- -
- 100%
- +
Часть первая. Москва. Пыль и одиночество.
Глава 1. Лера
Москва в конце августа — это город, который забыл, что такое свежий ветер. Асфальт плавится под подошвами моих балеток, и каждый шаг оставляет липкий след, будто я иду по жевательной резинке, разогретой солнцем до состояния гудрона. Небо — не небо вовсе, а грязно-белёсая простыня, натянутая над головами, сквозь которую едва пробивается больное, желтоватое солнце. Воздух пахнет озоном, жареными семечками с лотка у метро и бензином — этой троицей, которую москвичи вдыхают вместо кислорода и даже перестали замечать.
Я выхожу из галереи в 22:15. Цифры на телефоне вспыхивают холодным белым светом, напоминая, что рабочий день кончился давным-давно, а жизнь — нет. Галерея «Арт-Пространство» на окраине Москвы — моё убежище и моя тюрьма одновременно. Директорша, Зинаида Павловна, дама с причёской как у Екатерины Второй и характером как у танка, сегодня устроила разнос из-за того, что я заказала не тот багет для новой выставки. Тот самый багет, который она сама утвердила две недели назад, но сейчас упорно делала вид, что видит его впервые.
Я не спорю. Я давно научилась не спорить с женщинами, у которых в кабинете висит портрет президента и икона Казанской Божьей Матери. Киваю, извиняюсь, заказываю новый багет за свой счёт — три тысячи рублей.
— Лера, ты сегодня какая-то… вымотанная, — бросает мне вслед Зинаида Павловна, когда я уже у порога. — Отдохнула бы. Мужчина тебе нужен, а не работа до поздна.
Я улыбаюсь той улыбкой, которая не трогает глаз:
— Обязательно заведу. Сразу двоих.
Она не понимает иронии. Она вообще не понимает иронии, потому что в её мире мужчины либо мужья, либо начальники, а женщины либо секретарши, либо дуры. Я — и то, и другое, как карта лояльности.
Охранник дядя Гриша играет в «сапёра» на старом кнопочном телефоне. Даже не поднимает головы на прощание. Ему плевать, кто я и что я. У него своя война с минами на экране размером три на три.
Выхожу на улицу, и жара вцепляется в горло влажными, липкими пальцами. Блузка из тонкого хлопка прилипает к лопаткам, волосы — длинные, тёмные, вьющиеся от природы — лезут в лицо, и я собираю их в небрежный хвост, просто чтобы не есть их сегодня вместо ужина.
Иду пешком. Два квартала до дома. Один из немногих плюсов работы в этой дыре за МКАДом: рядом жильё. Снимаю однокомнатную сталинку с высокими потолками, лепниной на потолке и вечно текущим краном на кухне. Домофон сломался ещё до моего рождения, и жильцы уже привыкли открывать дверь ключом, который подходит к подъезду с пятой попытки.
Набираю номер отца. Знаю, что уже очень поздно, но позвонить я должна. Иду по тротуару, смотрю под ноги, чтобы не наступить в голубиное дерьмо.
— Пап, привет.
— Лерочка! — голос у него бодрый, даже слишком, зная какой сейчас час. Я знаю эту бодрость. Это маска, за которой — вечер в пустой трёхкомнатной хрущёвке на окраине, телевизор, включённый на полную громкость, и холодильник с банками солёных огурцов. — Как дела, дочка?
— Нормально. Завтра приеду, как обычно. К трём.
— О, а я тебе пирожков напёк! — он врёт, и мы оба это знаем. Пирожки он покупает в пекарне у метро, но говорит, что напёк сам, чтобы я не волновалась, что он уже совсем стал старый и беспомощный.
— Пап, ты же знаешь, врач тебе мучное запретил.
— А я врача не слушаю, — ворчит он. — Врачи сами не знают, чего советовать. Привозили бы они мне внуков, тогда бы и советовали.
Старая песня. Я закатываю глаза, но в голосе улыбаюсь.
