Скрытые чувства

Глава 1

Иван

– Может, подойдем?

Отрываюсь от разглядывания извивающейся на танцполе девушки и недоуменно смотрю на зама.

– Ну, а что? Девушка вас явно заинтриговала, а до встречи еще есть время, – не моргнув глазом, поясняет тот и подносит к губам бокал с янтарного цвета пойлом. Чему Антон научился – так это держать лицо. Даже под моим холодным взглядом, в котором явно читается, как неуместно его предложение. И куда он с ним может пойти.

– Нет, – обозначаю коротко и отворачиваюсь. К девушке, на которую действительно пялюсь. Тут Антон не ошибся. А впрочем, я и не скрывал свой интерес.

Девчонка двигается совсем не так, как большинство девиц на танцполе. И, наверное, поэтому к ней прикованы взгляды многих хищников, собравшихся здесь. Невольно хмурюсь.

В моей голове хранятся килобайты информации, в системе хранения которых не так‑то просто отыскать нужный файл. Но я нахожу, распаковываю из архива и вспоминаю, что мать девчонки в прошлом – балерина. Может, эта грация той передалась от матери на уровне генетической памяти. А может… Снова напрягаюсь, чтобы вспомнить имя девчонки. Жанна! Может, она сама ходила в танцевальную студию. Или какой кружок. Этого я не знаю. Такого рода информация выходит далеко за рамки моих интересов. И на девчонку я обращаю внимание лишь потому, что узнаю в ней дочь погибшего бойца. Одного из лучших в моем ведомстве.

Ну, и чего греха таить, она действительно неплохо танцует.

Я готов отвернуться, когда замечаю, как к ней подваливает Алик. Личность широко известная в узких кругах. Будь Михей жив, и на пушечный выстрел не подпустил бы того к своей дочери. Вжимаю пальцы в перила балюстрады, отделяющей нашу ложу. И посылаю ей мысленный сигнал – не вздумай!

К счастью, девчонке хватает ума не вестись на подкат. Значит, мозги на месте. Но она все же допускает ошибку. Нельзя вот так в лоб говорить «нет». Для таких, как Алик, это все равно, что матадорский капоте для быка. Вызов.

Интересно, как она сюда попала? Все же этот клуб – элитное место. Для людей определенного круга. А не какая‑нибудь школьная дискотека. Собственно, поэтому мы и здесь.

Смотрю на часы. До назначенной встречи еще достаточно времени. Мелькает мысль отправить девчонку домой. Но я тут же себя одергиваю. Это не мое дело. Хочет приключений – кто я такой, чтоб мешать?

Интересно, она хотя бы совершеннолетняя?

– Пойдем. Подождем их в переговорной.

Переговорная – небольшой отдельный кабинет, оборудованный специальным образом так, что никакая запись и никакая прослушка здесь в принципе не возможны. Отличное место для встречи. Если ты руководишь разведкой. Впрочем, гребаные технологии достигли такого уровня, что не лишне все проверить еще раз. Чем и занимаются мои спецы, пока мы с Антоном бездельничаем.

Переговоры проходят успешно, но занимают чуть больше времени, чем я планировал. Я чертовски устал. А до дома еще добрый час. Пусть даже и в положенном мне по статусу кортеже с мигалками. Впрочем, винить мне некого. Я сам выбрал жизнь за городом. На старости лет неожиданно потянуло к земле. Криво улыбаюсь своим мыслям. И первым толкаю дверь.

После абсолютной тишины переговорной, нарушаемой лишь нашими тихими голосами, мозгу нужно некоторое время, чтобы привыкнуть к многочисленным звукам. А пока кажется, что каждый имеет вес. Музыка, доносящаяся с танцпола, смех, звон бокалов. Я слышу даже шуршание кубиков льда в шейкере, который активно трясет бармен. Выхватываю отдельные слова…

– Извините, но я уже ухожу.

– Не так быстро.

– Вы делаете мне больно! Отпустите!

Слышу в голосе слезы. Зря. Они как кровь для пираньи. Притягивают.

Колеблюсь.

Мы в VIP‑зоне ночного клуба, которая, подобно балконным ложам в театре, опоясывает танцпол по кругу. Все, что происходит внутри – скрыто от глаз любопытных. Приватность здесь – не пустой звук. Фактически я слышу то, что слышу, лишь потому, что у меня тренированный слух. Который с годами хоть и стал не таким острым, но все же.

