- -
- 100%
- +
© А. Ревягин, текст, 2026
© Издательство «Четыре», 2026
Андрей Ревягин
Первая любовь
Мало быть студенткой, комсомолкой, спортсменкой и просто красавицей (а такой и была моя тётя Зина), надо быть ещё и умницей…
В те годы (конец пятидесятых) тётя Зина была студенткой металлургического факультета УПИ, а мне было лет семь-восемь.
И вот в один из красивейших дней лета (у тёти Зины были каникулы, а у меня вообще «счастливая летняя пора»), направились мы с ней на озеро Шарташ, чтобы прокатиться с ветерком по водной глади на катере (а что, можем себе позволить!).
Катеров, надо сказать, было два – «Ермак» и «Варяг» (они плавали, а, вернее, ходили, как говорят истинные мореманы и примкнувшие к ним, навстречу друг другу от одного берега к дальнему другому, утопающему в дымке, и обратно; пассажиров в открытом салоне каждого катера располагалось порядка двадцати человек).
Но, видимо, когда мы подошли, один катер уже ушёл, а второй ещё не подошёл (они встречались где-то на середине озера), и поэтому нам пришлось коротать время на берегу, у причала.
А может быть, билеты на ближайший рейс были уже распроданы?.. Летом на озере Шарташ всегда многолюдно – оно расположено практически в черте города: от конечной остановки трамвая нужно было пройти пешком возле частного сектора, а потом пересечь лесок, окружающий Каменные палатки (красивое гранитное нагромождение громадных плит; говорят, что прибыло оно на это место в далёкий ледниковый период и было доставлено, как бульдозером, самим ледником, который потом растаял).
У причала мальчишки удочками ловили рыбу.
Возле одного парня (на вид он был чуть постарше меня) я увидел стеклянную банку, в которой плавала маленькая рыбка, видимо, только что пойманная.
Мы с тётей Зиной подошли.
Ну, мороженую рыбу и рыбу в виде «селёдки» (то есть крупную рыбу) я видел и дома, и в магазине, а тут была рыбка маленькая и живая… А аквариумов (никаких) в то время в нашем (даже и в трёхэтажном) доме ни у кого не было (чтобы хоть раз посмотреть на живую рыбку, да ещё и маленькую!).
Короче говоря, я так, видимо, налетел (душой и телом, как сказал бы поэт, будь он рядом) на это чудо-чудное всем своим существом (рассматривая его со всех сторон и сверху), что даже тётя Зина глубоко впечатлилась этим моим неподдельным интересом.
А поскольку она была умницей, как я уже сказал (а она была студенткой УПИ – классного института, в который и я тоже поступил потом), она тут же смекнула и решила сделать мне приятное. Да какое там приятное, она просто, как это говорят, фурор произвела! – и в душе, и в теле «юноши (как сказал один из великих) обдумывающем житьё».
Она сказала тому мальчику (доставая портмоне):
– Мальчик, хочешь мороженое? Пломбир…
Ого! Пломбир…
Я искоса (оценивающе) посмотрел – и на мальчика, и на тётю Зину…
И вдруг в моём до конца, скажем так, не опытном ещё уме кое-что начало прорисовываться, я стал вдруг понимать тётю Зину. Вот умница!..
– А ты останешься сегодня без мороженого!.. – поймала тётя Зина мой настороженный взгляд.
Да какое там может быть мороженое!.. Я понимающе залыбился (как говорят, залыбился, как дурак).
Я всё понял! Ну, во-первых, мороженое – ведь не каждый день. («Не графья, чать!..» – как бабушка говорит.) А во-вторых, она сделала упор на слове «сегодня», а сегодня день прогулочно-выходной (и, значит, по сути, праздничный), и если я в праздничный день должен остаться без мороженого, значит, тётя Зина задумала что-то явно грандиозное!..
А тётя Зина продолжила говорить с мальчиком, объясняя ему, что она хотела бы купить у него рыбку… за мороженое. Пломбир…
Вот умница-то!..
Теперь дело было за мальчиком. Я уставился на него, как сам Вольф Мессинг (в то время о нём много говорили).
Мальчик что-то то ли медлил, то ли соображал…
А что соображать? За одну маленькую рыбку – целую мороженку!
Рыбку-то куда? Кошке только (да и кошка-то может заупрямиться, глядючи на такую еду)…
Да он, как рыбак заядлый, сейчас и ещё наловит… этих рыбок… Во всяком случае, кошке-то всегда достанется…
Но, похоже, мальчик медлил потому, что сам оказался в замешательстве. А попросту сказать, ошарашило, видимо, его это предложение. Сделка, как модно это сейчас называется!..