— Внуки требуют мужа, папа. А мужей в Москве не раздают просто так.
— На Кавказе вон раздают. Красивые, чернявые. Я смотрю телевизор — там такие джигиты, загляденье.
— Я видимо смотрю другой телевизор, пап.
Он смеётся, кашляет, я слышу эти хрипы и считаю про себя: раз, два, три — он откашляется, потом скажет «ничего, это я просто поперхнулся». Так было в прошлый раз, и в позапрошлый, и в тот, когда мама ещё была жива.
Он откашливается.
— Ничего, это я просто…
— Поперхнулся, знаю. Ты куришь, папа.
— Не курю я!
— Врёшь мне и даже не краснеешь.
— Ну одну сигарету. Одну. Ты же не приедешь сейчас, зачем мне…комнату проветривать. — Он замолкает. — Ты завтра приедешь?
— Завтра. Кофе турецкий свари. С корицей, как я люблю.
— Сварю, сварю. А пирожки?
— И пирожки. Но я всё равно опять на диете.
— На какой диете? Ты и так тощая.
Это ложь, и он знает. Я не тощая. У меня размер 48, мягкие плечи, круглый живот и бёдра, изрисованные целлюлитом, как карта звёздного неба. Отец говорит «тощая», потому что он меня любит. Бывший муж говорил «жирная корова», потому что он меня ненавидел. Истина где-то посередине, но я уже перестала искать истину в зеркалах.
— Всё, пап, я у дома. Завтра позвоню, как выйду.
— Целую, дочка. Береги себя.
— И ты.
Кладу трубку. Ускоряю шаг.
Улица пустая. Фонари горят через один, и тени от деревьев падают на асфальт чёрными, рваными пятнами. Хрущёвки по обе стороны — пятиэтажки с облупившейся краской и вечно мусорными баками у подъездов. Район спальный, тихий. Слишком тихий, для одинокой девушкой, почти в одиннадцать вечера.
Я это замечаю, когда слышу позади шаги.
Не торопливые. Не крадущиеся. Уверенные. Тяжёлые. И шум машины — не старого жигуля, а дорогого внедорожника с мощным двигателем, который урчит, как сытый лев.
Оборачиваюсь через плечо.
Никого. Только припаркованные машины. Чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами стоит в двадцати метрах, двигатель работает, но с водительского места никого не видно. Может, ждёт кого-то.
Я делаю ещё несколько шагов.
Шаги за спиной повторяются.
Сердце начинает стучать быстрее. Ручка сама нащупывает на поясе перцовый баллончик — красный, цилиндрический, купленный после развода, когда Кирилл выследил меня у галереи и устроил сцену с битьём моих картин. Он тогда кричал: «Ты без меня никто, ты никому не нужна, жирная тварь!» Я плакала, а потом пошла в магазин самообороны и купила баллончик. И газовый пистолет. И электрошокер, который до сих пор валяется в ящике, потому что я боюсь им пользоваться.
Шаги приближаются.
Рука сжимает баллончик. Я готова выхватить его, снять колпачок, нажать — всё это отточено на тренировках в пустой комнате перед зеркалом.
Я не успеваю.
Тень. Огромная, чёрная, падает на меня, как крыло ночной птицы. Рука — нет, две руки — обхватывают меня сзади. Одна зажимает рот, вторая прижимает руки к туловищу. Я мычу, брыкаюсь, но меня отрывают от земли. Меня несут. Пять шагов, шесть. Дверь машины открывается — я слышу этот звук, приглушённый, дорогой. Меня заталкивают на заднее сиденье, и я падаю лицом в кожу, пахнущую кондиционером и освежителем воздуха.
Мешок. Мне на голову натягивают мешок — грубая ткань, воняющая синтетикой и краской. Я пытаюсь дышать, но воздух горячий, спертый, и паника сжимает горло так, что становится трудно даже мычать.
— Тихо, — голос. Низкий, спокойный, с акцентом. Кавказским, мягким, почти незаметным. — Не брыкайся. Не пострадаешь.