– Отпусти меня сейчас же, придурок!

Дерзкая. Сколько времени понадобится, чтобы ее сломить? Готов поклясться – немного.

Почему‑то чувствую себя как никогда старым, проходя мимо. Но когда ситуация резко меняется, рефлексы срабатывают, как и раньше. Стремительным движением уклоняюсь от летящей прямо на меня двери, из которой вываливается… Жанна. Кажется, так. Да. А следом за ней – Алик.

Дерьмо. Мог бы и догадаться.

Поймав мой взгляд, тот на секунду отлипает от девчонки. Узнав. Взвешивая, как себя повести дальше. Черт. Мне совершенно не нужно дополнительное внимание. Черчу глазами линию. От него. К девчонке. А эта дура – нет, чтобы, воспользовавшись таким шансом, сбежать, стоит и на меня пялится.

– Иван С‑Савельевич…

Ну, надо же. Узнает. И имя запомнила.

Вздыхаю. Что ж. Придется вмешаться.

– Пойдем, – бросаю ей, нисколько не сомневаясь, что мне Алик возразить не посмеет. Кишка тонка. – Разберись здесь, – киваю Антону.

Повторять дважды мне не приходится. Стуча каблуками, Жанна устремляется вслед за мной. Так быстро, что ее смешно заносит на поворотах. А вот мне вообще не до смеха.

Приятный вечер в уюте собственной избушки отодвигается на неопределенное время. И все сильней проступает перспектива ночевки в городской квартире.

Спускаемся вниз по ступенькам. К двери. Прикладываю трубку к уху, веля подать машину. Кажется, у Михея квартира где‑то на юго‑востоке. И будто читая мои мысли, девчонка произносит:

– У меня нет ключей. Ничего нет. Я не знаю, где моя сумочка.

И шмыгает носом. Ее немного трясет. На дворе в разгаре весна, но тепло обманчиво. Чувствуется, что свои позиции у зимы та отвоевала совсем недавно. Впрочем, я не думаю, что виной девичей дрожи – холод. Скорее шок.

Стаскиваю с себя пиджак и кладу Жанне на плечи. Я далеко не Шакил О’Нил. Но девчонка совсем Дюймовочка. И мой пиджак укрывает ее почти до колен.

– В сумочке есть что‑нибудь ценное?

Жанна трет глаза, размазывая густой макияж.

– Все. Телефон, ключи, паспорт. И зачетка…

Зачетка. Значит, не школьница. Хотя, что это меняет?

Вглядываюсь в лицо. Разукрасилась она, конечно, дай боже. Тушь под глазами, помада тоже поплыла, отчего её непропорционально большой рот выглядят так, будто ее по нему ударили. А может, так все и было.

Стряхиваю с себя ненужные мысли. Снова подношу к уху телефон.

– Антон, девочка забыла сумочку в клубе. Поручи кому‑нибудь разобраться.

Девчонка всхлипывает и кутается в пиджак.

– Мать не вернулась? – спрашиваю, вспомнив, что та уехала практически сразу после похорон в длительную заграничную командировку.

– Нет.

– Дедушки‑бабушки? Подруги?

Куда‑то мне ее нужно пристроить. Чем раньше, тем лучше. Я вообще не понимаю, как в это вляпался, и хочу скорее со всем покончить. Нетерпеливо осматриваюсь и, к счастью, сразу замечаю свою машину. Осторожно за локоть подталкиваю девчонку в нужном направлении, открываю дверь и помогаю той забраться в салон. Платье Жанны слишком короткое. В свете включившейся при открытии дверей лампочки я замечаю гораздо больше, чем следует. М‑да… Сажусь рядом. Ловлю вопросительный взгляд водителя. В нем нет ни капли любопытства. Просто вопрос – куда прикажете ехать?

– Так что? Тебя куда? – спрашиваю нетерпеливо. Девчонка почему‑то молчит, нервно сжимая и разжимая пальцы на слишком длинных для нее рукавах моего пиджака. – Жанна! Ты в порядке?

Она, наконец, отрывается от разглядывания чего‑то в окне. Тонкие руки ползут вверх по предплечьям. Выглядит это так, будто она пытается сама себя удержать. Хрен его знает, от чего. Мне категорически это не нравится. Включаю свет. Поднимаю взгляд. И словно проваливаюсь в черные провалы ее глаз.