Может, для него такое впервые: что-то продать… Вот, оказывается, рыбку поймал, и её можно продать…
Но в общем он понял предложение. И вроде бы (в общих его пацанских чертах, которые от заинтересованного взгляда не скроешь) согласился…
А чего такого? Он и ещё наловит… Да он и рыбачит-то только для своего полноценного мальчишеского отдыха (чтобы было потом что вспомнить)… Нужна ему, мол, эта рыба… да ещё и всякая мелкота…
Я, однако, поднапрягся – смотрю на него (как говорят, застыл»), и тут никаким Вольфом Мессингом не надо было быть, чтобы увидеть, что он согласился на наши условия (не бесплатно же нам рыбку отдавать – кто мы ему такие?).
И вот, дорогие друзья, если бы меня спросили в тот момент: «Что такое любовь?..», я бы ответил, что любовь – это обладание своей рыбкой!..
Но ведь не всё так гладко выходит в нашей (как говорится, повседневной и обыденной) жизни! А вы думали?..
Тут же встал вопрос: как (в чём) нести рыбку домой? Мальчик свою банку не согласился отдавать…
Но тётя Зина же умница!
У неё (конечно же) оказался в сумочке полиэтиленовый мешочек (умопомрачительная новинка того времени; они тогда только что появились и были на вес золота).
Воду вместе с рыбкой перелили в полиэтиленовый мешок. Мальчик получил два рубля на пломбир (деньги ещё были «старые»). И мы отправились (неспешно) домой (поход по волнам на катере решили отложить; на сегодня эмоций и так было достаточно; да и с рыбкой на катере – ни то ни сё).
В трамвае новая беда приключилась! Мешок потёк – дал тоненькую-тоненькую струйку…
Я чуть с ума не сошёл от такой чуши и подлости…
Да… не просто всё в нашей жизни… Ты подчас и представить себе не можешь, что будет вот сейчас, за углом?..
Но тётя Зина – умница!
Она быстренько порылась в сумочке, нашла нитку (вот, всё надо иметь в наличии!), аккуратно перекрутила то место у мешка, где была дырка, сказала мне: «Держи!..» (я поспешно ухватился руками, ловкий, как тот самый не то что индеец Зоркий глаз – чуткий слух, а сам незабвенный и во всём умелый Вольф Мессинг) – и мы устранили течь (вот сейчас рассказывают, что полиэтиленовые мешки и стирали с мылом, и сушили с прищепками… а вот мы ещё и перевязывали дырку – а где ты запасной возьмёшь?).
До дома рыбка доехала благополучно.
Мы налили ей целую трёхлитровую банку воды и выпустили рыбку в неё.
И я начал интенсивно кормить рыбку белым хлебом…
Рыбка ничего не кушала. Она усиленно дышала и дышала (очень округлым ртом)…
Наутро рыбка плавала в банке вверх животом. Она умерла…
Через несколько месяцев у меня появился первый аквариум: гуппи, меченосцы, моллинезии, барбусы…
Но эти рыбки были совсем другие. Та была – как первая любовь!..
Как дятел внеочередное звание присвоил
(О себе писать трудно. Но надо!)
В детстве я побаивался стать знаменитым. Почему?.. Да потому что вот идёшь ты, допустим, в «общественном» и людном месте «широкоизвестный, популярный, легендарный и прославленный», высоко неся в будущее (тогда – в Коммунизм!) «картофелину» своего носа (маленькую пока и неказистую), и тут обязательно найдётся какой-нибудь «такой-сякой» дотошный и нудный «товарищ», который возьмёт да и непременно провозгласит при всех, отчётливо и громко:
– А расскажите, пожалуйста, что-нибудь о себе…
А что рассказывать?.. Вот и думай! Вот и красней! Вот и перетаптывайся неуклюжим таким увальнем на виду у всех (ставших вдруг «очень заинтересованными») окружающих людей… Ну, если начать рассказывать, что в школе ты учился на «твёрдую» четвёрку (а бывали, и пятёрки!), то все сразу скривятся:
– А-а… Начинается!.. А почему тебя тогда в космонавты не зачислили?.. – спросят.
Что тут ответишь?..
А если начать рассказывать, как мы в школьные годы собирали металлолом и макулатуру, то все – вообще сморщатся, как семь (а то – и семьдесят семь) иностранных гномов от вкуса русской водки!..
