- -
- 100%
- +
– А ты сегодня чего такая игривая?– переключается она, наконец, на меня.
Так, теплее, теплее, но…
– Вкусно просто, – поясняю коротко, завершая двойным чоколато, которое погружает язык и гортань в горько-сладкое, долбящее охлаждение.
Да. Именно этого мне хотелось.
И я дарю Рози блаженную улыбку, о многом говорящую и ни о чем не рассказывающую.
***
Глоссарик
Трептов – район Берлина
Космос – Kosmosviertel, жилой квартал «Космос» в районе Трептов, известный своей критической социальной обстановкой
ДольчеФреддо – по-итальянски «сладкое холодное»
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Haribo macht Kinder froh или Фантомы мишек
Прошла первая неделя из предстоящих двух-четырех, но трясти меня так больше и не начинало – я либо бесстрашная, либо до ужаса безответственная.
Сильно отвлекала работа – через день да каждый день – на объект.
Правда, снится всякая чертовщина: как я блуждаю где-то. Я то в каких-то подсобных коридорах, то в бетонных джунглях города, то в подземном тоннеле. Не паникую, не бегу, не зову на помощь – просто иду вперед. Не осознала, что заблудилась, но вот-вот наступит момент, я осознаю и нужно будет что-то делать. Я в шаге от осознания, поэтому не нервничаю – и бездействую.
Убеждаю себя, что сны эти – «нервы», заглушаемые наяву, и никакого отношения к моему реальному состоянию здоровья не имеющие.
Дело в том, что наяву я совсем не такая. В стойпроектировании я не потому, что люблю дизайн или креатив – мне нравится проводить проекты и доводить их до конца. Мне нравится, когда все готово, работает и эксплуатируется в соответствии с его назначением.
А сны эти – они дебильные совсем, потому что в них я блуждаю без цели. На кой ляд идти, куда собиралась прийти – непонятно… Не понимаю и, что заблудилась – кажется, мне все равно. Нет, все совсем не как в реальной жизни, где цель я вижу, способы для достижения ее знаю, планы составлены, а сроки тоже постоянно у меня перед глазами. А во сне, получается, цель появляется, вернее, появится – не появилась даже еще, – как только я вникну, что потерялась и что скитания доселе, по сути, были бесцельны.
Нет-нет, возвращаюсь мысленно и к «взъерошенному». Неспроста я на корню обрубила его попытку познакомиться: не хотелось развенчивать таинственного ореола, которым его овеяли сумбурные обстоятельства нашей встречи. Не то, не дай Бог, узнаю, что мой взъерошенный незнакомец, столь спонтанно подаривший мне три оргазма подряд, на самом деле обычный неуравновешенный и, может, даже наркоман, коих здесь толпы, что он который месяц задолжал за квартиру, бухает под мостами, пинает урны с мусором, бьет стекла и состоит на учете в ведомстве по трудоустройству, хоть толку от этого и нет.
Итак, мысленные «возвращения» к нему я старательно приравниваю к своим дебильным снам и учусь считать их такими же нереальными. Положительную перемену в себе, если таковая случилась, себе же ставлю в заслугу. Последнее время было трудновато, но я справилась – справлюсь и теперь.
Хоть ночью мне и не приснилась ни одна из тех депрессивных глупостей, что снятся обычно, спалось мне, видимо, неважно. Или просто мало – не слышу первого будильника, луплю по второму, а третий попросту звонит себе, а я все слушаю. И сплю.
Мне снится стройка, долговязый желтый кран. Кран важно опускает бетонное перекрытие и бережно стыкует канты с кантами, а углы – с углами. Кран исправно сигналит, но что-то идет не так, и безобидное дежурное пиканье по нарастающей переходит в нещадный рев ста двадцати семи децибелов. На чем и просыпаюсь, лупая режущими глазами на кран, то есть, на будильник. Будильник укоризненно смотрит на меня: проспала, мол.
Усиленно стараюсь не думать, что сюжет моего сна обусловлен моим выбором профессии.
Нет, сон в легкую мог случиться и из-за того, что вчера я все-таки опять пошла на поводу у этого маленького паразита. Брат, сидя рядом со мной на переднем, принялся рассказывать, что они построили сегодня стоэтажку, но потом их развалили. Пилить с Космоса к отцу в Веддинг порядочно, и ерунды этой я наслушалась вдоволь. Ругала, чтоб свет в пробке постоянно не включал. Так и доехали. Что ж, зато время с братом провела, час целый.