– Блядь, – комментирую я увиденное и тут же требовательно интересуюсь. – Ты что‑нибудь принимала?

Жанна тормозит. Облизывает губы и медленно ведет головой из стороны в сторону.

– Нет.

– Послушай, мне врать не нужно…

– Я не вру. Я не принимаю наркотики. Если вы об этом.

Её напрочь исчезнувшие из‑за расширенных зрачков радужки свидетельствуют об обратном. Матерюсь про себя. Задираю рукава, проверяю на всякий случай вены. Хотя понимаю, что нынче масса других способов вмазаться, и что девчонку могли опоить. Пока я соображаю, как поступить, ладони Жанны отлепляются от предплечий и соскальзывают на диван. Она как‑то странно ерзает. И сжимает ноги… Твою в бога душу мать!

– Ты пила что‑нибудь? Ну, вспоминай? Алик тебя угощал?

Казалось бы, мне нет никакой разницы. Но привычка докапываться до сути дает о себе знать даже сейчас.

Жанна смотрит на меня непонимающе. Кусает губы. И ерзает, ерзает… Все больше утрачивая контроль. Затянись моя встреча еще хоть на десять минут, она сдалась бы без боя. И Алик сполна получил бы свое. Девочка возбуждена до предела. А дальше все будет только хуже.

– Вы думаете, мне что‑то подсыпали?

– Видишь, все ты знаешь. Так как могла такое допустить?

Сам себе кажусь строгим папочкой, отчитывающим непутевую дочь. Неожиданно мерзкое чувство.

– Куда все же едем, Иван Савельич?

Вновь перевожу взгляд на Жанну.

– Я не могу поехать к бабушке в таком виде. – Сквозь стук зубов с трудом различаю слова.

«Вот уж точно», – думаю я. Устало тру лицо. Еще раз все взвешиваю и…

– Давай домой. Да побыстрее. Может, еще успею…

Посидеть на веранде, подставив харю ветру, срывающему с абрикосов цвет. Да жаб послушать, коих на пруду в этом году развелось как никогда много.

Когда я успел так устать от этой жизни?

– Может, девочке воды? – спрашивает водитель, когда наши с ним взгляды встречаются в зеркале заднего вида. Мы едем минут пятнадцать. И с каждой секундой Жанне все хуже.

Я бы начал беспокоиться о дозировке, если бы не знал, что Алик в этом деле спец. Он хотел ее трахнуть, а не убить.

– Давай.

Забираю из рук Петровича бутылку воды. Свинчиваю крышку и протягиваю девочке. Та покладисто забирает. Подносит горлышко ко рту. Но напиться не получается. Слишком руки дрожат. И зубы дробью… Она вся сейчас, как оголенный нерв. Я сам никогда не пользовался стимуляторами, но, тем не менее, прекрасно понимаю, как они действуют. Мне ее почти жаль.

Девчонка всхлипывает. Ее ведет. Она невольно заваливается на бок. Прижимается ко мне со стоном. Ее сердцебиение разогнано до скорости пулеметной очереди. Дыхание к херам сбилось. Бутылка воды, которую она продолжает удерживать в руках, ходит ходуном и заливает нас обоих. Может, и к лучшему. Ей точно нужно остыть.

Жанна трется об меня кошкой. Нам ехать еще где‑то с полчаса. А потом её можно будет попытаться реанимировать. С помощью холодного душа и крепкого чая.

С тоской понимаю, что на веранде мне не посидеть. Придется с ней возиться. Колесо попадает в яму. Машину немного подкидывает. Жанна тихо стонет. Петрович с сочувствием на нее смотрит. А я зачем‑то поднимаю разделяющую нас с водителем перегородку. В конце концов, без лишних глаз ей будет лучше.

– С‑спасибо… – шепчет она, вскинув голову.

Ну, вот. А я что говорил? Лучше… Благодарит, вон. И смотрит. Так смотрит, что совершенно неожиданно для себя я понимаю, что откликаюсь. Смешно. Девчонка обдолбана вусмерть. И то, что она сейчас делает, никоим образом не коррелируется с ее истинными желаниями. Отсюда и стыд в глазах, пробивающийся даже через тлеющий занавес похоти.