– Да мы бы сейчас и по шесть куч собрали и того и другого!.. – заявят на это сморщенные и не на шутку разозлившиеся «гномы». – Благо расценки хорошие… Да бомжи всё подчистили! Ты нам на батон с маргарином кисель сладкий не намазывай…
Что им возразишь?..
Но вот, именно после «того» случая, о котором я сейчас расскажу, мне, впредь – никакие «заковыристые», «закомуристые» и просто каверзные вопросы были уже не страшны!..
…В тот день по всей Земле (и, надо полагать, – и «на дальних морях») расстилалось лето…
Шёл я с только что купленным мне новеньким спортивным великом «Спутник» (под ручку!) у Острой горки – по «траве-мураве», по «камешку-пластунку» да по жёлтенькому «песочку-сыпунку»… Сам из себя хоть и безусый, но – не босоногий… И не без цели шёл, а, так сказать, – организм на свежем воздухе выгуливал…
Иду. Сердце – поёт!.. Остальные органы – в норме… Пинаю поганки, изредка наклоняюсь за крупной ягодой земляникой, дышу…
Впечатления есть, но, если кто спросит, – рассказать нечего… Ну не будешь же ты рассказывать, что шёл… и буквально глотал «флюиды добра»… и отрицал, буквально вёл неприятие и незримую борьбу – с «флюидами зла»?!
В общем, иду – свежий такой: как американец Роки после драки… Филин – не «ухает» (правда, и не ночь пока!). Кукушка – не «кукует» (и не надо!). Волк – «зубом не щёлкает» (тоже хорошо!). Лисонька – «хвостом не метёт» (и ладно!). А серенький зайчик – даже и не пукнет, молодой (а, интересно бы!)…
День – проистекает… Длится… Продолжается…
Но только – чу!.. (Как дедушка Пришвин в своих книжках говаривал). Слышу – рядом, наверху, дятел «тукает». Тук-тук-тук!.. Тук-тук-тук!..
Посмотрел я наверх: вот он – «тута»!.. Лакомится… Червячком там?.. личинкой ли?.. жучком каким-не то (инжирно-жирным, жирообразным, паразитирующим) – короедом тем же!.. Или, опять же, «ассорти» употребляет (без всякого разбора)!..
Свистнул я!.. Он – ноль внимания…
Та-ак… Положил я велик на траву, взял палку (как «баушки» говорят: «сухонькю»). Подошёл к дереву…
Дятел сверху: тук-тук-тук!.. А я – снизу, по комлю дерева, палкой (тоже взялся, да и начал): тук-тук-тук!.. Начал ему подстукивать…
Дятел, наверное, хоть и оглох уже сам от себя (правда, знающие люди объясняют, что дятлы, когда «кушают», – у них специальная мышца в голове им уши закладывает), но он, видать, почувствовал – лапками своими, что ему кто-то «тукоту добавляет» – через тело самого дерева. Посмотрел он вниз… Видит: типа пешеход какой-то лесной стоит… «Кент с палкой» (и лыбится всей своей хитрой рожей)!..
И тут сразу отвернулась – вижу – гордая птица… Мол – «иди гуляй»!.. «Вася» ты или кто?.. Грибы-ягоды – собирай, лекарственные травы возьми, шишек насшибай… Полно тут «этого-всего» – кругом!..
И снова – по дереву – дятел деловито застучал: тук-тук-тук!.. тук-тук-тук!..
Я – снизу палкой – опять за своё: тук-тук-тук!.. тук-тук-тук!..
Дятел вторично на меня посмотрел… Крылом даже в сердцах трепыхнул-чертыхнулся… Мол – да «идёшь ты пляшешь», парень-молодец!..
Повернулся и сызнова за своё дело принялся: тук-тук-тук!.. тук-тук-тук!..
Я опять палкой по дереву: тук-тук-тук!.. тук-тук-тук!..
Споро так это у нас стало получаться… Ладненько!.. Тукаем «оба-два» – на весь окрест… Как почти что стерео-проигрыватель… Мужики в Копотино, наверное, уши малосольными огурцами затыкать начали…
Дятел, однако, подождал-подождал, пока я в очередной раз «оттюкаюсь палкой», и вновь на меня смотрит: ну – ты, дескать, уже достал, «парниша-фулюган»!..
Потом лапку – так это (б-а-а-летно – б-а-а-летно!) в сторону отставил (как «сам Цицкаридзе» в «Щелкунчике»)…
Да как – сирикнет на меня!.. (Переваренными, видать, короедами жирными!)
