Девочка из снов

Иса

– Шакал! Недоношенный ублюдок!

Удары сыплются один за другим. Боль взрывается в теле алыми всполохами. Я с такой силой стискиваю зубы, что еще немного, и те раскрошатся. Похер. Я не доставлю им удовольствия криком. В конце концов, ничего нового не происходит. Меня часто бьют. Я привык к боли и постоянному унижению.

Первый удар приходится в голову. А следом второй – под дых. Инстинктивно сгибаюсь. Костя Бульдозер пинком под зад отправляет меня на липкий воняющий хлоркой пол. Фома бьет по почкам. Эти шакалы всегда нападают стаей. Я группируюсь, сжимаюсь в позу эмбриона, чтобы защитить внутренние органы, а руками с никогда не заживающими костяшками обхватываю голову. Плохо, что не устоял. Так гораздо больше шансов быть забитым насмерть. Если кто‑то из мелких, проснувшихся, чтобы сходить в туалет, не поднимет шум. Вся надежда на них. А пока, кажется, мне конец. Страх ползет по избитому телу и оплетается вокруг горла. Я пытаюсь себя убедить потерпеть. Скоро все непременно закончится… Ненадолго, конечно. До следующего раза. Но все же.

На несколько секунд я теряю сознание. Прихожу в себя, потому что кто‑то бьет меня по щекам. Влажным и липким от заливающей их крови. Кажется, я рассек голову о батарею.

– Что‑то ты быстро сегодня отъехал! – ржет Бульдозер и снова бьет в живот. Успеваю поставить блок. Руку прошивает боль. И, кажется, я слышу, как хрустят мои кости. С губ срывается тихий стон.

– Ты гля! – ощеривается тот. – Как баба на хую стонет. Ты часом не пидор, а? Ну, чего молчишь, урод? Язык проглотил?

Удар. И еще удар. И снова… Их четверо. Или пятеро. И даже будь я покрепче, хрен бы от них отбился. Драки в детских домах – явление нередкое. Но так регулярно выхватываю я один. Почему? Потому что самый мелкий и слабый. Хотя мне скоро исполнится пятнадцать. И по возрасту я даже старше многих из этой шайки.

– Проверь! – кто‑то из скинов заливается шакальим смехом.

– А что? Можно и проверить. Ну‑ка снимайте с него портки!

Чьи‑то руки ложатся на поясницу, оттягивают вниз резинку изношенных трусов. И только тогда до меня доходит…

– Руки убрал! – сиплю я. К горлу подкатывает истерика. Перед глазами мелькают серые точки. Я бы, наверное, потерял сознание, если бы не опасался того, что за этим последует.

– Ну, че, урод, ты педик?

– А ты, че, Фома, хочешь ему присунуть?

– А что? Дырка – она и в Африке дырка, – смеется тот.

Я не знаю, откуда берутся силы. Наверное, меня подхлестывает страх. Липкий тянущий ужас. Кулак взмывает вверх и со всей дури врезается в круглую как блин морду Бульдозера. Это тоже ошибка. За столько лет я должен был уяснить, что в таких ситуациях лучше не рыпаться. Но как? Мысль о том, что они задумали, доводит меня до безумия. И пусть они меня лучше убьют, чем…

– Су‑у‑ка. – Бульдозер трясет головой. А дальше… Дальше только боль. Я своего добился.

Вскидываюсь на разложенном кресле. Дышу. Пот льется по спине градом, выступает на висках. Сердце колотится, как ненормальное. Заходится в груди. Удивительно. С той поры прошло несколько лет. Позади осталась служба, за время которой я каких только ни видел ужасов, но вот ведь какая штука – в кошмарах ко мне все равно приходит та самая ночь в детдоме.

Трясу головой. Вместе с липким потом стираю с лица обрывки сна. Дерьмо… Может, стоит обратиться к психологу. Тем более что мне больше не нужно обманывать медкомиссию на предмет моих крепких нервов. Я не боюсь остаться без работы. Но… я опасаюсь, что вместе с этим кошмаром мне перестанет сниться… она. Та, которая каждый раз меня от него спасает.