Я не слушаю. Бью ногами, пытаюсь достать его коленом. Он смеётся — коротко, беззлобно.
— Добрая, — говорит он кому-то.
Укол в шею я чувствую, когда машина уже трогается. Игла тонкая, холодная, входит в мышцу под ухом, и по телу разливается ледяная волна. Снотворное. Я знаю это чувство — как будто кто-то выключает тебя из розетки. Сначала плывёт картинка, звуки становятся ватными, потом исчезают.
Последнее, что я осознаю: чья-то рука поправляет край мешка у моего носа, оставляя щель для воздуха. И голос — тот же, низкий:
— Везём аккуратно. Она хрупкая.
Потом — темнота.
Я не знаю, сколько прошло времени, когда прихожу в себя.
Чувства возвращаются не все сразу. Сначала слух: тишина. Совершенно не московская, где всегда есть фон — машины, поезда, музыка из соседней квартиры. Здесь тишина плотная, как вода. Её можно потрогать. Потом — осязание: что-то гладкое, холодное под пальцами. Шёлк. Очень дорогой шёлк. Простыни. Я лежу на кровати, огромной, мягкой, и тело моё укутано в лёгкую ткань. Не в джинсы, не в блузку.
Потом — запах. Лаванда. Свежесть. Чистота. И что-то ещё — цветы, розы? Да, розы. Где-то рядом.
Я открываю глаза. Свет. Белый, чистый, льющийся из огромных окон. На окнах — решётки. Кованые, чёрные, красивые — не как в тюрьме, как в дорогом бутике. За окнами — горы.
Я сажусь. Резко. Голова идёт кругом, меня подташнивает, но я заставляю себя сидеть.
Горы.
Настоящие Кавказские горы. Зелёные склоны, покрытые лесом, выше — скалы с шапками снега, ещё выше — небо, такое синее, какого не бывает над Москвой. Голубое до боли, до рези в глазах. Облака плывут низко, цепляясь за вершины.
Я на Кавказе.
Меня похитили и увезли за тысячу километров.
Смотрю на себя. Сорочка. Кремовая, атласная, с тонкими бретелями. Дорогая — я знаю такие ткани, в галерею привозили итальянский шёлк ручной работы, так вот это из той же оперы. Под сорочкой — ничего. Ни трусов, ни лифчика.
Кто-то раздел меня догола. Пока я спала. Меня раздевал, снимал джинсы, блузку, балетки — кто-то видел мои растяжки, целлюлит, шрам от аппендицита. Кто-то шарил руками по моему телу, надевая эту сорочку.
Я опускаю руку между ног. Пальцы дрожат. Нет. Ничего не болит. Нет саднения, нет следов. Если бы меня изнасиловали, тело бы помнило. Тело бы ныло, кровоточило. Я чувствую только лёгкую слабость в мышцах — последствия снотворного.
Меня не трогали.
Или трогали, но так, что я не проснулась.
Тошнота подкатывает к горлу.
Я встаю. Ноги трясутся, и я опираюсь о стену, чтобы не упасть. Комната большая, светлая, с высоким потолком и лепниной по углам. Мебель — только огромная кровать с балдахином из белого шёлка, прикроватный столик из тёмного дерева и дверь в ванную.
Иду к двери. Пробую — заперта.
Стучу. Кулаком, громко, в такт сердцу, которое бешено колотится.
— Есть кто?! Откройте!
Никого.
Стучу ещё. Зову. Кричу до хрипоты.
Тишина. Только птицы за окном.
Я подхожу к окну. Решётки вделаны в стену — не открутить, не сломать. Стекло толстое, пуленепробиваемое? Наверное. За стеклом — идеальный газон, кусты роз, фонтан. Дальше — лес. А за лесом — горы.
Ни одного соседнего дома. Ни машин, ни людей.
Я одна.
