Сорвать маску

Есть такое время ночи, когда город наконец затыкается. Не весь, конечно: в соседнем дворе воет сигнализация, хлопает дверь подъезда, но верхний слой шума стирается, и остаётся низкий ровный гул, от которого почти уютно. Я люблю это время. Одиннадцать с лишним, ближе к полуночи, когда сидеть на лавке под фонарём с книгой уже не странность, а единственно правильное занятие.

Лавка у круглосуточного ларька на углу Чернышевского и Пятой Парковой считается моим секретным местом, о котором знает весь район. Продавец Гиви давно не спрашивает, буду ли я покупать. Не буду. Мне нужны только фонарь над головой и два-три часа тишины, в которой Сильвия Плат звучит не как программа по зарубежной литературе, а как разговор.

Сегодня не читается. Я перечитываю один абзац третий раз, и слова скользят мимо, не цепляясь ни за одну мысль, потому что мысли заняты незаконченной главой диссертации и маминым голосом из утреннего созвона. «Лиза, тебе двадцать два, а у тебя ни нормальной работы, ни нормального мужчины, только книжки на уме».

Я опускаю книгу на колени и смотрю на ларёк. Гиви внутри листает ленту в телефоне, подсвеченный голубым экраном и лампой дневного света, от которой все выглядят покойниками. За стеклом ровными рядами стоят бутылки с водой, и я принимаюсь их считать, чтобы занять голову хоть чем-нибудь, когда правее, на дороге, вспыхивает свет.

Сначала я слышу мотоцикл: низкий рык, который отдаётся в грудной клетке, потом луч фары пробегает по асфальту и гаснет. У ларька останавливается чёрный обтекаемый спортбайк. Марку опознать даже не пытаюсь: в мотоциклах, впрочем, как и в автомобилях, не понимаю ровным счётом ничего.

Парень, который с него слезает, двигается так, будто вокруг ни одного наблюдателя. Технически их и нет, есть только я, и я наблюдаю из-за книги, которую подняла обратно к лицу до стыдного быстро.

Он не снимает шлем. Чёрный, матовый, с тонированным визором. Разве ночью видно за таким хоть что-нибудь? Кожаная куртка явно живёт на нём, а не висит в шкафу для красоты. Перчатки он тоже оставляет на руках, подходит к окошку и стучит по стеклу, и Гиви поднимает голову.

— Воду. Холодную. Самую холодную, какая есть.

Голос глухой из-за шлема, но слышно хорошо: ночь тихая, расстояние между ларьком и лавкой смешное. Низкий, чуть хрипловатый голос, и я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание, как будто он может меня услышать. Глупость. Выдыхаю.

Гиви бурчит в ответ, звякает дверца холодильника. Парень берёт бутылку и разворачивается ко мне спиной, и я вижу только куртку и широкие плечи. Он приподнимает лицевую часть шлема вместе с визором, и вода булькает в горлышке, но лица не видно, ни кусочка, только затылок и чёрный матовый пластик. Челюсть шлема опускается обратно, он закручивает крышку.

А потом он оборачивается, и до меня доходит, что всё это время я смотрела ему в спину, не мигая, как полная дура.

Визор направлен в мою сторону. Глаз я не вижу, лица не вижу, и с полной уверенностью сказать, смотрит ли он на меня, или просто в моем направлении, я не могу. Но ощущение, будто всё же на меня.

Спина сама выпрямляется, и я зачем-то поправляю закладку.

А потом он идёт ко мне.

Пока он идёт, неспешно, с ленивой уверенностью в каждом шаге, я успеваю запаниковать и сделать лицо, которое, надеюсь, читается как «мне совершенно всё равно, что ты идёшь ко мне».

Он останавливается в двух шагах от лавки и крутит бутылку между пальцами в перчатке, машинально, и я смотрю на его руку, а не на визор, потому что на руку смотреть безопаснее.