Мне нечем дышать. Жму на стеклоподъемник. В душный салон полноприводного Джипа врывается по‑зимнему морозный воздух. А ведь на дворе середина весны. Тяну вниз язычок спальника. Надо отлить. Да осмотреться. Я ведь для этого приехал сюда аж на два дня раньше нужного срока.

Извиваясь, как червяк, стягиваю спальный мешок и выхожу из машины, которую спрятал в глухом подлеске. Холодный ветерок обдает покрытую испариной кожу, и я ежусь, несмотря на закалку. Делаю свои дела. Застегиваю наглухо куртку и выхожу на большую поляну, с которой открывается невероятный вид на скалистые пики одних из самых высоких в округе гор. Точнее, их бы было видно, если бы не густой, как кисель, туман.

На многие километры вокруг – никого. Только первозданная природа заповедного края. Полагаю, где‑то тут моя родина. Другой вопрос – на кой я сюда приехал спустя столько лет?

Возвращаюсь в машину. Завожу мотор. И пока тот прогревается, вспоминаю, как все начиналось…

– Какого хрена, Иса? Зачем тебе в эту глушь? – хмурится Первый.

– Теней один черт расформировали, – пожимаю плечами.

Под началом Первого я отслужил десять лет. В одной из самых засекреченных и элитных групп спецназа. А потом… Потом нас и впрямь расформировали. И, конечно, это становится неожиданностью для каждого члена группы. Но парни как‑то справляются. Им есть на что переключиться. И только у меня, кажется, земля уходит из‑под ног.

Тени не просто мои братья по оружию. Они – моя семья. Единственная семья, которую я когда‑либо знал. И вот теперь, похоже, лишился.

– Ну и что? Я найду тебе место в конторе, – хмурится Богданов1.

– Я – снайпер, командир. Это все, что я умею.

– Значит, войдешь в другую группу… Тоже мне нашел проблему.

– Нет. Я все для себя решил. Если не можешь помочь мне с работой на месте – просто подпиши рапорт, – отбрасываю в сторону политес.

– Ну, и упрямый же ты осел.

– Осторожно, я еще и злопамятный, – обнажаю зубы в улыбке. Теперь гадай, командир, шучу я или…

– Посмотрю, куда тебя можно пристроить, – бурчит Демьян. В ответ я киваю и ухожу, не смея больше задерживать важного человека, которым он теперь стал.

Возвращаюсь домой. В крохотную однушку в недавно выгнанном муравейнике на окраине города. Укладываюсь на матрац, брошенный прямо на пол. По потолку контурной картой растекаются давно изученные мною трещины. В незанавешенное окно бьет голая озябшая ветка. Мужики крутят у виска, когда им доводится здесь бывать. В их картинке мира не укладывается, как можно жить так аскетично. Особенно, когда твои доходы вполне позволяют не экономить. Теням не объяснить, что мне и того, что есть, вполне достаточно. Кривого‑косого ремонта от застройщика, матраса вместо кровати и турника, который я сам прикрутил в дверном проеме единственной комнаты. После многочасовых лежек в засаде даже такой сомнительный комфорт мне кажется настоящим подарком.

Проходит три дня, прежде чем от Первого появляются какие‑то новости.

– Чего? – туплю я, разглядывая бумажки. – Ты серьезно предлагаешь мне возглавить отдел охраны гребаного заповедника?

– А что тебя в этом смущает?

– Чем я там буду заниматься? Это же даже не ведомственная история. Им хоть оружие‑то выдают?

– Кто о чем, а вшивый о бане, – закатывает глаза Демьян.

– Ну, а как иначе?

