- -
- 100%
- +
Алёна
Коробки стоят повсюду, и я не разобрала ни одной: вытащила на балкон табурет, села, вытянула сигарету из мятой пачки и щёлкнула зажигалкой. Три часа ночи, июль, Москва плавится даже в темноте, и воздух во дворе густой и тёплый, с липой и нагретым асфальтом.
Затягиваюсь и думаю о том, что завтра первый день в новой редакции, а у меня даже кружка не распакована. И утюг. И нормальная одежда, которая лежит в коробке с надписью «СРОЧНОЕ», закопанной мной под тремя другими.
Выдыхаю дым.
Новый дом — старый московский колодец: шесть этажей, замкнутый прямоугольник, окна смотрят в общий двор, и до противоположного крыла метров пятнадцать. Балкон у меня из кухни, и кухонное окно смотрит туда же. Почти все окна напротив тёмные, но одно, на третьем этаже, как и у меня, горит низким тёплым светом настольной лампы.
Я вижу кухню. Раковину. И человека.
Мужчина, широкая спина, чёрная футболка. Он стоит, наклонившись над раковиной, и я сначала решаю, что он моет посуду. В три часа ночи. Нормально, все мы немного безумны.
А потом он поднимает руки.
Вода льётся с его пальцев, и она не прозрачная, а тёмная и густая, и он трёт ладони друг о друга, методично и тщательно, и разводы стекают в белую раковину.
Кровь.
Он смывает кровь с рук.
Сигарета замирает у моих губ. Я знаю, что нужно отвернуться, что нормальный человек ушёл бы с балкона, закрыл дверь и, может быть, даже вызвал полицию. Но я сижу и смотрю, как заворожённая, и в голове бьётся один вопрос: чья это кровь.
Он выключает воду, берёт полотенце, белое, и вытирает руки, и на ткани остаются розовые пятна. А потом поднимает голову и смотрит прямо на меня.
Не в мою сторону и не мимо. На меня.
Наши взгляды встречаются через пятнадцать метров ночного воздуха, через двор и его стекло, и я физически чувствую этот взгляд, будто кто-то прижал ладонь к моим рёбрам и надавил.
Он не отводит глаз, не дёргается, не тянется к шторе. Просто стоит и смотрит на меня, спокойно и изучающе, и от этого спокойствия у меня холодеет под кожей. Потому что человека, которого застали за таким, должна застать хотя бы неловкость, а лучше паника.
А он смотрит с ленивым интересом кота, который заметил мышь и ещё не решил, стоит ли тратить силы.
Я заставляю себя затянуться и выдохнуть дым, не отводя взгляда, хотя внутри всё орёт: отвернись, уйди.
Он чуть наклоняет голову. И улыбается.
Одним уголком рта, даже не улыбка, а тень ухмылки, и читается эта тень однозначно: я тебя вижу, и мне плевать, что ты видела.
Он поднимает руку, медленно, будто у нас впереди вся ночь, и задёргивает штору.
Я сижу ещё минуту и смотрю на тёмное окно. Сигарета догорела до фильтра и жжёт пальцы, а я даже не заметила.
Туплю окурок о перила, ухожу с балкона, запираю дверь.
Ложусь на матрас, брошенный прямо на пол среди коробок, и долго лежу с открытыми глазами, и слушаю, как колотится сердце.
И только под утро понимаю: он не выглядел как человек, которого застали. Он выглядел как человек, который позволил себя увидеть.
Глава 2. Сосед
Эльдар
Она стояла на балконе и курила. Новенькая. Та квартира пустовала два месяца, я привык к темноте в том окне, а теперь в нём свет и девчонка с сигаретой, и из всех ночей она выбрала именно эту.
Выключаю лампу на кухне, сажусь на стул в темноте, разминаю пальцы. Костяшки саднят, кожа содрана на двух, указательном и среднем правой. Не сильно, бывало хуже.
Она видела.