— Сильвия Плат. — Он кивает на книгу. Голос глухой, но по интонации ясно, что ответа он не ждёт. — В полночь. На лавочке. У ларька.

Я поднимаю бровь. По крайней мере, надеюсь, что одну, а не обе, потому что иногда у меня не получается.

— И?

— И ничего. Просто… Красиво. Поэтично, я бы даже сказал.

Нормальная я должна промолчать или сказать «спасибо» и вернуться к книге. Но другая я, та, которая просыпается ближе к полуночи и принимает сомнительные решения, спрашивает:

— Это у парней в шлемах подкаты такие?

Он смеётся, коротко и негромко, звук гаснет внутри шлема, но я успеваю его поймать. Смех тёплый, и это меня раздражает: я хватаюсь за то немногое, по чему можно сделать выводы о человеке, и пока выводы мне нравятся.

— Если бы я подкатывал, ты бы это почувствовала.

— Я чувствую, что ко мне подошёл незнакомый мужчина в шлеме посреди ночи. Это чувство ближе к тревоге, чем к романтике.

— Справедливо. — Он отступает на полшага, без обиды, скорее признавая границу. — Могу отойти на три метра. Или на пять. Или вон до того дерева. Но оттуда мне придётся кричать, а это, на секундочку, спальный район.

Уголок губ дёргается. Нет уж, улыбаться я не буду.

— О чём кричать-то?

— О Сильвии Плат, видимо. — Он пожимает плечами. — «Умирать — это искусство, как и всё остальное. Я делаю это исключительно хорошо». Тебе ведь нравится именно это?

Я моргаю. Удивляться, что человек способен процитировать Плат, наверное, не стоит. Люди читают. Даже люди, которые трутся в мотоциклетных шлемах посреди ночи у ларька. Но он произнёс строчку ровно, без нажима, будто бы даже не пытаясь произвести впечатление, и от этого я захлопываю книгу и смотрю на него прямо. На непроницаемый чёрный визор, за которым может быть кто угодно.

— «Леди Лазарь», — отвечаю. — Откуда ты знаешь Плат?

— Откуда все знают. Читал.

— Люди, которые «просто читали», не цитируют по памяти.

— А люди, которые читают Плат ночью под фонарём, обычно не хотят, чтобы их отвлекали. И тем не менее я всё ещё здесь, а ты всё ещё не послала меня обратно к байку.

Он прав, не прогнала. Больше того, я закрыла книгу и сижу, развернувшись к нему, и мне даже в голову не пришло развернуться обратно.

— Может, я просто вежливая.

— Может. А может, тебе скучно и ты рада, что кто-то умеет произносить имя «Плат» без рассеянной паузы перед ним.

Я фыркаю. Тихо, но он слышит, потому что визор чуть наклоняется, и я готова спорить, что он ухмыляется, хотя проверить нечем.

— Можно? — Он кивает на другой конец лавки.

До места, куда он показывает, метра полтора. Расстояние продуманное: так я не напрягусь, а ему не придётся повышать голос. Мне не нравится, что он это просчитал.

— Если ты серийный убийца, — замечаю я, — это очень грамотная стратегия.

— Если бы я был серийным убийцей, я бы выбрал сцену без свидетелей.

Он кивает в сторону Гиви, затем садится и вытягивает ноги, длинные, в тёмных джинсах и тяжёлых ботинках. Ставит бутылку на лавку между нами, как нейтральную территорию, и откидывается назад, запрокинув голову в шлеме к фонарю.

Я ловлю себя на том, что рассматриваю его. Без лица и без единой зацепки он остаётся силуэтом в кожаной куртке, с руками в перчатках, свободно лежащими на коленях. И всё-таки взгляд от силуэта не отлипает. Может, дело в том, как он сидит: без суеты, не пытаясь занять как можно больше пространства, что свойственно парням.