Вот это ни фига себе, ребята-пацаны!.. Ага?! Вы только представьте…
Нет-нет!.. (А вы-то подумали!) Не-ет!.. И ещё раз – нет! В глаз он мне не попал!..
Да точно говорю: не попал!..
Даже и на брови не «навесил»!..
Так, по плечам легонько «звёздочки» вроде как рассыпались-разбежались…
«Ну, – думаю, – старшего лейтенанта он мне точно дал!.. Присвоил!..»
Запрыгнул я на велик – и домой…
Приехал – и сразу к зеркалу (у нас – во всю стену)…
Смотрю – нет! капитана он мне всё-таки «присвоил» (и не важно, каких войск!)… По четыре «звёздочки» – на каждом плече, как говорится, «неистово горят»!.. Симметрично очень – чётко и аккуратно у него получилось-вышло…
Так что вот, ребята-пацаны хорошие и девчонки не менее великолепные, говорят же: не трави зверя!..
А я – со всем своим смирением и покорностью – добавлю ещё: и птицу тоже – не трави!..
Красавица и чудище
(Ангельское пение)
В моём подъезде поселилась красавица…
Ребята так и сказали (а они преувеличивать не будут):
– В твой подъезд въехала красавица! Юля зовут.
В мой подъезд… Да, так говорят – «мой подъезд» – потому, что в этом подъезде из наших дворовых ребят (шестого-седьмого класса школы) проживал только я, остальные парни жили в других подъездах нашего шестиподъездного дома. Наши парни хитрецы: говорят, а сами ухмыляются; и имя вот сразу её узнали – Юля. А вообще есть такое понимание в обществе, что поэты предчувствуют грядущую историю, так вот у нас во дворе (я думаю) такие же пацаны.
Я сам не захватил момент, как происходил переезд (поскольку был на занятиях в футбольной секции), но ребята рассказали, что отец у неё майор танковых войск (он руководил грузчиками при выгрузке мебели). А квартира в нашем подъезде на пятом этаже (в которую въехала эта красавица) освободилась ещё месяц назад.
То, что она была непременно красавица, наши ребята привирать и сюсюкать не будут: «Носик там – сю-сю-сю! Глазки там – тю-тю-тю! Роскошные кудряшки русых волос – сю-сю-сю!», сказали «красавица», значит, так оно и есть!
А насчёт того (это сразу надо сказать), что я сам назвался чудищем (и буду так себя называть в этом рассказе далее), так ведь любому же нормальному пацану не очень же нравится (а то и абсолютно не нравится!) его личное отражение в любом зеркале (поэтому-то такие парни, как я, и не любят заглядывать в зеркала!) – это раз. А второе – если вспомнить русскую сказку «Аленький цветочек» (а этот фильм все смотрели!), то там тоже был чудище, который сам стеснялся себя, своего страшного вида, как он это объяснял девушке Настеньке, попавшей в его дворец, и поэтому-то он и не стал показываться ей в своём обличии чудища, чтобы не напугать её. А его ещё в детстве заколдовала быть в таком отвратительном виде злая волшебница, но на самом деле он был нормальным, хорошим и добрым человеком, как оказалось, и Настенька, полюбив его за дружелюбие, за ласковое и заботливое отношение к ней, тем самым смогла его расколдовать. И вот все настоящие пацаны (на уровне, наверное, инстинкта) также считают себя «чудищами» (или около того?) до поры до времени, – пока их не полюбит красивая девчонка (а это же всё равно должно когда-то непременно случиться, так?), а пока они верят в это и ждут.
Я, конечно, не считал себя таким уж на сто процентов чудищем, но, с другой стороны (если честно!), кто ты тогда есть (и какой ты), если тебя ещё не полюбила красавица?..
А у нас в подъезде стали происходить (после этого?) какие-то интересные вещи (происшествия ли, сказать). Как-то среди недели (а продолжалось ведь летнее прекрасное каникулярное время!), часов около десяти утра, я услышал, как в подъезде вдруг раздалось «ангельское пение» (а при однодверных входных дверях в квартиру всё ведь, что происходит вовне – на всех лестничных площадках подъезда, – ведь всё же это очень даже преотлично слышится!). Конечно, по праву надо сказать, что «ангельское» это пение не было как бы отрывками какими-то из арий, или опер, или песен – просто это были отдельные напевы или даже пропевание некоей череды нот (говорят вот – гамма нот, хотя тут я не силён в музыкальной науке, которая называется «сольфеджио», поэтому скромно умолчу). И это «ангельское пение» шло (и спускалось) сверху вниз по всему подъезду и исходило явно от человека (голос-то был девчоночий!), спускающегося вниз. Так это было в первый раз, когда я услышал (как я это назвал) «ангельское пение»…
А во второй раз я как услышал это «ангельское пение», так сразу ринулся на кухню (а окно нашей кухни на втором этаже расположено наискосок над входом в подъезд – и всё видно), чтобы посмотреть – кто же выйдет из подъезда.
