- -
- 100%
- +
роман без начала
– Че смотрите?.. Не впечатляю?..
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Коробка Пандоры или Arm, aber sexy
– Че смотрите?
Другого начала не было.
Была только «Плюшка», эта странная кольцевая неподалеку от Ку‘Дамма.
Ее достроили недавно. Город у нас здоровенный и это только так говорится, что легкий на подъем. Один из наших мэров вообще говорил про него: бедный, но сексуальный – arm, aber sexy. Так и сказал.
Но дело не в том, что стройки тут и без коронавирусов длятся бесконечно – вон, в самый разгар пандемии открыли кольцевую, а все даже не поверили. И не в том, что моя проектная контора не выиграла того тендера – что странная она – это я не из зависти так говорю. Нет, не в этом дело.
Дело в том, что у кольцевой этой форма восьмерки. Глянь сверху – увидишь красивую, непривычную в градостроительном дизайне Бесконечность. Я называю ее «Плюшкой» или Plunder – смотря, с кем разговариваю. А то Бесконечность, то есть, Unendlichkeit – это ж долго слишком. А местное берлинское наречие любит поприкалываться c легкостью, оставаясь при этом серьезным. И на все находит простое, но хлесткое название.
«Плюшка» совсем близко от работы, там рядом моя станция.
Бесконечность. Мне скоро выходить – сейчас опять ее увижу.
– …Че смотрите?..
Да нет, сейчас я мало что вижу. Не потому, что теперь самый центр и мы под землей – просто глазам не хочется смотреть, и я их то и дело закрываю. Недосыпы-переработки, питание однообразное, все больше разжиженным кофеином. Есть такая стадия усталости – беспомощность. По-моему, у меня сейчас так.
Еще, по-моему, только что сотка потренькивала, а я не взяла опять. Устала бесконечно. Плюшечно. Пасую перед банальными вещами. Не потому, что надоело – нет сил нажать на кнопочку наушника. Не вру.
Смотрю на сотку – молчит, зараза.
– Че смотрите?
Мужской голос говорит по-русски, а я до того устала, что теперь только услышала.
– Я на вас не смотрела, – отвечаю также по-русски.
– Мгм. Эт правильно.
Если «эт правильно», тогда я просто обязана взглянуть, хотя бы ему назло.
Взглянула.
Видимо, лицо надо было сделать попроще.
– Не впечатляю? Блять, ну телка кинула. Че, по мне видно, да?
Решаю, что благоразумнее не отвечать.
– Киданула, сука. Все бабы – суки.
Его глаза яростно жгут меня – волком смотрит. Серым волчищем. Глаза, что ли, серые?
Присматриваюсь: нет. Это я придумала, что серые, потому что они… серые. Но с янтарным блеском. Да, волк. Чертовщина какая-то.
От него несет куревом, сам какой-то взъерошенный. Помят, щетина, едва уловимый перегар – и все-таки не бомж вроде. Молодых русских бомжей я здесь не видела.
Я не морщусь, не пересаживаюсь – и не боюсь ни капельки. Наоборот, нахожу его забавным. Он угрюм, обижен, вот и покусывается. Как будто жалуется, что обидели его. Ну как его, такого, бояться?
– Все суки, – не унимается он. – Думаете, не так? «Так-мне-и-на-а-адо?» По вам видно – думаете.
– Ничего я не думаю, – произношу, откидывая назад голову. – Устала думать. А насчет сук – так это вам видней.
Он вдруг резко всхохатывает, и огонь в его глазах уже больше не яростный – он веселый такой:
– Браво, детка. Страйк.
– Чего это вы со мной фамильярничаете… и тыкаете мне… – даже не спрашиваю его –устало-оглушенно констатирую факт.
– Тыкаю? А это мысль… Чего?
Последний вопрос, заданный с недовольством, что прервали его, направлен не ко мне, а к полной, сильно накрашенной девушке-контролеру прежде, чем та успевает сказать ему:
– Наденьте маску, пожалуйста.