— Ты никогда не снимаешь шлем? — В вопросе слишком много интереса, в котором я даже самой себе сознаваться не планировала.

— А ты всегда читаешь ночью на улице?

— Я спросила первая.

— Угу. Не снимаю.

— Почему?

Он поворачивает голову. В чёрной поверхности визора крошечное отражение фонаря и мой собственный силуэт.

— Потому что так интереснее.

— Кому?

— Тебе. — Он отвечает без выкрутасов. — Ты бы давно уткнулась обратно в книгу, если бы увидела моё лицо. А так ты сидишь и гадаешь, и это единственная причина, по которой мы всё ещё разговариваем.

У меня пересыхает во рту. Не потому, что он сказал невесть что, а потому что он прав: любой мой аргумент прозвучит как «нет-нет, мне совершенно не интересно, как выглядит твоё лицо», а это ложь, и он её раскусит моментально.

— Ладно, — сдаюсь я наконец. — Допустим.

Он смеётся, тихо, себе в шлем, и смех выходит низким и совершенно неуместно приятным.

— «Допустим», — повторяет он. — Мне нравится. Ни да, ни нет. Дипломатично.

— Я учусь на лингвиста. Дипломатичность — профессиональная деформация.

— Лингвист. — Он произносит слово с удовольствием, растягивая. — И что, вся жизнь расписана? Диплом, аспирантура, кафедра, скучные конференции в Воронеже?

Я открываю рот и закрываю. Потому что да. Примерно так. Минус Воронеж, плюс Петербург, если повезёт, но схема та же.

— А что в этом плохого? — В собственном голосе я слышу мамин тон и ненавижу себя за него.

— Ничего, — отвечает он, и насмешки в голосе нет, он серьёзен. — Абсолютно ничего. Просто интересно, когда ты в последний раз делала то, чего нет в плане.

Я не отвечаю. Фонарь гудит над головой, на соседней улице проезжает машина, Гиви роняет ящик за стеклом и ругается по-грузински.

Я смотрю на человека без лица, который сидит на другом конце моей лавки и задаёт вопросы, на которые у меня нет готовых ответов, и под рёбрами тянет, будто внутри сдвинули мебель.

— Ты всегда так разговариваешь с незнакомыми людьми? — спрашиваю тихо.

— Только с теми, кто читает Плат посреди ночи. Редкий вид, нужно беречь.

И я улыбаюсь, против воли и против всякой логики, и не успеваю спрятать улыбку. Он чуть наклоняет голову, и я готова поклясться, что за визором он улыбается тоже.

Я открываю рот, чтобы сказать хоть слово, лишь бы не сидеть с этой дурацкой улыбкой, и он меня опережает.

— Мне пора. — Он встаёт легко, одним движением, как будто в нём нет веса. — Книга не закончится сама, а я и так отнял у тебя минут пятнадцать, которые ты запланировала на чтение.

Я хочу сказать «подожди» и вовремя закрываю рот. Нелепее этого «подожди» ничего не придумать.

— Ты даже имя своё не назвал.

Он останавливается и оборачивается вполоборота, визор ловит свет фонаря.

— Ты тоже.

Он идёт к байку, перекидывает ногу, садится, и мотоцикл просыпается под ним с тем же низким рыком. Он поднимает руку, коротко, небрежно, не прощание даже, а «до встречи», и выезжает на дорогу. Красный огонь заднего фонаря тает в темноте.

Книга лежит на коленях, закладка торчит из сто тридцать четвёртой страницы, и я её не открываю. Вместо этого сижу и слушаю, как затихает мотор, пока стук по стеклу не заставляет меня обернуться. Гиви показывает пальцем на лавку. Бутылка. Он оставил её на середине, там, где была нейтральная территория, и вода в ней ещё холодная, я проверяю ладонью, прежде чем успеваю подумать, зачем.

Крышка закручена туго, его рукой. Я откручиваю её и пью. Гиви за стеклом качает головой и высовывается в окошко:

— Лиза. Этот тут первый раз. Я его не знаю.