Конечно, как я и предполагал (а кто там мог ещё появиться, если ранее таких концертов в нашем подъезде вообще никогда не было?!), это была, естественно, она – наша сногсшибательная красавица Юля (ребятам я верил, но тут увидел её впервые сам)!
Я её не буду расписывать (а она, когда вышла, немного ещё полуобернулась, показав – кратко-кратко! – свой ангельский, как говорят поэты, профиль). Я и так верил нашим дворовым ребятам (на них можно было положиться в любом вопросе и в любое время), что она – непременно! – красавица. А тут убедился… Потому что настоящую красавицу нельзя перехвалить, и наши ребята её только похвалили. А похвалить красавицу – не значит преувеличить…
Вот так. А я, значит, с этого самого момента, можно сказать, рухнул. Ранее-то я не считал себя чудищем – совсем-то уж! Ну, скажем, только процентов, может, на тридцать… А тут смотрю, проценты мои резко вдруг подтаяли и брякнулись – с тридцати на все сто процентов!
Я вдруг стал (ощутил себя) самым полноценным «чудищем» (в своих пока ещё ясных и не очень затуманенных очах)!
А это тяжело, ребята! Да…
Вот такие дела. Но надо, скажем, как-то жить, ведь так?
Вот говорят, влюбился… А что это? Как это бывает? В книгах пишут, в кино показывают. Вот я сказал «Юля», назвал её имя, а она даже ещё и не знает меня, и не видела никогда, и не знакома со мной. А я (а это называется «запанибрата», и это, в общем-то, подло!) уже разглагольствую о ней как о своей наипервейшей знакомой…
Прошло какое-то время (а я ведь не всегда был с утра дома – три раза в неделю у нас проходили тренировки в футбольной секции), и вот я снова слышу, как я уже это назвал, «ангельское пение». Конечно, это была она – наша красавица, Юля! (Но почему у меня замерло сердце от произнесённого в уме её имени?). И что теперь делать? Я как-то, скажем, замешкался… Что делать (в глубине сознания пробивалась правильная мысль) – надо это заранее было уже обдумать, а не сейчас вот срочно размышлять.
Ну ладно – буду (всё-таки!) размышлять (примусь вот сейчас же усиленно размышлять!)… А пока я (в тяжёлом каком-то ступоре) начал (или продолжил?) размышлять, она уже прошла мимо двери вниз (её шаги я слышал, находясь по эту сторону входной двери).
Мыслей не было никаких. Или я уже совсем отупел, или что это со мной?..
Через два-три дня – то же самое: слышу – вот она вышла (вот раздаётся в подъезде наверху «ангельское пение») и вот она идёт и проходит уже рядом с нашей дверью. А меня как чурбаком огрели – стою в каком-то оцепенении.
Так… Я уже и забыл, о чём мне надо было усиленно размышлять, и всё вот уже путалось-путалось и запуталось вконец в моей голове… И тут меня неожиданно осенило (или, правильно сказать, огорошило!), что вот сейчас наконец я и стал – полностью! – походить на то самое чудище из «Аленького цветочка», которое боялось показаться девушке Настеньке. Но там-то было другое, там он (чудище) боялся показаться потому, что стеснялся своей внешности, а я-то чего боюсь? А я (оказывается) боюсь показаться потому, что не знаю, что мне сказать ей (вот так в конце концов определил я своё это внутреннее состояние – вот так примерно я стал выстраивать и излагать в голове свои корявые мысли).
И вот смотрите, какая ещё чепуха произошла (или состоялась), – я ещё даже и не показался ей ни разу, она ещё и не знает про меня – не знает, что я такой есть и существую в матушке Природе, – а я уже боюсь её!..
А тут (в голове кавардак!) пошёл за газетами (у нас ящики газетные расположены между первым и вторым этажами), и вот (вдруг!) – или бдительность я вообще потерял напрочь, или время было ещё не то, чтобы исполнить ей её «ангельское пение» – я слышу (а в голове уже каша образовалась и наслоилась от всех этих размышлений!), через всю эту кашу я слышу (вдруг!) «ангельское пение» (и оно неотвратимо приближается ко мне!). А я тут!..