– Нету, – пожимает он плечами. – Забыл.
– Тогда вам придется выйти.
– Три-гэ зато есть. Три-гэ хотите посмотреть? – предлагает он вызывающе, показным жестом тянет руку куда-то в сторону ширинки.
– Нет. Выходите.
«Три-гэ» его она не проверяет.
Сейчас он пошлет ее, к ней подвалит подкрепление – два дюжих мужика, тусующихся тут же, на подхвате. Начнется перепалка, проверка билетов-документов, если они у него, конечно, есть.
С тоской понимаю, что, каков бы ни был исход сих назревающих разборок, мне не удастся покемарить до моей станции. Однако заранее жалко мне становится не себя, а его. Прикрываю глаза до «щелочек» и, пошарив в кармане плаща, молча протягиваю ему запасную маску.
Он спокойно, будто так и надо, напяливает ее, натягивает на свой прямой профиль, сопровождает это действие легким кивком в мою сторону и даже бормочет: «Мерси».
Контролер ошеломлена, и, не вспомнив про 3G, идет своей дорогой.
После ее ухода он укоризненно, но уже совсем не грубо спрашивает меня:
– Че сразу не напомнила про маску?
Я удивляюсь не запанибратскости вопроса и не этому мерзкому тыканью опять, а тому, что и сама не заметила, что он без маски. В ответ только пожимаю плечами.
– Испугалась?
– Да ну. Не стали ж вы б потом в меня шмалять, как тот выродок – в кассира на заправке.
– Кто ж меня знает.
Его глаза теперь сверкают странно и… весело. В глуховатом голосе, не высоком и не низком, есть хрипотца, но совсем больше нет никаких ноток наезда. А мне, пожалуй, хватит.
– Ох, ну ладно, – поднимаюсь с места, потому что мне, вроде как, выходить.
На самом деле мне ехать еще три станции, но что-то больно уж события быстро развиваются. Не всегда это хорошо, когда ты с кем-то на одной волне. Слово за слово… Глядишь, подхватит тебя эта волна и понесет – а тебе надо?..
И вообще, ситуация начинает напоминать мне школьные годы, когда группа парней докапывалась до меня в автобусе. Тогда я их не боялась, потому что мне было выходить раньше них. Они приставали от нечего делать и вместе бы со мной не вышли – мы тогда жили в Аренсфельде, автобус ходил раз в сто лет. Но телефон вымогали до упора. Номер телефона.
А теперь я даже не знаю, на что это похоже. Знаю, что всю эту неделю работала, как заведенная, недосыпала и теперь нахожусь под неким нездоровым кайфом. Вернее, меня пошатывает от слабости и вышеупомянутого злоупотребления кофеином. Поэтому, наверно, реагирую так на этого… взъерошенного.
Реагирую? Да. Я отвела глаза от его глаз, пытаюсь устремиться к каким-нибудь другим мыслям, только бы его взгляды – тот, волчий, и тот, свежий, веселый, дерзкий… красивый – говорю себе внезапно – не горели так больше, не жгли.
Он срывается с места, идет за мной:
– Ладно, так и быть.
А меня сшибает с ног то, что он тоже встал, увязался за мной. Потому что не бомж, не маньяк, не отморозок – я же вижу. Просто очень сильно достали его, вот и он решил подоставать меня.
– Что – так и быть? – спрашиваю резко, глядя на него в упор, отбросив спокойную, стабильную индифферентность.
– Я согласен. Пошли.
У него в глазах не осталось и тени иронии.
Так, кажется, это взгляд номер три. Такого я у него еще не видела. Кажется, обычно под таким взглядом – красноречивым, настойчивым, будоражащим, «уламываются» все те, кого он только что наградил столь собирательным эпитетом. И я даже не пытаюсь разобраться в том, на что конкретно он сейчас согласен.