— Я тоже, — отвечаю и понимаю, что завтра приду сюда в то же время, и книга тут ни при чём.

Глава 2. Алексей

Я проезжаю два квартала, прежде чем понимаю, что улыбаюсь.

Это раздражает, потому что улыбаться в шлеме бессмысленно: никто не видит, щёки упираются в поролон, и через пару минут начинает сводить челюсть. Но я улыбаюсь и ничего не могу с этим сделать, злюсь на себя примерно полсекунды и перестаю, потому что жизнь слишком короткая, чтобы злиться на собственную улыбку.

Девчонка с книгой.

Я заехал за водой. Просто за водой. Двадцать минут ехал по пустому ночному городу, глотал горячий воздух пополам с выхлопом, мышцы гудели после целого дня, и всё, что мне было нужно, это холодная бутылка и ещё двадцать минут дороги до дома. Простой и понятный план.

А потом я увидел её.

Она сидела под фонарём, и фонарь обходился с ней несправедливо: выхватывал из темноты только её, как будто весь остальной район был декорацией, а она единственным человеком, на которого стоит смотреть. Тёмные волосы убраны наверх, но не аккуратно, а как получилось, и несколько прядей выбились и лежали на шее. Она читала, слегка нахмурившись, с чуть приоткрытыми губами, и я подумал, что она похожа на девушек из старых фильмов, которые сидят в библиотеках и не знают, что за ними наблюдают. Только те девушки были чёрно-белыми, а эта в цвете, и цвет этот оказался невозможно подробным.

Я подошёл к ларьку, попросил воду, и пока продавец копался в холодильнике, смотрел на неё и думал, что надо сесть на байк и уехать. Именно так и надо сделать. Потому что я знаю, чем заканчиваются такие истории. Они заканчиваются ничем, если ты тот, кто я есть, и у тебя нет ни диплома, ни ответа на вопрос «а кем ты планируешь стать», который нормальные люди задают на первом свидании.

А потом я поймал её взгляд.

Она посмотрела на меня и быстро спряталась за книгу. Так быстро, что я чуть не рассмеялся вслух, потому что это было самое красноречивое «мне всё равно» в истории человечества.

И я пошёл к ней, потому что а что ещё делать, если я успел придумать три причины остаться у байка и ни одна не остановила мои ноги.

Она читала Плат. Я разглядел обложку, «Под стеклянным колпаком», потрёпанное издание, явно не в первый раз раскрытое, и внутри у меня щёлкнуло.

Я не врал ей, я действительно читал Плат. Давно, в другой жизни, когда ещё думал, что университет и правильные шаги в правильном порядке и есть то, чего я хочу. Мне было девятнадцать, и я таскал из библиотеки всё подряд: Плат, Буковски, Керуака, Бродского, всех авторов, которых девятнадцатилетние парни читают, чтобы чувствовать себя глубокими. Разница в том, что большинство этих парней потом забывают цитаты и идут работать в офис, а у меня вот всё наоборот.

Когда я заговорил с ней, она сделала именно то, что я ожидал: подняла бровь и выставила колючки, изображая равнодушие. Это выглядело бы убедительно, если бы она при этом не развернулась ко мне всем корпусом и не захлопнула книгу, оставив закладку торчать, как будто уже решила, что сегодня дочитывать не будет. Я это заметил сразу и с трудом удержался, чтобы не сказать вслух, потому что тогда бы она точно меня прогнала.

Она умная. По-настоящему умная, не из тех, кто нахватался цитат и козыряет ими при случае. Это было слышно по тому, как она разговаривала: быстро и точно, с холодноватым юмором, за которым пряталось тепло. И она, кажется, не очень хотела, чтобы это тепло было видно. Она напомнила мне кошку, которая делает вид, что ей не интересен фантик на верёвочке, но зрачки уже расширились и хвост подрагивает.