Где-то в доме слышны детские голоса – это соседи собирают своих в школу. Или садик. Не знаю – игнорю возраст их отпрысков, как и тот факт, что они у них вообще есть.
И это смехотворно, я ведь живу в Панкове или, как говорят здесь, Панко. А Панков – это не только Ост-Берлин, озера, зелень и ново-хипповые районы, застраиваемые и заселяемые.
Меня на самом деле давно пора спросить, почему я все еще здесь живу. В Панкове обитают толпы молодых семей с детьми, нигде во всем Берлине столько нет. Чего греха таить, я… мы недаром некогда сюда переместились. Мечтали стать одной из таких семей и чуть было не стали. Но об этом позже.
Уши мои успокоились, глаза тоже. Не в пример вчерашнему дубаку сегодня солнечно и мило. Не знаешь, надолго ли это, да и надо скорее ехать на работу, чтобы не вляпаться ни во что в пути… в плане погоды, оговариваюсь самой себе.
Поглядываю на коробочку из аптеки, сулящую уверенность в том, «плюс» я или «минус», даю сама себе по рукам – рано, рано, и вместо этого в порыве неизвестно отчего проснувшихся чувств – сознательности и ответственности – делаю экспресс-тест на ковид.
С тех пор, как живу одна, по утрам на мне ответственность исключительно за то, чтобы вовремя сесть на метро.
Звонит мама:
– Катюш, ты завтракала?
– Мам Лиль, не смеши.
Мне тридцать «минус», завтракать одной – тоска, за фигурой следить – никогда не лишнее, но от мамы отвязаться – дело нелегкое.
– В офисе позавтракаю, – не вру я, а у самой перед глазами ярко-малиновый в белый горошек термо-кофейник Рози, а на стене – плакат: «Kaffee ist kein Ersatz für ein warmes Essen. Кофе не заменит горячий обед».
– Тебе ж сегодня на встречу с архитектором. Он, кстати, молодой?..
– Молодой. Средне.
– Женат?
– Ма-ма…
Какая ты у меня заботливая и милая. Как я тебя люблю.
– Когда у вас Corona-Schule, это напрягает, – «кусаю», тем не менее, маму – у нее дистанционная корона-школа. Вряд ли она обидится. – И как ты все запоминаешь, у тебя же своего полно.
Напоминания себе ставит. А ее заботливые напоминания согревают меня.
– Опыт не пропьешь, – невозмутимо поясняет мама.
Демонстративно громыхаю на кухне керамикой, вымытой и высохшей давненько, дней этак пять тому назад, чищу «хвосты» у неразобранной посудомойки, сопровождая эту липу халтурными комментами про элементы моей мнимой утренней трапезы.
Хоть мама обо всем догадывается, мы квиты – благодаря заломленной перед ней комедии я безнадежно опоздала на работу. Как хорошо, что архитектор – не жаворонок по натуре.
Затем мама прерывает мои горестные мысли, восклицая, что, пока мы тут болтали, ей пришло двадцать восемь (обалдеть, правда) сообщений от учеников. Ей больше некогда «кормить» меня – с этими словами она бросает голодного ребенка на произвол судьбы.
Люблю я свою маму, думаю совершенно искренне. В этот момент пуш-сервис оповещает меня о том, что сегодня в Берлине метро не ходит из-за забастовки.
Из-за этого и убедившись насчет «одной полоски» на ковид-тесте, криво усмехаюсь и, зажав в кулаке ключи от машины, отправляюсь не на свою станцию «Винеташтрассе», а через три квартала – в подземный гараж.
***
Не зря мне снился кран. Не зря он мне ревел.
Когда сажусь за руль своего «мини купера», машинешка начинает подозрительно кашлять, советовать проверить масло, пенять, что, якобы, просрочен техосмотр. К слову: «машинешка» – это значит маленькая, но стильная и недешевая, особенно когда дело доходит до ремонта и запчастей.
Затем эта злыдня замечает, что я не думаю вестись на ее заскоки, и посылает меня в резко-ультимативной форме: вместо кашля от нее теперь слышно пренеприятное цыканье – и больше ничего.
Аккумулятор, итит его налево. Знаю точно, что так сказал бы папа – жаль, его сейчас нет рядом. Зато рядом вчера был… ах, говнюк мелкий. Сынуля его. Брательник мой.
хей – наезжаю.
Он: хей сис я в школе
Я: твои проблемы
Он: чт сл?