Просто волна, паразитка, неожиданно оказалась цунами. А как реагировать на цунами? Правильно – ругаться, молиться, пытаться драпать – кому что ближе. Или не делать ничего.
Поэтому я даже не отвечаю – любая реакция на его поползновения смешна. Стою, смотрю в открывшиеся двери, в которые он порывается выйти. В которые не собираюсь выходить сама.
Он останавливается в коротком замешательстве, бросает мне взгляд, потом еле заметно кивает, мол, все понятно. И устраивается напротив – сканировать меня. Ждать.
Мы стоим наискосы друг от друга, я не смотрю на него. Смотрю в сотку. Полагаю, в этот момент он, не стесняясь, раздевает меня глазами. Какие-то внутренние голоса – воспитания, приличия, благоразумия, наконец, что-то спокойно мне говорят. Чтобы задобрить их, я смотрю в сторону, чувствуя на себе его взгляд. Мне не хочется ничего ему говорить, потому что болтовня «на одной волне» после двух-трех фраз перешла в это.
«Я просто выйду, где мне надо, и черта с два он мне что-либо предъявит. Просто пойду на работу, а он пусть ждет следующего поезда» – эти мысли кружатся в голове, как если бы я думала о знакомом человеке, с которым меня что-то связывает.
Я вдруг смотрю на него – почему это ему можно на меня пялиться, а мне на него – нет?
В меру высокий, по крайней мере, гораздо выше меня. Худощавый – хотя, возможно, только кажется таким из-за резковатой формы лица, «мужественного подбородка», скул, немного впалых щек. Круги под глазами, которые сейчас камуфлируются сверканием этих самых глаз. Взъерошенный, да. Хотя теперь мне кажется, что это он просто волосы так носит – укладка «стильная небрежность». Щетина. Джинсы, кеды, толстовка, кожаная куртка поверх. Руки в карманах. Глаза эти… серые. Блин, с янтарным бликом, то есть.
«Гад такой, все сжал».
Это я мысленно ругаю его за то, что во мне все сжалось, когда принялась его разглядывать. Каким-то образом его вид и взгляд номер три придвинули нас друг к другу, сделали ближе.
Конечная. Моя.
Иду уверенным шагом, надвигаюсь на него – иначе мне не выйти. Даю понять, что мне плевать – я не пойду в другие двери. Я не боюсь его. О, нет, щекочет, гладит меня что-то. Не боюсь.
Я не смотрю ему в глаза, но чувствую, как он теперь смотрит – не удивленно, но пристально. Будто настаивает, чтобы только из-за него не выходила, где мне не надо. Затем спохватывается, осознавая, что конечная.
– Так ты и правда здесь выходишь? – вновь «будит» меня его голос.
Сказать бы «прощайте, не поминайте лихом», но ведь его это только подстегнет.
Я только покачиваю слегка головой – не смотреть в глаза – и выхожу.
Пусть отвалит. Если станет преследовать, это ж будет смешно и… тупо как-то. Краем глаза вижу, что он тоже вышел и вроде как секунду медлит, соображая, идти ему за мной или в переход, на ту сторону – и обратно. Нет, он не ненормальный. Он нормальный, даже очень. Он протрезвел, и он вменяем и… значит, мне пора.
Тут снова звонит сотка, как будто что-то тихонько в мозг мне барабанит. Предупреждает, чтоб не баловалась. Я роняю ее, вздрогнув от неожиданности, а он делает какой-то невероятный скачок вперед, ловит сотовый и подает его мне, прежде чем я успеваю его разгрохать об асфальт.
Да он не только протрезвел, он даже… ловок, сволочь, думаю я. И чувствую, что только что мою руку слегка царапнули его пальцы. Как будто разбудил меня, торкнул легонечко.