– Скоро отпустит, – изобразить равнодушие стоит некоторых усилий. Мой голос звучит слишком хрипло. Даже для меня самого.

– Из‑звините, – повторяет в который раз. И даже пытается отстраниться. Но машина как раз входит в крутой поворот, и она, напротив, заваливается на меня всем телом. Тонким. Хрупким. Девичьим. Пробуждая в памяти давно забытое. Мне… сколько? Лет двенадцать, наверное. Столько же и соседской девочке, в которую я влюблен. Горячо, навсегда, без памяти, как только в первый раз и бывает.

Отстраняюсь, понимая, что мое состояние имеет такое же посредственное отношение к прижавшейся ко мне девчонке, как и ее – к моему обаянию. Меня будоражит память. Ее – возбудитель. Ситуация – дебильнее не придумаешь.

Ей все же удается взять себя в руки и максимально от меня отодвинуться. Усмехаюсь, глядя на проносящийся за окном город, и, стараясь действовать незаметно, шевелюсь, чтобы ослабить давление в брюках.

Глава 2

Жанна

Меня будят незнакомые звуки. Довольно навязчиво они повторяются снова и снова. Заставляя меня проснуться. Первое, что вижу – окно, задернутое кружевной занавеской, тень от которой колеблется по залитому солнцем полу. Вдруг где‑то, похоже, внизу, хлопает дверь. От сквозняка шторка надувается парусом, и в приоткрытую форточку проникает смолистый аромат только что распустившихся листьев, абрикосовый дух и озон. На то, что был дождь, указывают и хрустальные капли на стеклах.

На какой‑то миг кажется, что я снова вернулась в детство. На старую дачу, которую снял отец для нас с мамой на лето, когда у меня в неполные шесть вдруг обнаружилась аллергия. Меня поочередно обдает волной радости, а следом – холодным ознобом. Я давно уже не ребенок. И папы больше нет…

Нервно дергаюсь в попытке встать, но влажная от моего пота простынь липнет к телу и сковывает не хуже смирительной рубашки. До того, как я понимаю, что это всего лишь простынь, меня догоняет паника. И мне требуется некоторое время, чтобы с ней совладать. Когда получается освободиться, с трудом поднимаюсь с кровати и опускаю ноги на прохладный дощатый пол. Ухмыляюсь своим детским страхам – ну, не маньяк же меня похитил! Конечно, нет. Тогда какого черта? Где я?

Внизу что‑то гудит. Похоже на блендер. Или миксер. Уютные домашние звуки разбавляют другие, проникающие в окно. Шелест ветра, громкий крик петуха, отдаленный грохот железной дороги, гудок электрички. Определённо, я нахожусь за городом. Осталось выяснить, где. Напрягаю память. И понимаю, что у меня чудовищно, невыносимо, до темных кругов перед глазами болит голова. Касаюсь висков прохладными пальцами. Становится легче. Но ненадолго. Цежу воздух через плотно сжатые зубы. Не делая никаких резких движений, от них только хуже, неторопливо осматриваюсь. Хочу найти сумочку, а вместо нее обнаруживаю на тумбочке высокий стакан с водой и коробочку с обезболивающим. Что тоже неплохо в моем случае.

Интересно, это кто же у нас тут такой заботливый?

Выдавливаю на ладонь сразу две таблетки из блистера. Но подумав, откладываю одну в сторону. Во мне сорок пять килограмм веса. Куда мне двойная доза?

Воспоминания о вчерашнем дне возвращаются обрывками кинопленки. Я застываю, сидя на постели с нелепо открытым ртом. Тошнит. Я сглатываю и, не в силах больше оставаться в неведении – ожидание смерти всегда хуже ее самой, плетусь вниз. Моих вещей нет, поэтому я иду в футболке с чужого плеча, которую мне любезно выделили. Кто? Я не знаю. Как не знаю и того, кто помог мне ее надеть.

Это определенно мужчина. На нем толстовка, капюшон которой он не потрудился снять, и спортивки. Я молчу, скованная вернувшимся страхом. Может, это и глупо, но я до последнего надеялась увидеть кого‑то из подруг.