Я: акку в машине кирдык
Он: сорянсорянсрн не обж
Я: не обижаюсь но при случае припомню
А потому что сказано ему было, чтоб свет без надобности не включал. А он даже оставил его включенным.
Хотя как я ему припомню? Да и на фиг надо…
И что теперь? Вообще никого. Ну дайте ж прикурить. Не может быть, чтобы вы все были на работах – меня же, вон, здесь поймали…
Воняет бензином, одиночеством и в край запоротой встречей с архитектором. Становится вдруг невыносимо холодно и тухло. Совсем как… да. Соображаю, что везет мне на бетонные пространства – или я сама их ищу.
Сейчас неплохо было б появиться какому-нибудь принцу, только, желательно, не на коне, а на чем-нибудь четырехколесном. А то пока отсюда на Ку‘Дамм доскачешь. Хотя – мечу взгляды к себе на наручные, от них – на стену, к «бегущим» неоновым часам – давай хоть на коне, хоть на чем угодно, лишь бы это «что угодно» шло вперед, а не назад. А в остальном договоримся.
– Hallo Kati! Привет, Кати.
Да ну. Неужто принц…
Тут мне бы вздрогнуть да замереть с искусственной улыбкой на лице, но я и не думаю. А потому что голос я узнала и даже оборачиваться не надо. Не принц это никакой, а… Micha… Миха.
А перед Михой я не вздрагиваю и не замираю. Давно уж, месяцев, так, с десять. И ровно столько же времени не находила в себе ни желания, ни физической возможности ему улыбаться. Сегодня тоже не планировала.
– Привет, Мих.
И все-таки сегодня все несколько иначе. Я, например, не начинаю судорожно теребить безымянный палец, боясь, что там – косяк, все еще кольцо его. А потому что кольца там нет уже давно.
– Заглохла?
– Не заводилась.
– Акку?
– Мгм.
Он думает, я за эти десять месяцев автомеханика экстерном сделала?..
Я все же признательна ему, что он не лезет с ходу напоминать мне о своем прощальном напутствии – чтоб долго не держала ее, некогда нашу с ним общую, оставленную мне без скандала. Годик поездила – толкни кому-нибудь. Он сам всегда так делает. Может, он сейчас думает, что мне не на что брать новую. Надеюсь, по мне этого не скажешь.
А вообще, хоть причина нашего развода была классической и душераздирающей, сам процесс таковым не был. Иной совместный бизнес распадается с куда большим обилием слез и нервов.
– Тебе на работу?
– Да, – отвечаю ему как можно равнодушнее.
– Подкинуть?
Признаться, этот вариант я отмела в самом начале, как нечто, находящееся вне зоны доступа. Как если б не досталось путевки куда-нибудь, и ни к чему тогда интересоваться, какая там погода.
К тому же он это, наверное, из вежливости, которой мне уж точно не надо. Или я произвожу-таки впечатление, что у меня нет денег на такси?
Но нет. Миха смотрит спокойно и открыто, как будто виделись мы с ним последний раз вчера вечером и вообще, уговорились ездить на пару, неделю на его машине, неделю – на моей.
Я быстро переопределяюсь, не ощущая уколов гордости, и через минуту уже сижу с ним рядом в его Лексусе. Сидеть тут неудобно, а в «кнопке настроек», как поясняет мне Миха не без некоторого замешательства, я не запрограммирована. Приходится отодвинуть переднее сиденье вручную.
Припоминаю, что… да… Линда – так ее, по-моему, звали? – ниже меня ростом.
Еще ей, судя по всему, нравится ездить полулежа – спинку сиденья мне – также вручную – приходится поднять.
– Линде… – о, да, правильно… – …теперь неудобно в машине, как бы она ни устроилась, – поясняет Миха, как мне кажется, безэмоционально.
– Я потом переставлю, – киваю в ответ.
– Не переживай, – успокаивает он.
А я и не переживаю. Прошли все переживания, а те, что занимают меня сейчас, далеки от его жизни, а потому ему интересны не будут.
– Она редко теперь со мной ездит. Говорит, ей у нее в машине удобнее.
Резковатой зубной болью, как от чего-то чрезмерно кисло-сладкого, раздражает эта ненужная подробность, о которой я его не спрашивала. Вообще-то, я всегда стараюсь не давать мимолетным эмоциям повлиять на собственное отношение к людям, хотя, видит Бог, в случае Линды имею на это право. Вернее, имела, да перетерла все.