Надо бежать. Спасаться надо бегством – фигня, что несолидно. Не надо, определенно не надо делать так, как делаю сейчас я: безэмоционально, но долго и не мигая гляжу ему в глаза, медленно стягиваю маску и говорю, когда ему уже видно мои губы:
– Спасибо.
– Пожалуйста.
Он от своей маски давно избавился. Не нервничает – не вижу в нем ни капли элементарной взволнованности. Как странно, я ведь тоже не боюсь. Вообще, в принятии решений никогда не руководствовалась чувством страха. Как и теперь. Совпали мы с ним в этом, значит.
Позднее я, может, вспомню, как не увидела сегодня Бесконечности, ведь ломанула не в контору.
Он тоже прет, не глядя налево-направо. Он не берет моей руки, поскольку здесь ему, похоже, все незнакомо, и он не знает, куда вести меня. А и не надо – я сама куда хочешь заведу. Да, тут недалеко.
Только вчера здесь на объекте были. Деловой и коммерческий комплекс, каких немало пустует в Берлине. Его преобразовывают под жилой, убрали окна, двери, все внутреннее выдрали. Оставили «коробку». Затем – корона, с тех пор все двигалось черепашьим шагом, верней, не двигалось совсем. А теперь кинули сюда нас. Вчера я удивилась, что можно беспрепятственно попасть в коробку, вернее, удивилась бы, если б еще умела удивляться.
Зато сейчас я встрепенулась, ожила и удивляюсь всему вокруг, кроме себя самой. Будто впервые вижу стены с начинкой из проводки и торчащей арматуры, полы в дождевых лужах, насобиравшихся через зияющие дыры окон…
Вот бы посмотреть на себя со стороны – как я бегу наверх по голой бетонной лестнице, оставляю за собой первый этаж, второй, третий. Будто проламываю дорогу. Должно быть, меня подхлестывает жар внутри. Горячее всего между ног, вот и бегут они быстрее.
Внезапно взгляд мой падает на него – он не растерян, он не передумал. Не выказывает робости, скорее – да, вот она: сейчас по его лицу скользнуло светом лампочки легчайшее подобие усмешки. Еще поярче б «свет», еще отчетливей усмешка, тогда озвучка для нее была бы такой:
«Так вот ты, значит, какая… А как ломалась…»
Но ведь он не это думает. Там, в том подобии улыбки легкое – вот клянусь – восхищение моей – чем, смелостью, авантюрностью? – и уверенное возбуждение, согласное со всем происходящим.
Какая простая штука – желание. Какая сложная. Как искажает все – как выправляет, наоборот.
Четвертый, кажется – и… высоко-не видно, и… восток… где восток?.. Вон, слева Метрополь – да, тут восток, с этой стороны не заливало, полы сухие и… пришли. Когда мы поднялись туда, мое тело выбрало ту сторону.
Я не согласия его спрашивала, когда взглянула вопросительно на него, не подтверждения, что он по-прежнему «в деле». Сама не знаю. Только ответом его глаз на вопрос, который не задавала, было: «Да, годится. Да, я раздел тебя глазами еще в метро. Такая привычка, хоть рассчитывать мне при этом обычно не на что. А раз теперь есть на что, то – да. Ведь я сказал еще в вагоне, что согласен. Я не шутил. И повторяться я не буду».
С чего начнет? Как это будет? Что, если не смогу?
Вопросы, способные поколебать любую решимость, если только она не исходит от какой-нибудь закоренелой нимфоманки, коей до сегодняшнего дня не являлась. Вопросы, которыми не думаю задаваться сама.
Он наклоняет голову вперед, смотрит исподлобья – да это жар. Плотоядно смотрит, хищно, дерзко.
«Да брось» – могла бы я сказать самой себе. «А ты тогда какая?»
Быть может, это взгляд номер четыре, он же «улет мозгов у объекта его рассматриваний». «Не жди ничего хорошего» – «Да мне и не надо».