Стояла и смотрела, и не отвернулась, и зацепило меня именно это. Не то, что заметила кровь: через двор, ночью, хрен разберёшь. Может, решила, что я резал мясо. Может, вообще не поняла, на что смотрит.
Но она не отвернулась.
Откидываю голову назад, закрываю глаза. Телефон вибрирует на столе, скорее всего Руслан, спрашивает, как всё прошло. Не беру.
Как прошло. Нормально прошло. Лёша Ковальчук полгода был должен Марату и думал, что можно просто не отвечать на звонки, а оказалось, что нельзя. Я объяснил это его лицу, его лицо согласилось, и он заплатит к пятнице.
Ничего нового.
Иду в ванную, стягиваю футболку, включаю душ. Горячая вода бьёт в плечи, я стою, упёршись ладонями в стену, и думаю о ней.
Маленькая, тонкая, волосы в темноте толком не разглядел. Зато разглядел, как она держала сигарету: не между указательным и средним, а между средним и безымянным, странный жест, почти манерный, но не нарочитый. Привычка.
И глаза. Она смотрела не мигая, и огонёк от сигареты отражался в её любопытных зрачках.
Она даже не дернулась, когда я посмотрел. А дёргаются все. Даже мужики, которые считают себя жёсткими, отводят взгляд первыми, и это не хвастовство, а факт, с которым я живу уже много лет. В моём лице есть то, от чего люди делают шаг назад раньше, чем успевают подумать.
А она стояла и курила, и смотрела на меня, как на вид из окна. Как на ночной пейзаж.
Либо смелость, либо она вообще не поняла, во что вляпалась.
Выключаю воду, вытираюсь. В зеркале моё лицо, и я привычно не задерживаю на нём взгляд: шрам на левой скуле, крыло татуировки, уходящее за ухо, синяки под глазами, давно ставшие частью анатомии.
Ложусь. Потолок в трещинах.
Достаю телефон, набираю Руслану.
— Чисто. Заплатит.
— Руки?
— Жить буду.
— Эл, Марат сказал, в субботу…
— В субботу буду.
Сбрасываю, кладу телефон экраном вниз.
И лежу в темноте, и думаю о том, как она держала сигарету. И о том, что мне почему-то важно оказаться утром во дворе раньше, чем она выйдет из подъезда.
Глава 3. Утро
Алёна
Будильник в семь. Четыре часа сна. Зеркало в ванной ещё не повешено, поэтому я крашусь, глядя во фронтальную камеру телефона, и результат соответствующий.
Кофе нет. Турка в одной из двенадцати коробок. Я стою посреди кухни в юбке и лифчике и понимаю, что рубашка, которую я погладила вчера — единственный осмысленный поступок за весь переезд, — висит на балконе.
На балконе. Который напротив его окна.
Стою секунду, потом мысленно посылаю себя к чёрту, выхожу и снимаю рубашку с сушилки, и почти справляюсь с тем, чтобы не посмотреть на его окно. Штора задёрнута, серая ткань неподвижна, и он может спать, а может, вообще ушёл ещё ночью, а может, мне всё это приснилось.
Не приснилось. Я знаю, что не приснилось, потому что до сих пор чувствую этот тяжёлый взгляд как отпечаток на коже.
Одеваюсь. Белая рубашка, заправленная в серую юбку, волосы в низкий хвост, серёжки, которые Катя подарила мне на двадцать три, маленькие золотые полумесяцы. Сумка через плечо, кеды, потому что каблуки, конечно же, в коробке.
Выхожу из подъезда.
Солнце уже раскочегарилось. Двор маленький, замкнутый со всех сторон стенами нашего же дома: лавочка, детская площадка, три тополя. От моего крыла до его несколько метров утоптанной земли и пара клумб.
Я разворачиваюсь к арке и вижу его.
Он сидит на лавочке чуть поодаль. Нет, не сидит — расположился, как будто лавочка принадлежит ему, и двор принадлежит ему, и утро тоже. Одна рука раскинута на спинке, ноги вытянуты, в другой бумажный стакан с кофе.