Лингвист. И вся жизнь у неё расписана, это было понятно даже не по словам, а по тому, как она испугалась моего вопроса. «А что в этом плохого?» Голос стал жёстче, спина выпрямилась, и голос этот был как будто взят напрокат. Могу ошибаться, но так обычно звучат чужие слова, которые слышали достаточно часто, чтобы они проросли. Кто-то вложил ей в голову, что только план и стоит между ней и катастрофой. Родители, наверное. Или один из них, тот, у кого хватило настойчивости.

Я знаю, как прорастают такие слова. Мне их тоже когда-то повторяли.

Я сворачиваю на свою улицу и глушу мотор. Снимаю шлем, и ночной воздух бьёт по лицу, тёплый, с запахом нагретого асфальта. Сижу на байке, держу шлем в руках и смотрю в темноту.

Она не назвала имени. И я не назвал.

Я мог бы. Мог бы попросить номер. Любой вменяемый парень так бы и сделал: давай обменяемся номерами, выпьем кофе, вот это всё. Нормальный набор. Я уже открыл рот, чтобы предложить, и в этот момент она сказала «а что в этом плохого» про свою расписанную жизнь, про кафедру и конференции, и от того, как она это сказала, я передумал.

Она не бросала мне вызов, она закрывалась. И я подумал: она ищет того, кто впишется в этот план. Парня с дипломом и должностью, с готовыми ответами на вопросы, которые задают на ужине у родителей. Такого, при виде которого её мама, или кто там, скажет «ну наконец-то» вместо «ты шутишь?».

А я ни во что не впишусь.

Поэтому я встал и ушёл. Красиво ушёл, надо отдать мне должное: легко, с шуткой, так, чтобы она не увидела, как мне не хочется вставать. Потому что вот какая штука: она улыбнулась. Один раз, и она пыталась это скрыть, сжала губы, как будто можно физически удержать улыбку, если достаточно сильно стиснуть зубы. Не получилось. Уголки рта поехали вверх, в глазах мелькнула злость на саму себя, и это была честная улыбка, без расчёта, и от честной улыбки уезжать тяжелее, чем от красивой.

Но я уехал.

И правильно сделал.

Я ставлю шлем на полку в прихожей, стягиваю куртку, иду в душ. Вода еле тёплая, бойлер на тридцать литров, хватает минут на семь, если не затягивать. Стою под струёй, упираюсь ладонями в стену и думаю о том, как она прижала книгу к груди, когда я подходил, рефлекторно, как будто книга может её прикрыть. Или как будто книга единственная опора, в которой она не сомневается.

Интересно, она всегда такая собранная, с готовой обороной и с чёткой границей между «допустимо» и «уже нет», которую она прочертила в воздухе, даже не осознав этого. Интересно, расслабляется ли она когда-нибудь и как выглядит, когда расслабляется. Волосы, наверное, распущены. И лицо другое, мягче, без этой лёгкой складки между бровями, которую я заметил, пока она пыталась делать вид, что не смотрит на меня.

Ладно. Хватит.

Я выключаю воду и вытираюсь. Полотенце отдаёт сыростью, потому что сушилка сломалась на прошлой неделе и я всё никак не куплю новую. Квартира маленькая, комната с кухней и совмещённым санузлом на шестом этаже без лифта, зато с окном, из которого видно кусок парка и краешек неба. Мне давно хватает того, что есть, и я перестал извиняться за это перед самим собой.

Я ложусь и смотрю в потолок.

Номер не попросил, имени не назвал, а шлем так и остался на голове. Три правильных решения за один вечер, даже для меня это много.

Но я знаю, как устроены ночи в этом городе. Она сидела на той лавке слишком привычно, слишком по-хозяйски, так сидят только на своём месте. А значит, она придёт снова. Может быть, завтра. Может, через неделю.

И я приеду за водой.