Он ближе, чем когда-либо с момента нашего не-знакомства, и сильнее, глубже проникает ко мне в ноздри его запах. Вбираю каждый из оттенков и всю композицию, даю запаху просочиться в себя. Будь я вменяема и способна на рассуждения, решила бы, что это все запах его, как если бы вместо «тонны никотина» он вкатил тонну косяков, а меня попросту запахом их одурманил. Как бы там ни было, приближение его и его запах мне нравятся настолько, что я не жду уже, «с чего начнет», станет ли целовать, полезет ли под блузку или сразу между ног – делаю первый шаг: трогаю его за руку.
Взгляд подъехал ко мне вплотную, теперь он – изображение всего, что я только способна воспринимать. Запах пропитал меня, я будто и не чувствую ничего больше. В его действиях нет поэтапности, они вливаются одно в другое. Не уследить за ними – можно лишь предчувствовать или же просто осознавать их, когда они уже случились, замечать вспышку за вспышкой.
Его рука какое-то время не выпускает моей, затем лезет в блузку – тепло как… приятно моей груди от того, что он держит ее своих ладонях. Вернее, только в левой – правая лезет вниз. Левая же скользит от одной груди к другой, и ни одна из них не успевает замерзнуть или соскучиться.
«Он – левша».
Сейчас мне все в нем нравится, от всего вставляет, а значит, нравится и это.
Его правая залезла ко мне под плащ и словно нащупала ту веревочку, за которую нужно дергать, чтобы свалилось все. Он дергает, и все сваливается – скользят по ногам трусики с колготками, долезают до края сапог, там и останавливаются. Сваливаются остатки самоконтроля, сдержанности и элементарной осторожности, как если бы они вообще все это время во мне были. И сваливается с плеч какой-то груз. Становится легко, порывисто.
Я легкая, как перышко и буйная, как ветер, который носит это перышко – я не боюсь стихии, потому что сама – стихия. Поэтому, почувствовав в себе его руку, я не вздрагиваю, а делаю движение навстречу. Не успеваю сообразить, что надо бы расстегнуть его ширинку – не надо, он расстегивает сам. Притягивает к себе мои бедра. От его рук у меня на оголенной попе тепло и приятно.
Он приподнимает меня и входит в меня стоя. Лишь чувствуя его в себе, понимаю, что хотела этого. Насколько хотела. Я ведь позабыла, как это. Но думаю я теперь не это. Я в эпицентре бури, и я сама – эта буря. Только что я дотрагивалась до него, разглядывала, думала о нем, теперь – не то. Мне не до этого. Он где-то там, во мне, попал в мою стихию, лавирует умело, находя себе пути в бешено-жарких воздушных потоках. Такими не бывают они у ветра, но такие они у меня.
Я не забочусь о нем – он и так не пропадет. Я получаю кайф от скольжения его горячего члена во мне. Я не смотрела, какой он у него, но чувствую сейчас: такой, как надо. И орудует он им, как надо. Как надо мне. Вообще, сдается мне, он – это то, что мне оказалось нужно в беспросветной серости, в воспаленности тлеющего переутомления и атрофии духа, мозга, чувств. Я не задумываюсь над тем, что, может быть, и я как раз случайно подвернулась ему под руку. Что и он, может быть, был атрофирован… травмирован… что-нибудь еще. Мне не до этого.
Да, давай еще, стону себе – не ему, хоть он сейчас наверно и подумал, что ему. Давай, отдайся, получай заряд его у тебя между ног. Как будто сейчас, в этом жарком переплетении ваших тел есть только ты. Как будто он вернул тебе себя саму – не взял. Игнорь его напоминания о себе – взгляд «в отрыве», глядящий прямо в тебя, жадный рот, который снова вспомнил о тебе и хватает тебя за шею, затем спускается вниз по коже, находит под раскрытой кофтой пуговицы блузки, чтобы расправиться с ними, оттянуть лифчик, обеспечить горячим губам и языку доступ к твоим сиськам – и насладиться ими с глухим ворчанием.