И я вижу его при свете.
У меня перехватывает дыхание, и это злит, и я тут же давлю злость в себе, потому что ну уж нет. Нет-нет-нет. Этот человек вчера смывал чужую кровь с рук, и мне плевать, как он выглядит.
Но я всё равно вижу. Тёмные волосы чуть длиннее, чем обычно носят, падают на лоб, и он их не убирает. Скулы резкие, будто лицо вырезано из твёрдого дерева, на левой белый шрам. Брови тёмные и прямые, а под ними глаза. Серые. Светлые и серые, как колючее зимнее небо.
Татуировка на шее уходит за ухо и скрывается под чёрной футболкой, и я вижу только край, крыло или перо. А руки, господи, его руки: предплечья, покрытые рисунками, вены, длинные, чуть побитые пальцы и тяжёлое серебряное кольцо на среднем.
Он поднимает взгляд. И я понимаю, что он меня ждал.
— Доброе утро, соседка.
Голос низкий, чуть хриплый, с ленцой. Так звучит человек, который никогда никуда не торопится и не повышает голос.
У меня бегут мурашки по рукам, и я поджимаю губы. Ненавижу реакции тела, которые невозможно ни спрятать, ни контролировать.
— Доброе, — отвечаю и иду дальше, к арке.
— Тебе стоило испугаться.
Я останавливаюсь. Оборачиваюсь.
Он смотрит на меня поверх стакана, и на его лице всё та же ухмылка.
— Того, что ты… — начинаю я и сама не знаю зачем.
— Заметил тебя. Когда мыл руки, — заканчивает он. — Да. А ты курила. И сигарету держала между средним и безымянным. Необычно.
Он заметил, как я держу сигарету. Не просто увидел, а изучил и запомнил. В три часа ночи, в темноте, через пятнадцать метров.
— Тебя не беспокоит, что я видела? — спрашиваю я ровно, и это единственное, чем я могу гордиться в это утро.
Он отпивает кофе. Медленно. Смотрит на меня поверх крышки.
— А тебя не беспокоит, что ты не позвонила в полицию?
Я открываю рот. Закрываю. Он прав. Почему я не позвонила?
— Я не знаю, что именно видела.
Он встаёт, и оказывается выше, чем казался через окно, метр восемьдесят пять, может, больше. Делает шаг ко мне, но не подходит близко, останавливается в полутора метрах, и полтора метра с ним ощущаются как вторжение.
— Верно. Вдруг это была краска? Или томатный сок. Или я убил человека и расчленил труп в своей квартире...
Я сглатываю, и он замечает это, и уголок его рта удовлетворённо дергается вверх.
— Я Эльдар. Но все зовут Эл.
Он не протягивает руку. Просто стоит и ждёт.
— Алёна.
— Алёна, — повторяет он, и моё имя в его голосе звучит иначе, медленнее и тяжелее, как будто он пробует его на вкус. — Не опаздывай на работу, Алёна. И старайся не пялиться в чужие окна, когда куришь ночью. Мало ли, что ещё можно увидеть.
Он проходит так близко, что я чувствую тепло его тела плечом, и идёт к своему подъезду. Я смотрю ему в спину: чёрная футболка, джинсы, тяжёлые ботинки, и на секунду ветер поднимает ткань, и открывается полоска загорелой кожи над поясом с краем ещё одной татуировки.
Он не оборачивается. И он точно знает, что я пялюсь. Ненормальная.
Я иду к метро и думаю: я не позвонила в полицию не потому, что растерялась. Я не позвонила, потому что мне не было страшно.
А вот это уже звоночек. Эта мысль пугает по-настоящему.
Глава 4. Редакция
Алёна
«Вестник» — интернет-издание про городскую культуру, затерянное на четвёртом этаже бизнес-центра у Курской. Стеклянные стены, кофемашина, работающая через раз, и главред Вика, которая выглядит как человек, способный убить взглядом.