– Будет тебе оружие. Ты ж не думаешь, что они на браконьеров с голыми руками ходят? И хоть эта история действительно не имеет отношения к силовым органам, зато благодаря ей ты можешь быть в гуще событий, не привлекая к себе внимания. – Первый смотрит на меня с намеком. Я сощуриваюсь от неприятной догадки, что непыльная работенка в заповеднике будет лишь прикрытием для какой‑то другой, более серьезной работы. Впрочем, я догадывался, что никто меня просто так не отпустит. Бывших разведчиков не бывает. Это известно всем. Понять бы еще, каким боком заповедник к разведке. Пока сложно представить, чем я могу быть полезен родной конторе, находясь там.

– Живет в тех краях один интересный мужик. Акай Темекай. Дал же бог имечко. – Киваю. Потому как Темекай – личность довольно известная. Даже здесь, в столице. Такому, как я, далекому от бизнеса человеку. – Так вот, этот Темекай вконец оборзел. Подмял под себя ментов, природоохранную прокуратуру. Можно сказать, построил в государстве отдельное государство, установив в нем свои порядки. Наверху выразили на этот счет беспокойство.

– Ну, а от меня что требуется?

– Нужно понять, с чем мы доподлинно имеем дело. Изучить ситуацию изнутри.

– Я могу отказаться от задания?

– А ты хочешь?

Демьян вздергивает бровь. Я, не сдержавшись, фыркаю. Он слишком хорошо меня знает. Без реального дела я заскучаю очень и очень скоро. Поэтому…

– Что от меня требуется? – повторяю я свой вопрос.

– Осмотреться в округе. Послушать, что местные говорят. Ну, и к Темекаю, конечно, присмотреться. Он своих не чурается. А с руководством заповедника вообще поддерживает тесный контакт. Может, нароешь чего. Вот все, что у нас на него имеется, – в руки мне перекочёвывает флешка. – А тут – твои корочки.

Несколько следующих дней меня в подробностях инструктируют. А потом я отправляюсь в дорогу, на которую уходит еще трое суток. Конечно, проще было бы добраться на самолете. Но я предпочитаю передвигаться по земле. Джип хоть с виду и неказистый, зато с секретом. Проходимость у него как раз для этой непроходимой, в общем‑то, местности.

Удивительно, меня не было здесь столько лет, а сердце все равно заходится, стоит только приблизиться к этим горам. И кажется, будто ты лично знаком с каждой величественной вершиной… С каждой птицей, былинкой и кочкой. Память предков – сильная штука, что ни говори.

Разменяв четвертый десяток, я за каким‑то чертом решил отыскать мать… Ту, что подбросила меня под дверь роддома. На кой оно мне? Не знаю. Может, просто хочется взглянуть ей в глаза.

Плавно жму на газ и медленно‑медленно выезжаю из леса. Нормальных дорог здесь нет, нет даже грунтовки. Поэтому я едва плетусь.

Постепенно туман развеивается. Я притормаживаю и снова выхожу из машины. На этот раз с биноклем. Я встречал сотни, тысячи рассветов в разных точках планеты, мне есть с чем сравнивать, но то, что я вижу сейчас, красиво так, что перехватывает дыхание. Я поднимаюсь чуть выше. Отсюда прекрасно виден зажатый в низине между озером и горами поселок, в котором мне предстоит жить. Залитый розовым утренним светом, он выглядит точно открытка. Здесь теплей, чем в высокогорье, но не так, как у подножия. Один черт скидываю капюшон. Веду биноклем. Наблюдаю за птицей, чистящей перья, смещаюсь и натыкаюсь взглядом на тонкую женскую фигуру. Навожу резкость. Она идет вдоль бурной горной реки и что‑то собирает в корзину. Похоже, какие‑то растения. Так‑так. Уж не краснокнижные ли? Усмехаюсь, представив, что вот с таким мне теперь, похоже, придется бороться. Опускаю бинокль, чтобы рассмотреть, что же это, получше. И в этот момент женщина, будто почувствовав мой взгляд, резко вскидывается… И меня будто отшвыривает в сторону. Серьезно. Я даже шаг назад делаю, чтобы устоять. Мозг не случайно воспринимает случившееся, как угрозу. Я весь ощетиниваюсь, готовый… то ли броситься в бой, то ли завилять несуществующим хвостом. Удивительное ощущение. Какого черта?