Сейчас объективность – это сложно и за это я злюсь на себя и на Миху. Какого хрена мне обо всем этом рассказывать? Какого строить из себя примерного мужа – мне не один хрен? Я ведь не развешиваю перед ним свое бельишко. Там и развешивать-то нечего… было. До недавних пор.
От внезапного ли воспоминания, от укуса ли совести – а вдруг все-таки ковид подцепила, а у него, вон, Линда на сносях – закашливаюсь и машинально лезу к нему в бардачок. Не думаю – просто лезу. У меня в машине там лежат леденцы от кашля – у Михи… мармеладки. Противно-жесткие такие, классические жевательные мишки от Харибо.
Haribo macht Kinder froh
Und Erwachsene ebenso
Радость для детей. И для взрослых – радость.
Он всегда их любил, потому что… зануда. Нечаянно дотрагиваюсь до пакета и непроизвольно отдергиваю руку, как от ядовитой змеи. Нет, что бы там ни говорили – как неприятно вторжение в чужое личное пространство… От этого аж судорогой сводит.
Ну все, пошло-поехало, думаю уныло, заметив за окном обгоняющую нас электричку с Панков-Хайнерсдорфа. Тоска-а-а зеленая…
Не хочу, но вспоминаю: дело было в декабре, вернулась из «Полими» – «Политэкнико» в Милане… Мартин, начальник, уговорил – дуй, мол, получай второе высшее, у него там знакомый – ментором на факультете. А я незадолго до возвращения смеялась только: теперь, мол, сделаешь меня начальником стройки.
Берлин-Шёнефельд еще работал – прилетела недельки за две, кажись, до Рождества… за считанные дни до моего дня рожденья и считанные месяцы до пандемии, которая бушевала уже вовсю в Китае.
В Милан ездила надолго: два года «лауреи спечиалистики», то бишь, магистратуры. Правда, как специалисту – поблажка: полгода заочкой – дома с Михой плюс его вылазка на секондмент в УниКредито Итальяно. Плюс короткие «побывки».
Но вот, защитившись, я свернула все, вернулась насовсем… Итальянцы, как чувствовали, что им предстоит – переназначили мне защиту на декабрь вместо марта. Я рада была до безумия: возвращалась ведь пораньше, да не еще одна…
Да, я не только раньше защитилась – я и прибыла раньше. Мальпенса – Шёнефельд-прямой, меньше двух часов лету… быстрее, чем на ICE из Берлина в Гамбург, а если бюджетным, и дешевле тоже… Так радовалась: я – без пяти минут «мастер оф менеджмент энджниринг» такого престижного техно-ВУЗа, как Полими. Но это было даже не главное…
Чего ждать пять минут – пора домой. И я отмела заключительный шопинг-тур по Милану – кто ж отмечает в одиночку?.. Михе решила сделать сюрприз, а потому из Шёнефельда вместо Михи меня до дома вез вот такой же поезд, как обогнал нас сейчас. Сама впихивала в него два тяжеленных чемодана. Дурная, конечно…
Ой, да ненавижу. Ведра соплей от мелодрамной супружеской измены – не про меня это. Ну, ждал-пождал-не дождался. С кем не бывает. Я только одного не понимаю: неужели у меня шаг такой тихий – как можно было не услышать?.. Короче, когда открыла дверь в спальню, увидела их там в кровати. Они сидели по подмышки в простынях – зануды, прям как в фильмах – и… ели мишек. Тех самых, марки Харибо.
Я совсем недолго их разглядывала. Не кричала, не истерила и даже почти не расстроилась. Вернее, я не помню.
У нас над кроватью висели – дорогие, сволочь – фотообои с Куэва де лас Манос – «Пещерой рук» в Аргентине. Что Линда ниже меня ростом – это я только что для себя выдумала, потому что с тех пор ни разу больше ее не видела. Наверно, тогда я так решила, потому что в сидячем состоянии ее голова не доставала до той «моей» руки в пещере, до которой обычно доставала я. Да и ноги, как я успела распознать под простыней, до «моего» участка на кровати тоже не дотягивались.
Потом, когда очнулась, нет, позже, много позже, я рассуждала, что это закономерно. Что Миха ведь высоченного роста, а такие обычно маленьких любят. Это должно было случиться рано или поздно – и о чем я только думала. А что звать ее Линдой, я бы даже не узнала, если бы Миха впоследствии на бракоразводных встречах периодически не муссировал ее имя.