— Ты наш новый автор лонгридов и имеешь право знать, — сообщает она, не отрываясь от экрана. — Предыдущий уволился, потому что выгорел. Будь добра, не повторяй его участь.
— Постараюсь.
— Не надо стараться, делай.
Эта женщина мне нравится.
Меня сажают у окна, дают ноутбук и логин от внутренней системы. Моя соседка по столу — Маша: двадцать шесть, копирайтер, рыжие волосы и россыпь веснушек по носу.
— Кофе из машины не пей, — шепчет она. — Там такой вкус, как будто кто-то постирал носки и отжал в чашку. Я хожу в кофейню на углу. Будем ходить вместе.
К обеду я уже знаю, что Маша живёт с парнем, который «вообще-то нормальный, но иногда хочется его задушить», что Вика уходит в семь вечера и ни минутой позже, и что дизайнер Лёша влюблён в Вику и все об этом знают, кроме Вики.
Обычная московская редакция. Обычная жизнь.
Я пишу черновик своего первого материала, про заброшенные кинотеатры в спальных районах, и ловлю себя на том, что перечитываю одно предложение четвёртый раз. Потому что думаю не о кинотеатрах.
Я думаю о крови на руках.
Достаю телефон. Набираю Кате.
— Ну как квартира? — спрашивает она вместо приветствия.
— Нормально. Слушай, странный вопрос. Если бы ты увидела, как сосед моет окровавленные руки ночью, ты бы позвонила в полицию?
Пауза.
— Ты серьёзно?
— Гипотетически.
— Лен, ты же журналист. Ты знаешь ответ. Конечно, позвонила бы.
Я вздыхаю.
— Ты не позвонила.
— Гипотетически. Он просто увидел меня и не стал тушить свет или прятаться и я...
— Алёна!
— Может, он просто… порезался. Или мясо разделывал. В три ночи.
— Или убил кого-то. В три ночи. Что тоже вариант.
— Он сегодня так же сказал. Встретила у подъезда. Очень похоже на то, что он ждал меня.
Я молчу. Катя вздыхает.
— Он угрожал?
— Что? Нет. Не похоже, он просто... Не знаю... Решил познакомиться?
— Он горячий?
— Это не имеет отношения…
— Он горячий.
— Катя.
— Окей, окей. Будь осторожна. И купи перцовый баллончик. И замки проверяй, и чуть что — звони мне! Не хватало еще маньяка-соседа на новом месте.
Я сбрасываю и открываю инсту. Набираю адрес дома, дурацкая привычка, журналистская паранойя, и листаю геотеги. Ничего полезного: фотки двора, чья-то собака, закат с балкона.
А потом я нахожу его.
Не аккаунт, а чей-то репост. Эл молотит боксёрскую грушу, без футболки, и я на секунду забываю, зачем вообще его искала.
Пресс. Татуировки по всей левой стороне: рёбра, бок, рука до запястья, чёрная вязь и графика, которую я не могу разобрать на маленьком экране. Шрам на правом боку длинный и грубый — точно не от операции. И эти руки, перемотанные бинтами, с ободранными костяшками, бьют в грушу так, что слышно даже через немое видео.
Двадцать тысяч просмотров. Комментарии от девчонок: огонь, сердечки, «женись на мне». И один комментарий от аккаунта с ником «ruslan.034»: «Зверь».
Я закрываю инстаграм.
Он не мясник и не повар. Он боец, и в три часа ночи он смывал с рук чужую кровь.
Мне нужно держаться от него подальше.
Я открываю черновик и заставляю себя работать.
К вечеру написано три тысячи знаков. Вика кивает: «Неплохо, но надо докрутить». И из уст этой требовательной женщины это звучит как Пулитцеровская премия.