Чуть успокоившись, снова подношу бинокль к глазам. Она не может знать, что я здесь. Тогда какого черта прямо на меня смотрит? И почему этот взгляд, вливаясь в меня через линзы, растекается по телу странным незнакомым мне жаром?

Возвращаюсь в машину и трогаюсь. Сам не знаю, какого черта творю. Хочу ее увидеть. Скорее. Не через бинокль. А так… Хочу понять, что за дерьмо со мной происходит. И такая ли она красивая на самом деле.

Она наблюдает за моим приближением, приложив ладонь ко лбу. Бросаю свой Джип в нескольких десятках метров. Спрыгиваю на роскошный разноцветный ковер. В лугах весна развернулась во всем своем великолепии. Но даже весна не такая красивая, как застывшая у реки женщина.

– Замри, – шелестит то ли она, то ли ветер. Я останавливаюсь, нахмурив брови. Но не найдя ни единой причины оставаться от нее в стороне, возобновляю движение. И тут до меня доносится рычание.

Я не знаю, за кем мне следить теперь. За косолапым, выпрямившимся во весь рост, или за женщиной, которая, что‑то ласково нашептывая, плавно двинулась ему наперерез. Успокаивая… меня? Или его? Что же эта дурочка делает?

Я отмираю. Резко толкаю ее себе за спину. И в тот же миг пропускаю ощутимый удар в плечо.

Сана

Дурак! Ой, дура‑а‑ак. Решил, что мне жизнь спасает? Сжимаю кулаки и ору… Во всю глотку, как банши. Теперь это единственный способ отогнать медведя. Еще совсем юного и глупого. Его взрослые сородичи обычно стараются держаться в стороне от людей, а этого, похоже, к нам привело любопытство.

– Все‑все. Он ушел. Не кричи.

Его голос я слышу совсем рядом. Дергаюсь. И тону на дне черных потусторонних глаз. Телом проходит волна озноба. Чувствую себя так, словно меня окунули в студеную реку, а после выволокли на мороз. Кожа покрывается мурашками. Я жадно хватаю ртом воздух. В меня проникает аромат его туалетной воды, свежести и стирального порошка. Смешиваясь с металлическим запахом крови, этот коктейль бьет мне прямо в голову. Я отступаю. Он делает шаг навстречу. Теперь его лицо так близко, что я отчетливо вижу, как, затягивая меня в свой космос, расширяются его зрачки. И крылья тонкого носа трепещут.

– Здесь нельзя разгуливать вот так, – сиплю я, чтобы сказать хоть что‑то.

– Да уж. Я в курсе. А ты почему разгуливаешь?

Потому что мне нечего терять?

Оглядываюсь на корзину, которую отбросила в сторону. Наклоняюсь, чтобы вернуть обратно рассыпавшиеся соцветия. На сырую, напитанную талым снегом землю капают бурые вязкие, как ртуть, капли.

– Тебе нужно обработать рану.

Не знаю, почему мы сразу переходим на ты. Может быть, потому что оба ощущаем это странное, необъяснимое притяжение.

– У меня в машине аптечка, – тихо замечает он и осторожно неповрежденной рукой зажимает рану. Кровь тут же просачивается через одежду, пачкая его пальцы.

– Возможно, придется наложить пару стежков.

– И ради этого ехать в город?

Бесстрастный взгляд проходится вдоль по моему телу. Я сглатываю.

– Нет. Тут недалеко… Я покажу дорогу.

У самого Джипа протягиваю руку.

– Что? – удивляется мужчина.

– Ключи. Вряд ли в таком состоянии тебе стоит садиться за руль.