Просто за водой.

Я закрываю глаза и вспоминаю, как она сказала «допустим», ни да, ни нет, ровно посередине, и за еще одно «допустим» я бы отдал любое «да», которое слышал от девушек за последние два года.

Телефон на полу у кровати вздрагивает. Димон: «завтра к восьми, с утра джип пригонят, не проспи». Пишу «ок» и кладу телефон экраном вниз.

Глава 3. Лиза

Я не сплю до трёх.

Это не бессонница в привычном смысле — не тревога, не списки дел, которые крутятся в голове и не дают отключиться. Это другое. Я лежу на спине, одеяло сбито к ногам, потому что ночь тёплая и душная, и потолок надо мной испещрён тенями от фонаря за окном, и я прокручиваю разговор. Весь, с начала до конца. Каждую реплику.

«Если бы я подкатывал, ты бы это почувствовала.»

Я чувствовала. В том-то и проблема. Я чувствовала, и он знал, что я чувствую, и не стал на этом играть, и вот это — вот именно это — не укладывается у меня в голове.

Я переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в подушку. Подушка тёплая с обеих сторон, я уже проверила.

Он процитировал Плат. Вот так, легко, между делом, как будто все мотоциклисты в шлемах носят с собой «Леди Лазарь» в подкорке. И не напрягся, не выдержал паузу для эффекта, не посмотрел на меня, ожидая восхищения. Просто сказал — и пошёл дальше. Я за двадцать два года своей жизни могу пересчитать по пальцам одной руки мужчин, которые знают, кто такая Сильвия Плат, и у большинства из них это знание заканчивается на «а, это та, которая с духовкой». А этот — цитирует наизусть. В полночь. В мотоциклетном шлеме.

Я снова переворачиваюсь на спину.

Ладно. Допустим, он начитанный. Бывает. Это не повод лежать без сна и вспоминать, единственное, что я видела, шею — полоску кожи под шлемом, и почему-то именно эта полоска, узкая, незащищённая, между чёрным пластиком и воротом футболки, показалась мне интимнее, чем должна была. Интимнее, чем голая грудь на пляже, интимнее, чем расстёгнутые пуговицы на рубашке. Потому что всё остальное было закрыто — шлем, куртка, перчатки, — и эта случайная полоска кожи была единственным, что он мне позволил увидеть.

Боже, о чём я вообще думаю.

Я сажусь в кровати и включаю телефон. Два часа сорок семь минут. Шесть непрочитанных сообщений от Ани, и я знаю, не открывая, что там что-то про «ты не поверишь, что сегодня было» или «я нашла идеальную тушь» или «мне нужно с тобой поговорить, вопрос жизни и смерти» — последнее обычно означает, что ей не идёт новая стрижка.

Я не открываю. Вместо этого я смотрю на чёрный экран и вижу своё отражение — растрёпанные волосы, тёмные круги, которые к утру станут ещё темнее, и выражение лица, которое я бы описала как «раздражённая растерянность».

Он не назвал имени.

Я тоже.

И он ушёл. Не попросил номер. Не предложил увидеться. Не сказал «было приятно познакомиться» или другую формулу из учебника по социальному взаимодействию. Просто сел на байк, поднял руку и уехал. И я до сих пор не могу понять, что меня задевает больше — то, что он это сделал, или то, что я хотела, чтобы он этого не делал.

«Просто интересно, когда ты в последний раз делала что-то, чего нет в плане.»

Вот это не даёт мне спать. Не цитата из Плат, не голос из-под шлема, не полоска кожи на шее — хотя всё это тоже, но в первую очередь — этот вопрос. Потому что я не смогла на него ответить. Не потому что ответ сложный, а потому что ответ простой, и он мне не нравится. Я не помню. Я не помню, когда в последний раз делала что-то незапланированное. Всё, что я делаю, — это пункты списка, и когда один пункт завершён, я перехожу к следующему, и мне от этого спокойно, и это нормально, и это правильно, и мама говорит, что это единственный способ не оказаться в ситуации, в которой оказалась она, когда доверилась мужчине без плана и осталась одна с ребёнком и кредитом за квартиру.