Еду домой. От Курской до Бауманской одна остановка, и я всё равно втискиваюсь в вагон, потому что ноги гудят, и стою, держась за поручень, и думаю о том, что в моей жизни всё наконец нормально. Новый город, новая работа, новая квартира. Я уехала из Питера, чтобы начать с чистого листа, без маминых молчаливых упрёков, без Максима, без всего, что тянуло ко дну.
И в первую же ночь получила мужчину с кровью на руках и ухмылкой, от которой у меня дрожат колени.
Выхожу из метро. Иду через двор. Лавочка пустая, в его окне темно. И зачем я только проверяю...
Поднимаюсь к себе. Варю макароны на плитке, которую чудом нашла в коробке с надписью «КНИГИ», потому что логика при переезде — отдельный вид безумия. Ем стоя у кухонного окна.
Его окно загорается в десять вечера.
Я вижу, как он входит в кухню и достаёт что-то из холодильника. На нём серая майка без рукавов, и видно татуировки на обоих плечах и повязку на правой руке, в районе костяшек. Он двигается по кухне с грацией человека, который точно знает, сколько места его тело занимает в пространстве.
Мне нужно задёрнуть шторы. Перестать пялиться, он сам мне это сказал.
Я не задёргиваю.
Он поднимает голову. Смотрит в моё окно. И я стою с тарелкой макарон, как идиотка, и смотрю в ответ.
Он поднимает свой стакан, в нём плещется что-то тёмное, и, судя по всему, алкогольное, и он чуть наклоняет его в мою сторону. Молчаливый тост через пятнадцать метров ночного воздуха.
Я показываю ему тарелку макарон.
Он смеётся. Я не слышу, но вижу: откинутая голова, белые зубы, и на секунду он выглядит не опасным, а просто молодым парнем, которому смешно.
Потом ставит стакан, подходит к окну и пишет пальцем на стекле задом наперёд, медленно, чтобы я успела понять, по одной.
З. А. К. Р. О. Й. Ш. Т. О. Р. У.
Я беру со стола маркер, чёрный, перманентный, и пишу на стекле в ответ, так же зеркально:
Н. Е. Т.
Он замирает. Смотрит. Медленно качает головой, и лицо у него меняется: ухмылка сползает, остаётся тяжёлый, серьезный взгляд.
И до меня доходит, что он не шутил. Он действительно хотел, чтобы я закрыла шторы. Не потому, что ему есть что скрывать — свою штору он может задернуть и сам.
А потому, что мне есть чего бояться. Потому что он будет наблюдать.
Он задёргивает свою штору. Свет гаснет.
Я стою в темноте и слушаю, как колотится сердце.
Буквы на стекле не отмоются ни завтра, ни через месяц, и, судя по всему, я только что подписала важный документ не прочитав условия.
Глава 5. Бессонница
Эльдар
Четвёртая ночь. Она снова на балконе. Курит.
Я сижу в темноте и смотрю на огонёк её сигареты. Она меня не видит, у меня не горит свет, я просто тень за стеклом. Но я вижу её: профиль в свете уличного фонаря, линия шеи, когда она запрокидывает голову и выдыхает дым вверх.
Она красивая. Не так, как девчонки, которые живут на бьюти-процедурах, не ухоженно-красивая. Красивая, как случайный кадр, как уличная кошка, которая сверкает на тебя глазами ночью, и ты не можешь отвести взгляд.
Мне это не нужно.
Я повторяю это себе каждый вечер. У меня есть работа, есть Марат с его субботами в подвале на Варшавской, есть люди, которые должны деньги, и другие люди, которые платят мне за то, чтобы я напоминал первым, сколько, кому они должны и как давно. Есть мотоцикл, квартира и жизнь, в которой нет места для чокнутой девчонки с макаронами, без инстинкта самосохранения и с маркером на стекле.
Она тушит сигарету и уходит в квартиру.
Я откидываюсь на стуле и закрываю глаза.