Несколько секунд он как будто колеблется. Но потом просовывает ладонь в карман джинсов и достает связку с простым металлическим брелоком. Ткань обтягивает его тело плотней. Я резко отворачиваюсь. Распахиваю перед ним пассажирскую дверь.

– Как тебя зовут? – звучит за спиной.

– Сана. А тебя?

– Иса.

– Это что‑то мусульманское? Я думала, ты буддист. Ну, или язычник, как и все местные, – замечаю я, примеряясь к сиденью. Хозяин машины не слишком высок, поэтому мне не приходится настраивать то под себя.

– Я – агностик. А вот женщина, которая дала мне имя – мусульманка.

Иса прикрывает глаза. И касается лбом прохладной стойки. Завожу мотор и кошусь на него тайком.

– Что значит «женщина, которая дала тебе имя»? Это была не мать?

– Нет. Я – подкидыш.

Неожиданно он поднимает ресницы, и наши взгляды снова встречаются. Тело прошибает ток. Какой‑то очень откровенный у нас выходит разговор. Наверное, это и есть синдром попутчика. Может, и мне стоит поделиться чем‑нибудь эдаким? Вдруг станет легче, а?

Наезжаю на кочку, машина подпрыгивает. Иса шипит от боли.

– Извини. – Я облизываю пересохшие губы.

Он смотрит на меня, не отрываясь. И мне вдруг становится так нестерпимо душно, что я открываю окно. Черте что.

– Ты очень красивая, знаешь?

Подкат стар, как мир. На него вообще не стоит обращать внимания. А я какого‑то черта обращаю. Сильнее стискиваю в ладонях баранку. И сбавляю скорость до минимальной. В моей душе так много горечи, что я боюсь выжечь себе нутро, расплескав её на этом бездорожье.

Он не виноват. Он просто не знает, как много бед мне приносит моя красота. О, я бы многое отдала, чтобы поскорее от нее избавиться. Состариться, растолстеть, покрыться морщинами… Все, что угодно.

– Я что‑то не то сказал?

– Да нет. Это священная гора, – тычу пальцем в окно, резко меняя тему. – Существует поверье, что здесь живут духи. Кстати, может быть, в образе мишки к нам явился один из них. Художественный образ медведя в местном фольклоре – персонаж неоднозначный. Он соотносится как с верхним, так и с нижним мирами. Что само по себе необычно.

– И что его появление может означать? – в черном взгляде Исы нет и тени улыбки.

– Понятия не имею, – я натужно смеюсь. – Ничего не знаю о духах.

– А мне показалось, ты разговариваешь с ними на одном языке.

Стискиваю пальцы так, что они белеют.

– Нет. Я не сумасшедшая.

А в голове эхом:

– Марья Сергеевна! У Каргиловой крыша уехала! Марья Сергеевна!

– Ну, что такое опять?

– Лешка Вавилов нечаянно попал из рогатки в птицу. А у этой – того… Вот, сами посмотрите… – тараторит Машка Самойлова.

– Она ему когтями все лицо расцарапала. А теперь сидит с этой птицей в обнимку. Вся в кровищи, Марья Сергеевна! – вторит ей Лерка.

– Еще бы! Лешка ей полбашки снес. Все же меткий, а? Может, у него и правда отец – охотник?

– Да пьяница он, – возражает кто‑то.

– А эта точно не в себе. Ее в психушку надо! Вы как хотите, а я не буду рядом с ней спать!

– Твою мать, что ты творишь?! – возвращая меня в реальность, кричит Иса и довольно резко выкручивает вправо руль. Бью по тормозам. Дрожащими руками заправляю за уши упавшие на лицо пряди. Черт! Мы чуть было не сорвались с обрыва. Дорога здесь опасная и не прощает невнимательности. Чем я вообще думала, позволяя воспоминаниям взять над собой верх?

– Извини! Я… – дышу, как марафонец на финише. – Как‑то непривычно за рулем чужой машины.

– Ты нас чуть не угробила.