Я ложусь обратно и натягиваю одеяло до подбородка, несмотря на жару.

Засыпаю ближе к четырём. Мне снится фонарь и чёрный визор, в котором отражается моё собственное лицо, и голос, который говорит: «Допустим». Мой голос.

Утром я просыпаюсь от звонка Ани.

— Вставай, — говорит она вместо «привет». — Мне нужно на мойку, у меня на машине слой пыли толщиной с палец, и я отказываюсь ехать на свидание в таком виде.

— Который час? — Я щурюсь на экран. Девять тридцать. Семинар в два. Я могу себе позволить.

— Время делать мне одолжение. Через полчаса у твоего подъезда. Оденься прилично, там работают красивые мальчики.

— Аня, мне не нужны красивые мальчики.

— Тебе нужны красивые мальчики. Ты просто об этом не знаешь.

Она вешает трубку раньше, чем я успеваю возразить. Это нормально. Аня всегда вешает трубку на самом сильном аргументе, потому что знает: если дать мне время на ответ, я найду двенадцать причин остаться дома.

Я встаю. Душ. Кофе. Волосы сохнут сами, пока я натягиваю джинсы и футболку и ищу второй кроссовок, который, как выясняется, закатился под кровать. Прилично, как просила Аня, я одеваться не собираюсь. Это автомойка, а не показ мод.

Аня подъезжает в девять пятьдесят пять — белый «Поло» с действительно впечатляющим слоем пыли. Я сажусь на пассажирское, и она окидывает меня взглядом.

— Сколько ты спала? Часа три?

— Пять, — вру я.

— Врёшь. Но ладно. Кофе?

— Уже пила.

— Второй кофе?

— Аня. Мойка.

— Мойка, — соглашается она и выруливает со двора.

Мойка находится в промзоне за Третьим кольцом — из тех мест, где заборы из профнастила, бетонные заплатки на асфальте и вывески, напечатанные в типографии, которая закрылась в две тысячи восьмом году. Аня ездит сюда, потому что «дёшево и парни симпатичные», и я перестала спорить с этой логикой примерно на третьем визите, когда поняла, что спорить с Аниной логикой — это как спорить с погодой: бессмысленно и мокро.

Мы заезжаем на площадку, и Аня глушит мотор. Перед нами — открытый бокс с бетонным полом, шланги, пара вёдер, радио на подоконнике, из которого играет что-то с тяжёлым басом. И два парня.

Первый сидит на перевёрнутом ведре у стены, в телефоне, коренастый, в таком же оранжевом рабочем комбинезоне, только застёгнутом и заляпанном. Нормальный парень. Фон.

Второй — не фон.

Второй танцует.

По-настоящему танцует — не притоптывает, не покачивает головой, а танцует, всем телом, посреди мойки, с губкой в руке, и тёмно-синий внедорожник рядом с ним выглядит как декорация, которую забыли убрать со сцены. На нём оранжевый комбинезон, мешковатый, из той грубой ткани, которая не должна выглядеть хорошо ни на ком, — расстёгнутый до середины живота, и под ним ничего. Совсем ничего. Только кожа, и линия грудных мышц, и тёмная дорожка волос ниже пупка, и татуировки, которые ползут по рукам и по рёбрам и исчезают под оранжевой тканью.

Он крутится. Делает что-то ногами — быстрое, ритмичное, с таким ленивым шиком, как будто бетонный пол мойки — это танцпол, на котором он провёл всю жизнь. Бёдра отбивают ритм. Плечи перекатываются. Он перебрасывает губку из руки в руку, ловит её за спиной, и это не трюк, не понты — это просто переизбыток энергии, которая ищет выход.