Проблема в том, что я не могу перестать о ней думать, и это раздражает. Я контролирую всё: своё тело, свой график, свои эмоции, людей вокруг. Я научился этому еще в детстве, когда понял, что единственный способ выжить в мире, куда меня засунули, — быть тем, кого боятся, а не тем, кто боится. С тех пор я не терял контроль ни разу.
А тут девчонка в окне. Которая написала «нет» на стекле маркером. Перманентным маркером, который хрен отмоешь. Ненормальная.
Она меня не боится.
Либо она самая смелая, из всех кого я знаю, либо самая безбашенная, и я не знаю, что из этого заводит меня больше.
Телефон. Руслан.
— В субботу два боя, — сообщает он. — Марат поставил тебя на второй.
— Кто?
— Виталик. Тот, с Выхино.
— Который весит сотку?
— Сто три.
Я вешу восемьдесят девять. Разница четырнадцать кило. Марату плевать, и Маратовским клиентам, которые ставят деньги на подвальные бои без правил, тоже.
— Ладно.
— Эл, ты мог бы…
— Что?
— Ничего. Ладно. В субботу.
Руслан хочет сказать, что я мог бы уйти. Найти нормальный клуб. Тренировать, а не драться. Он заводит эту песню раз в месяц, и раз в месяц я не отвечаю.
Я не ухожу, потому что мне нечем это заменить. Адреналин, боль, момент, когда мир сужается до двух рук и одного противника, и всё остальное — прошлое, детдом, шрамы — исчезает. Мне нужен этот подвал.
Но это мой выбор, и мне не нужно, чтобы кто-то смотрел на меня через окно и решал, что знает, кто я.
Пятница. Я провожу день в зале: груша, спарринг с Артёмом, растяжка, душ. Забираю мотоцикл с парковки у дома, чёрный Kawasaki, единственная вещь, которую я люблю без оговорок. Вечером еду к Марату обсудить субботу.
Офис Марата — задняя комната за барбершопом на Таганке. Кожаное кресло, сигары, охранник у двери. Марат это седина и золотые часы, и прямо сейчас он смотрит на меня поверх очков.
— Виталик бык, — роняет он. — Но медленный. Ты быстрее.
— Я знаю.
— Третий раунд. Не раньше. Клиенты хотят шоу.
Три раунда с человеком, который весит на четырнадцать кило больше, и мне нельзя вырубить его раньше, потому что люди, поставившие деньги, хотят зрелище.
— Понял.
— Эл. — Марат наклоняется вперёд. — Не подведи.
Я не подвожу. Никогда.
Еду домой. Двор, арка, мотоцикл на своё место у бордюра. Десять вечера. Поднимаю голову и вижу свет в её окне.
И её. Она стоит у подоконника с кружкой в руках, волосы распущены и, оказывается, они у нее длинные, ниже лопаток. Майка ей явно великовата и сползает с одного плеча.
Она смотрит вниз. На меня.
Я снимаю шлем, провожу рукой по волосам и стою так, задрав голову, потому что не могу заставить себя не смотреть.
Она поднимает кружку. Тот же жест, который я сделал со стаканом два дня назад. Молчаливый тост.
Ненормальная.
Качаю головой и иду к подъезду. На втором этаже останавливаюсь. Её крыло через двор, но дом замкнутый, и по галерее второго этажа можно пройти в любую секцию, минуя двор и домофон. Можно.
Мне приходится приложить усилие, чтобы сдвинуться с места. Поднимаюсь к себе. Захожу в квартиру.
И отдёргиваю штору.
Глава 6. Суббота
Алёна
Суббота начинается с того, что Маша звонит мне в десять утра и кричит: «Мы идём в бар вечером, ты тоже, никаких отказов, для новеньких это обязаловка!»
Я не хочу в бар. Я хочу разобрать коробки, дописать лонгрид и посмотреть три серии «Тёмных начал», которые откладывала неделю. Но Маша не принимает «нет», у неё в этом смысле есть нечто общее с одним моим соседом, и к восьми вечера я стою у зеркала, которое наконец висит на своём месте, и пытаюсь понять, не слишком ли это.