Пока я, испуганная, топчусь в пороге, мужчина добавляет банан в высокий блендер. Накрывает тот крышкой и, для надежности прикрыв еще и рукой, нажимает на кнопку пуска. «Вжужужужу» – прокатывается по моим нервам и ударяет в виски. В глазах темнеет. Но перед этим я успеваю заметить, что руки‑то у него вполне мужские. В смысле, я сразу поняла, что передо мной особь мужского пола. Но только сейчас дошло, что это не парень из соседней группы и не брат одной из моих приятельниц, а вполне себе взрослый мужик.

– Ну, и долго ты планируешь там стоять?

Мужчина все так же повернут ко мне спиной. И я вообще не понимаю, как он догадался, что больше не один. Шла я на цыпочках.

– К‑кто вы? – вопрос на миллион. Но я и впрямь не очень помню, чем закончился вчерашний вечер. А то, что помню – кажется мне нереальным. И таким стыдным, что я стараюсь об этом не думать.

– Значит, все же наркотическая амнезия, – как‑то невесело усмехается мужчина и поворачивается ко мне, скидывая с головы капюшон.

Я, наверное, бледнею. Или как‑то меняюсь в лице. Потому что его кривая ухмылка гаснет. И он, будто подобравшись весь, застывает у барной стойки, на которой готовит… протеиновый коктейль?

Обрывки кинопленки взмывают перед глазами и выстраиваются в хронометражном порядке. Я вспоминаю, как узнала, что мне изменил Илья – парень, с которым мы встречались уже три года, как Лерка вытащила меня в суперкрутой клуб, чтобы я «пришла в себя», как там ко мне подкатил какой‑то придурок… Как страшно мне было, когда я поняла, что он не воспринимает всерьёз мое «нет». Как я, захлебываясь паникой, с ним боролась. И, конечно, как мне помог стоящий напротив человек.

Я чувствую отвратительный распирающий горло ком и выбегаю из кухни прежде, чем содержимое моего желудка выплеснется ему под ноги.

– Туалет направо! – замечает он, следуя за мной по пятам.

Иван Савельевич говорит совсем тихо. И по идее его голос вообще должен был поглотить топот моих босых пяток, но каким‑то магическим образом я слышу его отчетливо. Толкаю дверь, падаю на колени перед унитазом, и меня выворачивает наизнанку.

Шеф моего покойного отца. Крутой чувак, которого регулярно показывают по телеку. Стоит за спиной и придерживает мои волосы. Я не знаю, что более унизительно – это? Или то, как я себя с ним вела в машине. Мне хочется убежать. Раствориться… Я нажимаю на слив бачка, и почему‑то кажется, что вместе с содержимым желудка в канализацию смывается и мое чувство собственного достоинства. Надеюсь, он не станет меня шеймить, потому что во мне нет абсолютно никакой уверенности, что я вынесу это сейчас.

И он, о боги, действительно воздерживается от комментариев. Лишь замечает:

– Лучше?

– Да, – отвожу взгляд.

– Я думал отвезти тебя домой, но вижу, что пока тебе следует отлежаться. Таблетки выпила?

Киваю и отвожу взгляд к унитазу. Он понимает намек. Кивает коротко. Ведет по светлой бритой почти под ноль голове рукой.

– Попробуй еще раз, запив меньшим количеством воды. И попытайся уснуть.

– Извините, – говорю я невпопад. Хотя, что тут еще скажешь? «Вызовите такси»? Так я не продержусь до города. Меня мутит. И вдруг я вспоминаю, что так и не нашла своей сумочки.

– Моя сумочка…

– О ней позаботились. Отдадут, когда вернемся в город.

Накатывает новый приступ тошноты. Я хватаю ртом воздух в попытке с ним совладать. Откидываюсь спиной на стену.

– Все нормально? – спрашивает Князев. Я медленно поднимаю ресницы и ежусь под его взглядом. У этого мужика совершенно невообразимая аура. И волчьи глаза. От него волнами исходит опасность. Но… прямо сейчас – это то, что мне нужно. Мне бы было тепло и уютно, если бы не было так стыдно и плохо.

Все нормально? Нет. Давно уже нет. С тех пор, как умер папа.

Все хуево. И это длится, кажется, сто миллиардов лет. Это продолжается так долго, что я забыла, когда мне было хорошо. Смерть отца все изменила. Перевернула мою жизнь с ног на голову. Так что на фоне этого глобального пиздеца измена Ильи – так, рядовое событие. Но обида один черт выжигает меня изнури до пепла.