Иду в ванную. Белый кафель, белый потолок. Зеркала нет — ни над раковиной, ни на стене. Только полированная ручка крана, в которой я вижу своё расплывчатое отражение. Бледная, растрёпанная, на шее — красная точка, след от укола.
Мыло есть. Пахнет лавандой. Полотенце — пушистое, белое.
Я сажусь на край ванны. Сжимаю голову руками.
— Лера, — шепчу себе. — Ты умная. Ты перенесла брак с Кириллом. Переживёшь и перенесёшь всё это.
Не переживу. Сдохну здесь.
— Нет. Соберись.
Паника — это роскошь. Я не могу её себе позволить.
Начинаю думать. Системно, как учили на курсах самозащиты.
Похищение. Выкуп? Но у меня нет денег, у отца нет денег, подруги среднего достатка. Кому я нужна?
Рабство? Но тогда меня бы уже… нет, не думать. И зачем дорогая сорочка? В притонах не одевают жертв похищения в итальянский шёлк.
Псих. Маньяк. Коллекционер. Богатый извращенец, который крадёт женщин и держит в золотых клетках.
Этот вариант самый страшный. И самый вероятный.
Я обхватываю себя руками, раскачиваюсь взад-вперёд. В животе урчит. Я не знаю, сколько я спала — может, сутки, может, больше. Голодная, как волк.
Возвращаюсь в комнату. Сажусь на подоконник, поджав ноги. Смотрю на горы.
Красивые. Чёрт возьми, до чего же красивые. Если бы меня привезли сюда добровольно, я бы плакала от восторга. Но меня привезли в мешке, и теперь эта красота — моя тюрьма.
Я не знаю, сколько прошло времени. Часов нет, солнце медленно ползёт по небу, и я слежу за тенями. Два часа? Три?
В дверях щёлкает замок.
Я вскакиваю, прижимаюсь спиной к стене. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно во всём доме.
Дверь открывается.
Входит мужчина.
Огромный. Чёрный. Лысый. Плечи — как дверной проём. Белая рубашка, чёрные брюки, кожаные туфли. Он похож на профессионального борца или на телохранителя из фильмов про президентов.
В руках — поднос.
Нубиец. Настоящий нубиец — высокий, жилистый, с тёмной, почти синей кожей. Лицо спокойное, глаза тёмные, ничего не выражают.
Он ставит поднос на прикроватный столик. Кланяется. Молча.
Поворачивается, чтобы уйти.
— Стой! — голос срывается. — Кто ты? Где я? Зачем я здесь?
Он останавливается. Смотрит на меня. Ни тени эмоций.
— Ты понимаешь по-русски? — спрашиваю медленно, как глухого.
Он кивает.
— Отвечай!
Он подносит палец к губам. Жест «тихо». Снова кланяется.
И выходит.
Дверь закрывается. Замок щёлкает.
Я смотрю на поднос.
Вазочка с красной розой. Свежей, с каплями воды на лепестках.
Тарелка с фруктами — персики, виноград, инжир. Кожица персика бархатистая, пахнет солнцем.
Ризотто с морепродуктами. Шафран, сливки, креветки, мидии. Пахнет так, что у меня текут слюни, и я ненавижу себя за это.
Бокал шампанского. Пузырьки поднимаются кверху, играют на свету.
Еда может быть отравлена. Мне могут подмешать наркотики. Или снотворное, чтобы я снова отключилась.
Но я голодна. И если они хотели меня убить, у них была куча возможностей.
Я сажусь на кровать. Беру вилку.
Пробую ризотто.
Боже.
Рис альденте, соус нежный, с чесночным послевкусием. Креветки упругие, сладковатые. Я закрываю глаза и просто жую, не думая ни о чём.
Виноград лопается на языке сладким соком.
Инжир — мягкий, мёдовый.
Шампанское холодное, сухое, с нотками зелёного яблока.
Я съедаю всё. До крошки. Выпиваю шампанское до дна.
Откидываюсь на подушку.
Похитители кормят меня деликатесами.
Я не понимаю.
Вечером нубиец приносит ужин.