Чёрное платье. Не то чтобы короткое, но и не то чтобы длинное, до середины бедра, с тонкими бретелями, чуть свободное, но при движении обрисовывает всё что нужно. Я купила его в Питере на распродаже и надевала ровно ноль раз. Можно подумать, я планирую сегодня заводить знакомства. Хотя, почему бы и нет? Я свободная женщина, и могу делать всё, что захочу.
Волосы распущены. Тушь, бальзам для губ, серебряная цепочка, кеды, потому что каблуки я так и не нашла.
Платье и кеды. Катя бы одобрила.
Выхожу из подъезда. Вечер тёплый и густой, во дворе пахнет скошенной травой и шаурмой из ларька за углом.
Его мотоцикла нет. В окнах темно. Ну и хорошо.
Мы с Машей и Лёшей-дизайнером идём в бар на Покровке, маленький и шумный, с хорошим джином и плохим светом. Я пью «Негрони» и слушаю, как Маша рассказывает историю про то, как Вика однажды выгнала рекламодателя из офиса, потому что он назвал её «деточка».
— Она его буквально выставила. Взяла за локоть и вывела. Он был в два раза больше неё. Мы аплодировали, — заканчивает Маша, и Лёша кивает с видом человека, пережившего религиозный опыт.
Мне с ними нормально, по-человечески хорошо. Новые люди, которые ничего обо мне не знают: ни про маму, ни про Максима, ни про то, как я три месяца не выходила из квартиры после всего. Здесь я просто Алёна, новый автор лонгридов, которая пьёт «Негрони» и смеётся в правильных местах.
Иду к барной стойке за вторым коктейлем. Стою, жду бармена. И чувствую взгляд.
Не рассеянный, когда кто-то посмотрел случайно и отвернулся. Этот точечный, физический, как палец, который ведут по позвоночнику от затылка вниз.
Я оборачиваюсь, подозревая худший вариант.
Он сидит в дальнем углу бара. Чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, серебряная цепь на шее, и видно край татуировки на груди, ключицу и линии, уходящие вниз. Рядом двое парней, оба крупные, оба коротко стриженные, и рыжий, с широким лицом, что-то ему говорит, но он не слушает.
Он смотрит на меня.
Серые глаза неподвижные и тяжёлые, и от них у меня слабеют колени. Он не улыбается и не ухмыляется, просто ведёт взглядом медленно, сверху вниз, от лица к ключицам, к груди, ниже, к бёдрам, к подолу платья, к голым ногам, и обратно. Не раздевает взглядом, а как будто перебирает то, что уже считает своим, и прикидывает, что с этим делать дальше.
У меня горит лицо, шея, всё, и я объясняю это тем, что меня бесит его взгляд, бесит то, как собственнически он смотрит на малознакомого человека.
Я отворачиваюсь к стойке, руки дрожат.
— «Негрони», пожалуйста.
— Замени на что-нибудь покрепче, — раздаётся за моей спиной низкий голос. — Ей понадобится.
Я поворачиваю голову. Он стоит рядом, слишком близко, одну руку положил на стойку, и я вижу побитые костяшки, серебряное кольцо и вену, которая идёт от запястья вверх по предплечью и исчезает под закатанным рукавом.
— Я сама решу, что мне пить.
— Разумеется. — Он чуть наклоняется, и его губы оказываются на уровне моего виска, и я чувствую дыхание на коже, и мне хочется одновременно отодвинуться и придвинуться ближе. — Но ты стоишь в баре одна, в платье, от которого у половины зала проблемы с концентрацией. И мне нужно знать, с кем ты пришла.
— Это ещё зачем?
— Хочу убедиться, что уйдешь ты с тем же человеком, а не с местным колоритом. Не хочу, чтобы полиция потом тёрлась у моего дома. Это было бы... Неудобно.