Не получается игнорить это – слишком уж он «заметен». Не просто мужик-бесплатное приложение к члену, который мне захотелось почувствовать в себе. Он, кажется, бормочет мне что-то. Не знаю, пошлое что или глупое – слова его заглушаются моими стонами. Слишком хорош он. Слишком хорош. Слишком сильно его мне надо.
Он, видно, прекрасно это понимает – на губах его играет легкая усмешка, будто его забавит происходящее. Не руки его, тискающие мою задницу, не губы, играющиеся с грудями, не член, приподнимающий меня вверх каждым движением, а усмешка эта заставляет меня подумать:
«Использует – пусть. Пусть пользует. Ведь и я его пользую. Обругает потом еще. Потом, когда получит. Или даже в процессе? Да вроде нет, не ругает – спугнуть боится. Вон движения какие уверенные, привычные, спокойные почти. Вроде постоянно телок в поезде снимает, и я у него – сегодняшняя. Нет, не сейчас – потом обругает. Насмешливо, едко, гадко. Будто картонку, гад, к груди приколет, к моей груди, которую лижет сейчас так яростно и жадно, всасывает с наслаждением. Такую картонку: «Я – шлюха». Пусть колет. Картонки эти, слова все – это всего лишь картонки и слова, и ничего они не говорят о сути вещей».
В этот момент губы его растягиваются шире, слегка оскаливают зубы. Он как раз совершает во мне свой очередной толчок и вместе с ним подается вперед к моему лицу и будто наскоком, набегом касается губами моих губ.
Страйк.
Ведь так он говорил? Попробовал меня – и дал себя попробовать. Плевать, что все оттенки его запахов узнаваемы и в этом вкусе – сейчас он свежий и приятный.
После того, как он завладел мной, устроился во мне и делает что хочет, после усмешек его это касание губ – как срыв новой завесы. Последней завесы, может быть. Так он воюет с бурей, так подчиняет ее – меня – себе? Ну уж нет.
Однако вместо того, чтобы оттолкнуть его, показать мое несогласие, я почему-то сильнее сжимаю между ног его член – а ему нравится.
Или просто настолько понравился вкус моих губ? От мимолетного, насмешливого прикосновения к ним лицо его озаряется, легонько расширяются глаза, будто – «а-а, вот оно где было» – нашел он что-то или что-то понял. И он лезет уже опять, но лезет основательно, хватает губами мой рот, который не собиралась ему подставлять. На лице его улыбка. Теперь она мне не мешает.
Теперь, когда он жадно всасывается в мой рот, вырываться смешно и… неохота, потому что поцелуи эти дикие заражают.
– М-мда-а-а, детка-а… – похрипывает он мне посреди них и больше не смеется – слишком серьезный трах у нас теперь пошел.
Кажется, он чувствует это и внутри меня – там все пульсирует. Сейчас я не ждала и не готовилась, как бывало когда-то. Я не старалась наблюдать и контролировать бурю, не предвкушала и не торопила ее исхода. Я просто бесновалась, как и он – во мне, я отдавалась, не отдавая. И теперь, когда раскатом грома приходит оргазм, меня разносит. Сама ли я так решила? Или это он, этот – там, во мне довел меня до такого, принес мне этот мощный разряд, стал повелителем грозы? Не успеваю разобраться.
– О-о.… – откидываюсь назад, заметив только, что он наблюдает, как я кончаю на нем. Меня колотит, мое чрево то бросается на него, то скользит вверх. Подрагивая, я затихаю, но он… нет. Бес.
Да этот бес, он продолжает делать меня. Он не дает опомниться и засомневаться. Пора бы «хватит», сейчас мне, чего доброго, станет больно, да и вообще, кто он такой… кто я такая… я ж не такая… и не со мной все это… Но он делает. Он все делает и делает.
