Мой сосед - зверь

Я чувствую, как мое лицо остывает, кровь отливает от головы.

— Он больше не придёт.

— Эл, ты не можешь просто…

— Могу. — Он смотрит на меня, и в его глазах поднимается тёмное спокойствие. — Если кто-то стоит под твоим окном ночью, я могу. И буду.

— Я тебя не просила…

— Тебе не нужно просить.

И вот здесь я должна возразить по существу. У меня есть аргументы, у меня есть образование и три года практики в текстах про то, чем такая логика заканчивается для женщин, и я знаю точное название того, что он только что сделал. Проблема в том, что мне не страшно от его слов. Мне от них тепло, и это единственное, что меня по-настоящему пугает в этой прихожей.

Мы стоим в дверях. Молния, белая вспышка, и я вижу его лицо, мокрое, напряжённое, с расширенными зрачками.

— Ты дрожишь.

— Мне холодно.

— Врёшь.

Я вру. Мне не холодно.

— Зайди.

Он не двигается. Стоит и смотрит, и я вижу, как работает его челюсть, и как он ведёт по мне взглядом: футболка, голые ноги, отсутствие лифчика, которое он замечает и не пытается сделать вид, что не заметил. Взгляд задерживается на моей груди на бесконечную секунду и возвращается к глазам.

— Если я зайду, — и голос у него ниже и глуше обычного, — я не уверен, что смогу вести себя прилично.

— Я не просила тебя вести себя прилично.

Тишина. Только дождь и моё сердце, которое пытается выбить рёбра изнутри.

Он делает шаг вперёд, через порог, в мою квартиру, закрывает за собой дверь не глядя, рукой за спину, и мы оказываемся в тёмной прихожей, где весь свет это две свечи и молнии за окном.

Он рядом, я чувствую жар его тела сквозь мокрую одежду, дождь, кожу и горькую металлическую ноту адреналина. Кровь на его руке чужая и ещё не высохла, и я смотрю на неё и думаю, что мне следовало бы задать несколько вопросов прямо сейчас.

— Дай руку.

Он смотрит на меня. Протягивает правую, побитую. Я беру её обеими ладонями, она тяжёлая и горячая, пальцы длинные, кольцо холодит кожу. Беру свечу и веду его в ванную. Включаю воду.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

— Помолчи. Посвети лучше.

Он издаёт звук который не похож на смех, но означает именно это, и светит на руку фонариком от телефона. Я мою её, осторожно, обводя пальцами ссадины на костяшках, и кровь стекает розовой водой в белую раковину, и я уже видела нечто похожее из окна напротив, только тогда вода была намного темнее, и между нами было пятнадцать метров, а сейчас нет ничего.

— Аптечка. Верхняя полка.

— У тебя аптечка на верхней полке, а ты ростом метр шестьдесят.

— Метр шестьдесят пять. У меня есть табуретка. И я еще не совсем разобралась с логистикой в этом доме.

Он тянется сам, одной рукой, через меня, и его тело на секунду прижимается к моему, мокрое, горячее и тяжёлое. Я не дышу. Он снимает аптечку, ставит на край раковины и не отодвигается.

Мы стоим в крошечной ванной, он всё ещё мокрый и всё ещё вплотную, его рука в моей, и я достаю перекись и ватный диск и обрабатываю ссадины, а он не морщится, хотя щипать должно так, что нормальный человек шипел бы.

— Ты не вздрагиваешь даже.

— Привык.

Одно слово, а за ним целая биография, и мне хватает ума не просить подробностей.

Заклеиваю костяшки пластырем, дурацким, с ромашками. На его побитых пальцах, с серебряным кольцом и татуировкой на каждой фаланге, ромашки выглядят как гости из другой галактики.

— Готово. — И я поднимаю глаза.

Он смотрит на меня сверху вниз, и на его лице нет ничего привычного: ни ухмылки, ни маски, ни контроля. Просто Эл, мокрый в моей ванной, с ромашками на пальцах, и от его взгляда я забываю, как строятся простые предложения.

— Ты, — и голос у него ломается, будто слово оказалось тяжелее, чем он рассчитывал, — не должна была мне открывать.

— Наверное.

— Ты не должна была обрабатывать мне руку.

— Наверное.

— И ты точно не должна стоять так близко ко мне, в этой футболке, и смотреть на меня так, будто я заслуживаю чего-то хорошего.

Молния, и его лицо на секунду в белом свете, и я вижу каждую деталь: серые глаза, почти чёрные от расширенных зрачков, мокрые ресницы, шрам, пирсинг в брови, приоткрытые губы, рваное дыхание.

— А ты? — шепчу я. — Ты не должен был приносить мне круассаны.

— Знаю.

— И стоять под моим окном.

— Знаю.

— И бить людей из-за меня.

— Это я буду делать в любом случае.

Тишина. Дождь. В зеркале над раковиной наши отражения: он большой, тёмный, мокрый, я маленькая рядом с ним, с запрокинутой головой.

Его рука с ромашками поднимается. Медленно. Я вижу, как дрожат его пальцы. Человек, который бьёт людей не моргнув, дрожит, когда тянется к моему лицу, и от этой дрожи у меня внутри всё проваливается.

Он не касается. Пальцы в миллиметре от моей щеки, я чувствую жар кожи и не чувствую прикосновения. Он держит руку замершую в воздухе, и смотрит на меня.

— Скажи мне уйти. Сейчас. Одно слово, и я уйду. И завтра задёрну шторы. И мы будем соседями, просто соседями.

Мой ответ вылетает одним выдохом, раньше, чем я успеваю передумать:

— Нет.

Его пальцы ложатся на мою щёку.

И мир кончается.

Его ладонь, горячая и шершавая, с перебинтованными костяшками и ромашками на пластырях, обхватывает моё лицо, и я чувствую каждую мозоль и каждый рубец его кожи на своей, и этого невыносимо много после месяцев, когда меня не трогал никто, и у меня подкашиваются ноги.

Он чувствует и ловит меня второй рукой за талию, притягивает к себе, и теперь я прижата к нему, мокрому, тёплому и твёрдому, и моя ладонь у него на груди, а под пальцами бешеное сердце.

Его сердце колотится так же, как моё.

— Алёна.

Он наклоняется, его лоб к моему, кончик носа к моему, губы в сантиметре, и я чувствую его дыхание, горячее и рваное, с привкусом мяты и дождя.

— Я не хороший человек, — шепчет он.

— Я знаю.

— Я сделаю тебе больно.

— Может быть.

— Меня это не остановит.

И он целует меня.