Вообще, она ведь меня не видела ещё. Она вывернула из лестничного марша, глянула, что кто-то стоит, и умолкла (оборвала своё «ангельское пение»)…
А я в это время на неё не смотрю (и откуда вот это умение приходит к нам в нужную минуту?), я в это время (почему-то?) начал шарить взором (как говорят) по потолку. И говорю – ей или кому-то там, кто пришёл, я ведь «не знаю», кто это пришёл и кто это вот сейчас пел «ангельски», и я, значит, говорю (как бы в пространство):
– Вот никак не могу их увидеть, этих ангелов, что поют…
Говорю серьёзно и вполне разумно (как это должно показаться со стороны). И, обернувшись к ней (а она на эти все мои слова, на вот такую новость, уже глазки вопросительно округлила; нельзя же говорить такое о красавице, что она глазищи выпучила, нет – она просто изумительно глазки округлила, что вполне приемлемо должно быть для красавицы), я добавляю:
– Ты не видела тут ангелов, что поют? Я вот никак не могу их увидеть, они сразу улетают…
И я начинаю разумно (а как ещё?) водить рукой по сторонам (в другой руке газеты), показываю на потолок (объясняя тем самым, что везде пусто и никого нет), недоумённо пожимаю плечами… Делаю очень вопросительное лицо (вот откуда вдруг это во мне нашлось и сейчас вылезло?).
Она что-то вроде сообразила всё-таки (да и видит, что парень какой-то, хоть и незнакомый, стоит и вещает о каких-то ангелах поющих, но с газетами, а значит, тутошний житель), и говорит:
– Нет, не видела.
И тут тень улыбки промелькнула – я заметил! – на её прекрасных губах.
– Здравствуйте! – сказала она и по-девичьи неумело поскакала вниз (а девчонки ведь – я давно заметил, – когда превращаются в девиц, совершенно перестают уметь бегать!).
– Не «здравствуйте», а «здравствуй»! – неожиданно (и в первую очередь для себя самого) выдал я (почувствовав, что меня «понесло» – и, наверное, это тоже было со страху!). – А лучше сказать – привет! Я же не дедушка какой-нибудь, да и ты не бабушка, чтобы выкать…
Она ускакала. А я почувствовал, что неожиданно «оправился» – так мне стало вдруг легко и приятно. Теперь-то мы, конечно, будем друзьями, и мы будем всегда говорить между собой только на «ты» (как истинные и настоящие соседи по подъезду, а не какие-нибудь чопорные англичане, которые уходят не прощаясь – вот-вот, это надо будет мне запомнить и в следующий раз ей об этом сказать, ведь она же убежала не прощаясь – вот и снова тема для разговора появилась!).
И, конечно, время уже не заставило себя ждать. Не далее как назавтра (а чего ждать да пережидать – ведь говорят же: «Куй железо, пока горячо!», а я ведь её караулил, как часовой, стоя за своей дверью) я уже был в полной готовности. И только раздалось «ангельское пение», и только-только она спустилась к моей лестничной площадке (вот-вот)… как я (вроде как неожиданно) появляюсь из-за двери.
А я на неё и не смотрю (у меня же совсем другие заботы)! Я как вышел, сразу начинаю усиленно шарить своим ясным взором по потолку и говорить (почти как бы причитать, как какой-нибудь дедушка Пихто, говоря как бы в никуда):
– Вот, опять улетели!.. Да что же это такое?! Когда же я увижу этих ангелов, что так прекрасно поют?
И я буду картинно разводить руками (вроде как обескураженно и в бессилии что-либо предпринять), а встретившись с ней глазами, поспешно добавлять, прикинувшись Иванушкой-дурачком (но она-то всё равно всё же будет понимать правильно!):
– Вот, опять улетели! Опять не уследил! Не успел!.. А ты их в этот раз не увидела?.. – к ней обращаться. – Этих ангелов…
А она опять будет говорить, что не видела ангелов… (хотя ангел-то – она сама!).
– Ну, увидишь, так расскажешь, какие они, – буду просить я. – Красивые, наверное…
– Ладно! – будет заверять она (хитро-хитро!). – Расскажу.
И так у нас и пойдёт! Наша дружба. Потому что это ведь очень здорово – дружить с красавицей!.. Это просто-напросто прекрасно!..