Спустя часа два Миха нашел меня на Шпре, на Михаэлевом мосту. Он спортсмен, в прошлом – теннисист и одевается быстро. И все же того времени, чтобы преодолеть шок, испытанный при виде меня и моего шока, констатировать факт того, что я закрыла дверь в спальню и ушла, затем одеться, бросить Линде, чтоб одевалась и уезжала своим ходом, выскочить из дома, из которого минутой раньше выскочила я – всего этого мне хватило, чтобы прыгнуть в мини купер и «быть таковой».
Я ничего не взяла с собой – дома валялись телефон, ключи от квартиры, права и паспорт. Клянусь, не помню, где я шлялась и с кем повстречалась в пути. Когда «нашлась», в руках у меня был кулек айвовых карамелек от Фактуры, должно быть, купленных за мелочь в бардачке. Их магазин там неподалеку – кто меня знает, не специально ли за ними поехала… Не помню, от чего «очнулась», но знаю точно, что разбудил меня какой-то звук. Может, проплывало что-то под мостом, а может, засигналил кран со стройки – тот звук был первым, что я помню.
Что оказалась на «мосту Михаэля» – чистая случайность. Я, кажется, впервые на нем была и до того дня не знала даже, что он есть и что так называется.
Через минуту появился Миха – по GPS нашел машину, а в ее радиусе меня. Должно быть, вычислил со спины – несмотря на декабрь-месяц, берлинский и довольно мерзкий, я была в розовых балетках. Наверно, цапнула первое, что попалось, обулась и вломила.
Он подошел ко мне вплотную, я увидела его лицо, и тут ко мне резко вернулась память: я вспомнила, кто я и кто он. Помню, я только склонила набок голову и побуравила его немножко взглядом, не говоря ни слова. Он протянул ко мне руку, ту самую, которой совал в рот мишек. Ту, которую – да почем я знаю? – возможно, до того совал в Линду. Об этом я подумала, меня стошнило, и я, представив, что блюю ему в лицо, блеванула прямо в реку.
Харибо, радость детей и взрослых… Тогда я была на третьем месяце, но Миха ничего не знал. Блеванула тоже не поэтому – токсикоз на тот момент прошел уже вроде.
Впервые в жизни я решилась на сюрприз, хоть не люблю сюрпризов – получать, да и преподносить – тоже. Вот и нечего было отступаться от собственных предпочтений. Детей-то он давно хотел, а я все «то работала, то доучивалась, то и то, и другое». Чуть-чуть опоздала, в общем.
Кто мне теперь поверит, что давно уж не реву ночами, не скукоживаюсь при виде животов, подгузников, колясок?.. А вот клянусь.
Я и сейчас не думаю рыдать – просто неловко улыбаюсь Михе, взглядом прошу прощения за то, что влезла в его бардачок. Но он отмахивается удивленно: мол, о чем это я – наоборот, должна чувствовать себя, как дома.
То же простецкое отношение руководило им, когда предложил сегодня подбросить. С теми же мыслями отдал мне тогда мини купер и квартиру тоже сам предложил оставить за мной – чтоб не парилась с поисками новой, а он, они себе найдут, мол. Я и оставила было, но потом не смогла – переехала в другую, поменьше, но там же, в Панкове. Когда встречались в кафе для обсуждения бракоразводных деталей, спокойно и без пафоса намеревался заплатить за меня. Отказываться было глупо, тем более, что на тот момент мы общались максимально спокойно, нейтрально даже. Поэтому я нашла другой предлог, чтобы встать из-за столика первой и заплатить за себя самой.
Осознаю не без некоторого раздражения, что для него после всего этого, этого «почти года», должно быть, не утеряла статуса типа-жены или же родственницы.
Я будто и не исчезала из его жизни. Если уж на то пошло, то изначально расходиться со мной и сходиться с Линдой он, по-моему, не собирался. Возможно, я бы не узнала ни о чем, если б не сюрприз. И если потом он – недолго – мучился угрызениями совести, то состояния этого я в нем не застала.
Благодаря сюрпризу Миха стал мне чужим – я перечеркнула его жирно и размашисто. Наверно, в тот самый момент с мишками. Нет, без драм и бабской мстительности. Это произошло само собой – видимо, не могло быть иначе.
Не знаю, настраивался ли он на заветные «год и месяц». Я не выясняла – взяла за постулат что в силу «отягчающих» нам полагается «в ускоренном порядке» и что мы оба этого хотим. А год и месяц пронеслись в ускоренном порядке с приходом дня X, и с того момента мы лишь толкали перед собой условности. На развод мы с ним подали максимально скоро, не знаю, кто из нас торопился сильнее. Может, Миха благодарен был, что я не затягивала. Может, даже думал, что я это – сделать ему приятно.