Он снова возбуждает меня. Я опять хочу его – или не переставала хотеть? Скольжения члена во мне, было замедлившиеся, ускоряются. Там все растянуто и я, возможно, подустала, но боли пока нет. Наоборот – я влажная, раскрытая для него, а он резвеет на глазах.
«Не тяжело ему?..»
Нет, он все держит меня на себе и входит в мою плоть, при этом не выказывает признаков нетерпения, а ускорять чего-то там даже не думает.
«Да!» – думаю я, зажмурившись.
Говорить ему «да» косячно – и так опозорилась по полной, куда уж хуже. Хотя мне все равно. Чем больше есть, тем больше хочется – такое правило в сексе. Так и сейчас. Я хочу опять. Я хочу еще. И я хочу больше.
Мне наплевать на то, что я безудержно трахаюсь с незнакомцем-маргиналом в коробке-недостройке. Он, этот незнакомец, сходу понял, что мне нужно и раз он дает мне это, то и я ему даю – кончаю, как пулемет.
Вот так:
– А-а!!! – снова запрокидываю назад голову, а он уже не наблюдает – вжал нос у меня между сисек и что-то им мычит.
Я хочу кричать. Хочу выкрикивать, как мне хорошо, кричать об этом громко и долго, но приструняю себя. Хватит уже. Теперь реально хватит.
Хватит мне – но не ему? Чего это он опять затеял? Устал, как видно. Ха, ищет, куда б меня теперь притулить.
Инстинктивно обхватываю его покрепче ногами, держусь сама, без его рук под моей попой. Угадываю, потому что он, не выходя из меня, скидывает куртку – ну надо же – подбрасывает под меня и располагает меня на штабеле из бетонных плит. Срывает с меня повисшие на щиколотках сапоги, колготки, трусики – да ну-на…
Да ты чокнутый… – или чокнулась я? Никакая от похоти, растраханная до того, что… еще хочу? Еще его хочу? Иначе какого хера я раздвигаю ноги перед ним – теперь могу пошире –, показываю ему все и почти уже привычным движением принимаю его хер? Зачем хватаю его за задницу, заталкиваю поглубже – он беленеет и чуть ли не рычит, глазищи будто угрожают мне: «ах, ты, сучка похотливая, держись».
Я закрываю глаза, подставляясь ему. Принимаю в себя, распахнутую, удары его члена, и меня трансформируют ощущения бесконечности, бестормозовости, бешеного отрыва. Я хочу сильнее, безжалостней, бездумнее. Мне наплевать, кто там, что там сейчас во мне – мне этого мало. Теперь я гоню, иду по нарастающей. Теперь мой интервал короче, я скоро буду.
Держу глаза закрытыми и почти вижу себя со стороны. Я чувствую, как в разодранной блузке перед его носом скачут мои сиськи – это он выпростал их из бюстгальтера. Не удивляюсь, когда чувствую на них его яростные поцелуи. Когда он снова целует меня взасос, я даже не отвечаю, а просто подставляюсь – гроза пошла на самотек, гроза на грозу, стенка на стенку…
Я думала, что «встречу» себя, что этот-то уж, третий не прозеваю. Ошибалась. Он сминает меня – и вместе с ним мне больно в распухшем чреве, но я пока не позволяю этой боли поглотить меня. Я отдаюсь его ударам и кончаю. На этот раз не в силах подавить рыдающих стонов, встрясок, всхлипываний, я под конец открываю глаза, вижу его маячащее надо мной лицо, прижавшееся к моей голой коленке.
Он ездит во мне, ускорившись. Прежде чем ко мне с бахом успевает вернуться сознание, потерянное мной, когда коснулась его руки, прежде чем включается голос разума: «Он сейчас кончит… не предохранялись… целовались… ты первый раз его видишь… ВИЧ… венерические болезни… вирусы… другие болезни… ворох болезней…» – он с глухим стоном вырывает из меня член.