Снова кланяется. Снова молчит.
На подносе — канапе сыр с голубой плесенью и грушей, маслины, вяленые томаты. Бокал красного вина — тёмного, почти чёрного.
Я ем. Молча.
Пью вино. Оно терпкое, с нотками вишни и табака.
После ужина моюсь в душе. Воды много, горячая, с хорошим напором. Я стою под струями и плачу. Плачу тихо, чтобы никто не слышал. А кто услышит мои слёзы? Никого рядом нет.
Потом ложусь в кровать. Шёлк приятно холодит кожу.
Засыпаю с мыслью об отце. Он будет ждать меня. Сварит кофе. Купит пирожные. Сядет у окна и будет смотреть на двор.
Я не приеду.
Он будет звонить. Не дозвонится.
Начнёт волноваться. Потом — паниковать.
А у него сердце.
Я засыпаю в мокрой подушке.
Глава 2. Лера. Незнакомец с розой
Сон — как падение в чёрную яму без стен. Ни сновидений, ни голосов, ни даже темноты — просто отсутствие всего. Я проваливаюсь в него с головой, как в болото, и выбираюсь оттуда с трудом, будто сквозь густую патоку.
Пробуждение приходит не как утро — как удар.
Что-то касается моей щеки. Мягкое, прохладное, с едва уловимым шорохом лепестков.
Я не открываю глаза. Сначала — просто слушаю. Где-то далеко птицы, за окном всё так же шумит лес. Тишина не привычная, а живая, со своим дыханием. И другое дыхание. Рядом. Чужое, мужское, ровное и спокойное, как будто человек сидит здесь уже давно и не собирается уходить.
Прикосновение повторяется. Теперь к шее. Лепестки скользят по коже, оставляя едва ощутимую влажную дорожку. По ключице, выглядывающей из-под бретели сорочки. По плечу.
Медленно. Нежно. С какой-то пугающей интимностью.
Я распахиваю глаза.
На краю моей кровати сидит мужчина.
Я не вскрикиваю — просто не успеваю. Голос застревает в горле, потому что этот мужчина... красивым его назвать недостаточно. Слово «красивый» для мальчиков с обложек. Этот другой. Опасный. Собранный. Он сидит, положив ногу на ногу, и смотрит на меня так, будто я — картина в галерее, которую он уже купил и теперь рассматривает в домашней обстановке.
Тёмные волосы, чуть вьющиеся на концах, падают на лоб. Лёгкая щетина — чёрная, жёсткая — очерчивает мощную челюсть. Глаза карие, почти чёрные, бездонные. В них нет ни жестокости, ни пошлости — только внимание. Давящее, плотное, как горный воздух.
Он в чёрной рубашке с длинным рукавом, рукава закатаны до локтя, обнажая сильные предплечья с тёмными волосами и дорогие часы — золото и кожа, я не знаю марку, но работа в галерее научила меня видеть деньги. Дорого. Очень. Чёрные брюки, на ногах — мягкие кожаные туфли без носков.
В руке у него белая роза. Самую малость увядшая — лепестки начали желтеть по краям, и от этого она кажется ещё более живой, чем тепличные цветы.
Он водит ею по моей шее, и я чувствую запах — не розы даже, а его. Мятное мыло, лес, чистая дорогая кожа и что-то ещё, тёплое, животное, отчего низ живота сжимается без моего позволения.
Я отшатываюсь. Прижимаюсь спиной к изголовью кровати, натягиваю одеяло до подбородка.
— Кто вы? — Голос хриплый, простуженный страхом. — Как вы сюда попали?
Он не торопится отвечать. Кладёт розу на подушку рядом со мной — белый лепесток отламывается и падает на шёлк.
— Руслан, — говорит он. Голос низкий, с хрипотцой, с кавказским акцентом, который делает каждое слово тягучим, как мёд. — А попал я через дверь. Ключ у меня есть.
— Вы мой похититель?
— Я твой гость. Невежливый, но гость.
— Я вас не приглашала.