– Возьми, – кивает он мне сейчас.
Мол, что тут такого – угощайся. Что я терпеть их не могу, именно их и только этот сорт, он за все годы так и не понял.
– Нет-нет, я… Желудок желатин не принимает.
– Да, Линда сейчас их тоже не может есть.
Я рада сменить тему и интересуюсь:
– Когда у вас?..
– Не скоро. Пять месяцев еще. Чуть больше.
Этого срока мне не вспомнить, поскольку так и не пришлось на нем побывать, думаю машинально и безэмоционально.
– Как ты?
Это он – мне и это уже лишний вопрос. Спросил бы еще впридачу, что там показал сегодня мой экспресс-ковид-тест – с него станется.
– Нормально, в общем-то. По обстоятельствам.
– Все мы так, – замечает он степенно и спокойно. – Все это еще до-олго будет нас сопровождать…
А я беру курс, чтобы вылавировать от назревающего корона-смолл-тока, а то, глядишь, сейчас пойдем друг другу рассказывать последнюю инцидентность:
– Да-да, – говорю, – корона-атрофия. Плюс грядущая паскудная берлинская зима. И – тендера, тендера… Куда мы столько хапаем, ума не приложу.
– Да, и мы, – живо кивает Миха.
Да что – вы?! – хочу вдруг крикнуть, но сама себя осаживаю.
– А вообще слава Богу, хоть работа есть по нынешним временам.
Пожалуй, Миха был единственным, от кого я пока не слышала этой поговорки – вот, услышала теперь.
Как-то незаметно добрались, проезжаем Алекс. По Карла Либкнехта обгоняем желтый двухэтажный автобус, такой же удивленный, как моя разворошенная и развороченная память.
Черт, кажется, накрапывает дождь. Прежде чем капли успевают леденющей сеткой покрыть лобовое, замечаю, как слева от нас на площади плиты, которыми вымощен Алекс, меняют цвет от дождя. Это наводит меня на мысль об обиде или заболевании. Насчет заболевания как раз подходит.
По правую сторону на Карла Либкнехта – кабаре-бар такой. Кабаре – так тут называют стэнд-ап-камеди. «Sündikat» гласит его название. Это игра слов. Sünde – значит грех. Излишнее святошество да морализм – дело, конечно, тоже неправильное, но в Берлине, скорее, от обратного. И та форма, в какой этот самый грех подают и выставляют напоказ здесь – программа кабаре-бара сулит «берлинское камеди» – тоже ничего хорошего не предвещает.
Сканирую все это безэмоционально и – устало, кажется. Уже. Вот, блин. Миха, что ли, допек своими мишками? Скорее всего, просто снова впала в привычное для меня в это время дня состояние.
Борюсь с желанием откинуть вниз зеркало – проигрываю, откидываю. Да нет, ничего. Если подцепила-таки ту гадостную штуку их трех букв, думаю бесстрастно, то по мне этого не скажешь. Не зря сегодня проспала – хоть выспалась по-человечески. Ни красных тебе пятен на лице, ни мешков под глазами, глаза вообще блестят – воспоминания, что ли, впрок пошли… Эх, на мелирование бы попасть, подмечаю, приглаживая волосы, а так – нормально. Вон, даже Миха засмотрелся сбоку – или сказать чего хотел, опять повспоминать про Линду, мол, не смотрится больше в это зеркало, тошнит ее от этого. Смотрел бы лучше за дорогой.
Внезапно Миха резко бьет по тормозам, меня хорошенько толкает вперед, и я даже не успеваю определиться, подумать ли мне: «твою мать, хоть бы сработал эйр-бэг…» или «хоть бы, мать твою, не сработал…». Но мы уже стоим, как вкопанные. Стоит перед нами, как вкопанный, и пешеход, шедший… на таран михиному Лексусу? Спешивший на стрелу на Алекс, где какие только стрелы не забивают? Просто шедший по своим делам.
Он как-то странно поворачивает голову на нас с Михой – оборачиваясь всем корпусом, будто… да какого…
И я внезапно понимаю, что передо мной стоит и глядит прямо мне в глаза, не мигая тот самый… ну… Он. Взъерошенный. Сканирую взглядом его нарочито-небрежный прикид, натянутый на голову капюшон.