– Извини, – повторяю громче, словно это и впрямь отменяет то, что чуть было не произошло. – Этого не повторится. К тому же здесь уже недалеко.

Дальше едем молча. Я смотрю прямо перед собой. Он сверлит взглядом мой профиль. И это ни черта не добавляет мне выдержки. Объезжаю выступающую скалу и начинаю подниматься по ведущему на неё серпантину.

– Это что? – Иса недоуменно изгибает бровь, окидывая взглядом открывающуюся картину.

– Мой дом. Да ты выходи, не бойся.

– Я думал, мы едем в амбулаторию, – он хмурится.

– Здесь нет амбулатории. Зато есть врач, – касаюсь пальцем собственной груди. Достаю из кармана ключи и, повернувшись к Исе спиной, открываю один замок, второй, третий… Кожей чувствую, что он внимательно следит за каждым моим движением.

– Ты опасаешься воров?

– Что‑то вроде того.

Толкаю дверь. Захожу первой в просторный коридор и отворачиваюсь к щитку, чтобы выключить сигнализацию. Не знаю, на кой черт я ее установила. В этом нет никакого смысла. Случись что, наряд приедет в лучшем случае часа через три‑четыре. А от того, кого я на самом деле боюсь, меня не спасут ни наряд, ни замки. Вообще ничто не спасет, если честно. Я очень хорошо это усвоила.

– Проходи. Раздевайся. Я пока принесу все необходимое.

Отворачиваюсь к мойке. Включаю кран и тщательно мою руки. Те до сих пор дрожат. Злюсь сама на себя за никому не нужную впечатлительность.

– Я думал, здесь нельзя строиться.

– Почему? – оборачиваюсь. Иса стоит на фоне огромного окна, которое занимает почти всю стену.

– Разве мы не в заповеднике?

Конечно. Вон он, как на ладони. Не весь, конечно, но его довольно живописная часть.

– Да. Однако здесь есть и городские земли. Местным‑то где‑то нужно жить.

– А ты, надо полагать, местная?

– Можно сказать и так.

Оставляю его одного. Иду в ванную, где храню лекарства и чемоданчик с инструментарием. Я всегда хотела быть хирургом, но в этой жизни от моих желаний ровным счетом ничего не зависит.

Сгребаю все необходимое и возвращаюсь в комнату. Иса успел раздеться. Я замираю, разглядывая его совершенное тело. Скольжу взглядом по смуглой абсолютно безволосой груди, дугам ребер, идеально вылепленному прессу… В леденцовом свете, льющемся из окна, все происходящее видится нереальным. На какой‑то миг меня охватывает дикий страх. Вдруг он мне просто чудится? И я все‑таки сошла с ума?

– Значит, ты врач?

– Угу. Сядь, пожалуйста.

Достаю спиртовые салфетки. Осторожно касаюсь раны. Ощупываю край. Проверяю целостность кости. Его дыхание учащается, пульс зашкаливает. От боли. Или совсем по другой причине, о которой мне совершенно не хочется думать. Но не думать почему‑то не получается.

– Про меня мы все выяснили. А вот ты как здесь очутился? Турист? – интересуюсь я, выкладывая в лоток из нержавеющей стали пинцет и смоченные в спирте тампоны из ваты. Мои пальцы странным образом вибрируют. Пинцет звякает. И этот звук здорово проходится по нервам.

– Нет. Вообще‑то я приехал, чтобы возглавить службу охраны здешнего заповедника.

Я замираю, так и не сделав первый стежок. Его дыхание щекочет мне шею. Я ежусь и, чтобы скрыть, как на меня это действует, откидываю голову и смеюсь.

– Я сказал что‑то смешное?

– Да тебя же самого охранять надо! Ты хоть что‑нибудь знаешь о жизни в здешних диких краях?