— Это я заметил.
Он улыбается. Белые зубы, ровные, не голливудские — живые. Улыбка трогает уголки глаз, и я замечаю морщинки — ему где-то тридцать. Взрослый мужчина, не мальчик.
Я сжимаю одеяло так, что костяшки белеют.
— Вы знаете, что похищение — уголовное преступление? Тюрьма, Руслан. Реальный срок.
— Знаю, — кивает он спокойно, будто мы обсуждаем погоду. — Готов понести наказание.
— Тогда отпустите меня сейчас же!
— Не могу.
— Почему?!
— Потому что ты уйдёшь. И я тебя больше никогда не увижу.
Он говорит это просто, без надрыва, без театральности. И от этой простоты становится страшнее, чем от любой угрозы.
— Вы меня не знаете, — говорю я.
— Знаю. — Он подаётся вперёд, и я чувствую его запах острее. — Лера, двадцать девять лет, родилась в Москве, закончила Суриковское училище, работала в трёх галереях, сейчас в «Арт-Пространстве». Не любишь кошек, но гладишь бездомных у подъезда. Боишься грозы, но любишь дождь. Пьёшь мятный чай с тремя ложками сахара, хотя совесть требует одну. Спишь на левом боку, поджав колени к животу — поза эмбриона. Была замужем за Кириллом Суховым, который бил тебя, унижал и до сих пор не отстал. Развелась с ним год назад.
Я замираю.
— Вы следили за мной.
— Присматривал.
— Какая разница?
— Присматривать — значит заботиться. Следить — желать зла. Я тебе зла не желаю.
— Вы меня похитили!
— Я тебя спас. — Он говорит это твёрдо, без тени сомнения. — От Москвы, от одиночества, от бывшего, который скоро мог тебя убить. Он пьяный за рулём, Лера. Он выезжал на встречку три раза за последний месяц. Ты могла быть в машине.
— Откуда вы… — задыхаюсь.
— Я много чего знаю. И многое тебе расскажу. Но не сейчас.
Он встаёт. И тут я понимаю, насколько он высокий. Под метр девяносто, не меньше. Плечи — как турник. Я смотрю на него снизу вверх, и меня трясёт.
— По дому можешь ходить свободно, — говорит он, направляясь к двери. — Но в красную дверь в конце коридора на втором этаже — не заходить. Остальное — пожалуйста.
— А если я захочу сбежать?
Он оборачивается. Улыбается краем губ — той улыбкой, от которой по позвоночнику у меня бегут мурашки.
— Попробуй.
И выходит.
Я сижу на кровати, обмотанная одеялом, и пытаюсь унять дрожь. Не получается.
Руслан.
Имя звенит в голове, как только что сказанное заклинание.
Я прокручиваю его слова, его лицо, его запах. И вдруг — вспышка.
Галерея. Месяц назад. Раннее утро, я пришла открывать зал, потому что сменщица заболела. Перед этим Кирилл звонил в три ночи — пьяный, рыдал, говорил, что прыгнет с моста, если я не вернусь. Я не спала, пила валерьянку, тряслась.
В галерею зашёл мужчина. Высокий, темноволосый, в дорогом костюме. Я тогда подумала — очередной нувориш, коллекционирует для интерьера. Он не смотрел на картины — смотрел на меня. Я была в растянутом свитере, без макияжа, с красными глазами.
Он купил три картины. И все мои. Не торгуясь.
Через неделю — ещё одну.
А я не обратила внимания. Потому что привыкла, что меня мужчины не замечают. А если замечают — то чтобы унизить.
Это был он.
Я закрываю лицо руками.
— Ты в ловушке, Лера.
В дверь стучат. Негромко, но вежливо.
— Да?
Входит нубиец. Сегодня он в светло-серой рубашке, выглядит почти элегантно. На подносе — завтрак.
Омлет с помидорами черри и базиликом. Подрумяненный, воздушный, пахнет яйцом и зеленью так, что у меня текут слюни. Круассан с шоколадом — рассыпчатый, масляный. Кофе — чёрный, без сахара, как я люблю.
