каждым его шагом и приближением ко мне лицо воина менялось. Сделав еще шага три, воин остановился, будто налетел на невидимую стену: его дерзкое лицо вдруг сложилось, как мокрая бумага. «Тохтар, погоди… – прошептал он. – Я же не хотел…». Тохтара, явившегося перед воином, как я потом понял, он утопил сам, много зим назад, на обычной горной переправе – даже не в бою, чтобы забрать его долю добычи, типичная людская алчность. И вот теперь этот Тохтар стоял перед ним, мокрый, синий, с илом в бороде, и просто смотрел на воина, который ранее, не знавший страха ни в одной битве, с воплем рухнул на колени и уполз обратно к выходу, оставив в пыли борозду. Он умер от воспоминаний в собственной голове, даже не коснувшись моей рукояти.

Вторым была какая-то ловкая плутовка – тонкая, как хлыст, с руками, которые могли снять кольцо с пальца, не разбудив хозяина. Она вошла тихо, по стеночке, ощупывая камень перед каждым шагом. Я подумал: вот эта поди и доберётся до меня. Она добралась почти до середины зала – а потом она стала вести себя так, будто свод над ней будто стал ниже, стены – ближе. Она вскинула руки над головой, хотя до потолка тут было столько места, что можно было въехать верхом, – и захрипела так, будто её стали муровать заживо, начала царапать ногтями воздух вокруг себя, что-то крича и задыхаясь. Она пятилась, пока не упёрлась спиной в выход, и дальше это был уже панический бег человека, который сам себе вырыл могилу и вдруг это понял. Но ни один камень в этом зале за неё не подвинулся ни на палец. Что с ней стало даже мне неведомо.

Третьим был видимо странствующий мудрец – дервиш. Он пришёл сюда не за золотом, как бывшие до него приключенцы, а за знанием: хотел видимо понять природу Стража и победить его разумом. Он смог подойти ко мне ближе всех, кто был в кургане до этого – я уже почти что видел отблеск стали своего клинка в его мудрых глазах, – а потом он, не дойдя до меня буквально пары шагов, вдруг замер и начал вслух спорить сам с собой. «Меня зовут Руфат ибн Хакими», – говорил он одним голосом. И тут же он отвечал сам себе уже совершенно другим голосом: «Тебя так никак не зовут, лжец. Ты сам себе выдумал какую-то учёность, и всё для того, чтобы не помнить, кем ты являешься на самом деле». Некоторое время он метался между этими двумя противоречащими друг другу голосами и с каждым разом всё труднее и труднее было понять, какой из них – его собственный. В конце концов он ушёл сам, на своих ногах, но его мудрый взгляд, которым он смотрел на мир, когда только вошёл сюда, полностью пропал. Теперь же он смотрел на мир и всё, что его окружало, взглядом человека, для которого уже ничего не было и не могло быть настоящим – взглядом обычного безумца.

Я и продолжал презирать их всех – нет, не за то, что они бежали, поддавшись страху, а за то, что они бежали от несуществующего. Ни один дикий зверь не преследовал их, ни один острый клинок не притрагивался к их коже. Они погибали – или почти что погибали – от каких-то видений, которые сами же себе и нарисовали в своей собственной голове, ведь у страха глаза велики, а я, лежавший здесь в пыли уже не одну весну, честно полагал себя единственным, кто во всём этом большом и тёмном зале, наполненном сокровищами, ещё сохранил хотя бы каплю истинного достоинства. Меч не привык выбирать, кого следует пронзить своим клинком, оттого меч не испугается своей собственной тени. Так я о себе думал всё это время, продолжая чувствовать этот нестерпимый запах пыли. Так я думал о себе очень, очень долго.

…

В тот день, когда явился следующий, я уже не ждал ничего интересного. Я слышал шаги задолго до того, как он вошёл, – шаги неуверенные, шаркающие, с частыми паузами, будто идущий останавливался через каждые три шага, чтобы прислушаться. Не поступь воина. Не крадущийся шаг вора. Не размеренная поступь учёного человека. Шаги калеки или труса – так я решил ещё до того, как увидел лицо.

Он вошёл в проём, и я его разглядел. Молодой, двадцати вёсен, не больше, тощий, как весенний тростник, в халате, столько раз перешитом, что от исходной ткани, наверное, не осталось ни нитки. За плечами – пустой бурдюк и почти пустая сума. На поясе – не сабля, не кинжал даже, а паршивый пастуший нож, каким режут верёвки, а не глотки. Он держал в руке посох и им ощупывал пол перед собой, прежде чем сделать шаг, – так ходят по тонкому льду. Он трясся. Не притворно – по-настоящему, крупной дрожью, которая шла у него от колен и выше, и голос, когда он заговорил сам с собой, дрожал так же:

– Ещё немного, Дауд. Нужно пройти ещё немного, и мы на месте.

Он негромко разговаривал сам с собой, бормоча себе под нос своё собственное имя, будто бы убеждая какого-то другого, трусливого Дауда, испуганно спрятавшегося глубоко внутри этого тощего юношеского тела.

Судя по всему, довольно слабый кандидат, подумалось мне, оттого я приготовился откровенно скучать. Ставки в моих мыслях были связаны не с тем «дойдёт» или «не дойдёт», а скорее уж «на каком шаге» и «от чего именно» он погибнет или убежит из зала. Судя по всему, этот бы не прошёл даже трети пути – настолько уж явно он был перепуган ещё до того, как Страж (я тогда всё ещё честно верил в него) успел бы взяться за дело всерьёз, чтоб скрутить мальчишку в звериный рог.

Но время медленно капало, а тощий юноша также медленно, но всё же шёл вперёд –спотыкаясь, продолжая бормотать, изредка останавливаясь, но продолжая идти. И вот тут я, наконец, заметил некую странность. Обычно к этому моменту любой забредший на огонёк гость кургана уже начинал как-то странно коситься по сторонам – туда, где в темноте принято было появляться первым видениям, насылаемым Стражем, довольно лёгким, даже разминочным, вроде смутных размытых силуэтов и неразборчивого шёпота на ухо. А этот, несмотря на испуганный взгляд, не косился никуда. Он старался всё же смотреть прямо перед собой – точнее, не совсем прямо, а чуть мимо, разглядывая что-то в пустоте над моей рукоятью, – и то и дело юноша подслеповато щурился, будто в зале было темным-темно, хотя сквозь дыру в своде бил вполне ясный дневной свет. Один раз он чуть было не наступил своей тощей ступней в приоткрытый сундук с золотыми монетами – блестящими, отражающими брызги солнечного света так сильно, что глаза бы резало, стоило посмотреть именно на них – и даже не отдёрнулся, когда всё же ступня опустилась на пол рядом с сундуком, мальчишка не заметил сундука и монет вовсе, будто их и не было. По всей видимости дрожал он вовсе не из-за от того, что видели его глаза вокруг себя. Его дрожь была при нём всё это время, с самого начала пути, когда он вошёл в залу кургана, независимо от того, что именно происходило здесь внутри.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.