Он молчит. И смотрит на меня тем самым утаскивающим в свою глубину взглядом. Может быть, я его недооценила. Вдруг та ситуация с медведем была чем‑то из ряда вон? Мой смех обрывается, будто сам собой. И почему‑то становится ужасно неловко. Я осторожно соединяю пальцами кожу вокруг расползающейся рваной раны и все же осторожно втыкаю иголку. Иса даже не вздрагивает.

Ладно… Может быть, он знает о жизни больше, чем я могла бы предположить.

– И что, все местные живут так? – Здоровой рукой он очерчивает широкий круг. Я на мгновение отвлекаюсь от того, что делаю. Окидываю взглядом комнату в попытке взглянуть на неё его глазами. Ну, да. Посмотреть есть на что. Дом у меня не слишком большой, но учитывая, каких усилий стоило возвести его здесь…

– Нет. Не все.

– Выходит, ты местная мажорка?

Я вздрагиваю. Размеренно дышу, чтобы успокоиться. Он – новый человек в этих краях. И только поэтому еще не знает, кто я. Делаю сразу несколько стежков, заканчивая работу. Ничего… Скоро его просветят. Зимы здесь темные, долгие. За неимением лучшего развлечения люди развлекаются сплетнями. Для многих здесь я – излюбленная тема. Мифов обо мне ходит столько, что можно запросто насобирать на приличного объема книгу.

– Все. Я закончила. Сейчас перевяжу, и будешь как огурчик. – Раскрываю аптечку, где когда‑то хранились антибиотики. Аптеки здесь нет, а Исе уж точно следует пройти курс для перестраховки.

– Эй, я не хотел тебя обидеть.

Достаю коробочку с лекарством. Проверяю срок годности. Потому что только один бог знает, сколько она тут лежит.

– Ты не обидел.

– Сана…

Он впервые зовет меня по имени.

– Ты уже устроился на постой?

– Нет. Вообще‑то я приехал чуть раньше срока.

– Так ты даже не видел свой домик?

– Нет. И с руководством не встречался.

– Ну, и куда же ты прикажешь тебя везти? – быстро перевязываю ему плечо марлей.

– Я заночую в машине.

– Вот еще! Тебе следует отлежаться. Сейчас… Я попробую дозвониться Кутепову.

Нерешительно верчу в руках телефон. Кутепов – это тот самый начальник заповедника. Шестерка Акая. Которому тот наверняка доложит, что я звонила. Ну, и черт с ним. Хуже будет, если не позвоню. Акай все равно узнает, что у меня были гости. Нахожу в записной книжке нужный номер и жму на дозвон.

Гул вертолетных лопастей проникает даже через толстые стены дома и заглушает длинные гудки. Я сглатываю. Иса шагает к окну.

– Это что?

– Кто, – поправляю я. Старательно заталкивая панику поглубже, вновь обвожу взглядом комнату. Я не сделала ничего плохого. Салфетки в крови и разбросанный шовный, если что, это подтвердят. Так какого же черта у меня с такой силой колотится сердце?

Бегу к зеркалу. Поправляю волосы. Зачем‑то разглаживаю складки на свитере.

– Сана, это кто?

Это – мой кошмар. Неотступный кошмар моей жизни.

Я просовываю ноги в тапки и, ничего не сказав, выхожу своему кошмару навстречу. Я давно уже поняла, что для психики безопасней встречаться с ним лицом к лицу. Спускаюсь с крыльца. Лопасти вздымают просто ураганный ветер. Прячу лицо на плече и упускаю тот момент, когда Акай спрыгивает на землю. В поле зрения появляются носки его ботинок, и сердце ухает куда‑то в пятки. За столько лет я, наверное, должна привыкнуть к тому, как он выглядит. Но ни черта. Каждый раз – это шок. Настолько он огромный. И сильный. Как медведь. Я былинка по сравнению с ним.

– Привет.

– Привет.

– Надеюсь, я не помешал. У тебя гости…

Он кивает в сторону припаркованной машины и снова ловит мой взгляд.

– Да где там, – делаю вид, что я ужасно устала от чужого идиотизма. – Очередной любитель природы.