Он ставит поднос. Смотрит на меня. В его глазах — лёгкое любопытство, но не более.
— Спасибо, — говорю.
Он кланяется. Уходит.
Я ем. Думаю.
Красная дверь. Он запретил туда ходить. Значит, там самое интересное. Или самое страшное.
Но сегодня я не полезу. Я слишком напугана.
После завтрака я принимаю душ. Мою голову — волосы длинные, тёмные, волнистые, они падают на спину мокрыми прядями. Вытираюсь полотенцем. Смотрю на себя в отражение крана — бледное лицо, зелёные глаза, круглые щёки.
— Ты справишься, — шепчу.
Надеваю чистую сорочку — новую, голубую, из того же тонкого шёлка. Выхожу в коридор.
Особняк огромный. Я иду медленно, запоминая повороты, двери, лестницы. Первый этаж — кухня, гостиная с камином, столовая, библиотека. Второй — спальни, кабинет, и в самом конце — красная дверь.
Я прохожу мимо. С силой отвожу взгляд.
Захожу в кабинет. Он не заперт.
Большая комната с высокими окнами, выходящими на горы. Стол из тёмного дерева, кожаное кресло, книжные шкафы от пола до потолка. На стенах — картины.
Мои.
Четыре. Те самые, которые он купил. «Молчание», «Бездна», «Одиночество», «Восход». Они висят в дорогих рамах, под стеклом, с правильным освещением.
Я подхожу к «Молчанию». Картина, которую я писала в депрессии после того, как Кирилл разбил мою любимую кружку — мамину, из ГДР, с петухами. Я сидела на кухне среди осколков и плакала, смешивая слёзы с краской. Мазки толстые, нервные, почти агрессивные.
Он купил это.
Зачем?
Я касаюсь пальцами рамы. Стекло холодное.
— Нравится, как висят?
Я вздрагиваю. Резко оборачиваюсь.
Руслан стоит в дверях. Волосы влажные — только из душа, рубашка свежая, светло-голубая. Без пиджака.
— Ты ходишь бесшумно, — говорю.
— Ты была увлечена.
Он подходит ближе. Останавливается в метре.
— Ты не зашла в красную дверь.
— Ты же просил не заходить.
— Я просил. Но думал, что ты зайдёшь.
— Почему?
— Потому что ты любопытная. Это видно по твоим картинам. Ты ищешь ответы там, где их нет.
— А за красной дверью есть ответы?
Он усмехается.
— Есть вопросы.
Он садится в кресло, уверенным жестом приглашает меня сесть напротив. Я сажусь на краешек стула, готовая вскочить в любой момент.
— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю. — Похищение, этот дом... Зачем?
Он сцепляет пальцы, кладёт руки на стол.
— Я уже ответил. Ты мне нужна.
— Для чего? Секса? У тебя есть деньги, ты можешь купить себе любую женщину.
Он хмурится. Впервые за всё время в его глазах появляется что-то острое. Опасное.
— Я не покупаю женщин, Лера. Я не торгуюсь за любовь. — Он делает паузу. — Я хочу только тебя. Твой ум, твой талант, твою ярость. Ты злишься, когда тебя обижают. Ты не ломаешься. Ты — как эти горы. Вечная. Непокорённая.
Я молчу. В горле пересохло.
— Ты больной, — наконец выдавливаю.
— Допускаю такое.
— Мне нужен телефон. Я хочу позвонить отцу.
Он качает головой.
— Не сейчас.
— Руслан!
— Через неделю. Я сам позвоню ему и скажу, что ты в безопасности.
— Он не поверит незнакомцу. Оссобено мужчине.
— Поверит. Я найду слова. Ты меня плохо знаешь.
Я встаю. Хочу уйти, хлопнуть дверью, но дверь тяжёлая, и хлопок получается жалким.
Глава 3. Лера. Золотая клетка и её обитатели