Говорят, что боги не засчитывают в срок жизни моменты радости. Что ж. Значит, последний год занесен в него весь. Подчистую.

Возможно, я бы перенесла все намного легче, будь моя прежняя жизнь чуть менее радостной. Но я росла счастливой девочкой, которую окружали забота и любовь. Не только родителей, но и сослуживцев отца. Так уж вышло, что я была единственным ребенком в их поле зрения. И вся любовь, все их обожание доставалось мне одной. Баловали меня нещадно. И обращались со мной как с принцессой. Поэтому у меня всегда был полный порядок с самооценкой. Даже в подростковом возрасте, когда у всех девочек с этим проблемы. Я нисколько не сомневалась, что впереди у меня счастливая беззаботная жизнь, полная приключений. И жила в своем идеальном бабле, когда гнилая реальность этого мира обрушилась на меня исподтишка и сразу в полную силу.

– Жанна! Жан, ну, подожди ты! – всплывает в памяти наш последний с Ильей разговор.

– Чего тебе?

В моем голосе звенят слезы. Хотя казалось, жизнь здорово меня закалила, и я выплакала их все.

– Я не хотел, чтобы ты обо всем узнала… так.

– Что, правда? Так какого же хрена не сказал, что таскаешься с другой?

– Потому что это ничего не значит!

Смотрю на него и чувствую, как натягиваются нервы. Он – моя первая любовь. Мы три года вместе. Я думала, у нас все серьезно… Я мечтала, как мы поженимся. Родим детей и состаримся. Ч‑черт. Еще немного, и я действительно зареву.

– Меня это не касается. Убери руки!

– Давай! Давай, вали все на меня! – орет Илья и бьет кулаком в стену, прямо у моего лица. В его синих глазах ярость. В его синих… таких красивых глазах.

– А кто? Кто в этом виноват? – ору в ответ. Мы посреди коридора в универе. И у нашего разговора все больше свидетелей. К черту. Поворачиваюсь и ухожу. Но он несется следом за мной и хватает за руку.

– Ты сама меня байтила! Вспомни, как прошел этот год. Я… черт, я ведь пытался, Жанна. Я пытался тебя отвлечь. Пытался понять, как тебе нелегко после смерти отца. Я делал все, что было в моих силах, чтобы вытащить тебя. Был рядом, когда ты плакала. Забивал на друзей. Звал тебя куда‑то, а ты постоянно отказывалась. А секс? Ты можешь вспомнить, когда мы в последний раз трахались? Нет? Я тоже не могу. Ты меня динамила! Я ждал, когда ты оправишься. Но, похоже, зря. Тебе просто нравится страдать. Нравится, что тебя все жалеют. Скажешь, я не прав?!

Бросаю на него последний взгляд и ухожу. На два дня закрываюсь дома, отключив телефон и компьютер. На свет меня вытаскивает Лерка, достав для нас приглашение в тот самый клуб. Она приходит ко мне и жмет на кнопку звонка, пока я не открываю. Какого черта я согласилась? Лучше бы еще посидела дома…

– Жанна! Тебе нехорошо? – врывается в мысли ровный чуть хрипловатый голос.

Я распахиваю глаза. Иван Савельевич очень близко. И это нервирует. На его смуглом лице румянец, лоб в испарине. Очевидно, он занимался спортом, до того как решил приготовить себе коктейль. Отец тоже регулярно тренировался.

– Мне, наверное, и впрямь лучше прилечь, – он кивает, и я торопливо добавляю: – Я уберусь сразу, как только смогу.

– Об этом не беспокойся.

Князев отступает, давая мне пройти. И неожиданно меня накрывает ароматом его разгоряченной кожи. Улавливаю нотки белого кедра и чего‑то горького… Перец? Телом проносится дрожь. И если я думала, что ничего хуже уже не может быть, прямо сейчас, видя затапливающее серебро его глаз понимание, осознаю – еще как может.

Отворачиваюсь и на всех парах несусь вверх по лестнице. Ну, и пусть меня в очередной раз вырвет. Главное – не стоять там и не позориться. Как… какая‑то конченая нимфоманка. Захлопываю за собой дверь. И не без усилия возвращаю себе контроль.

Это просто последствия употребления наркоты. Ничего больше. То, что в том клубе мне подсыпали возбудитель – я понимаю еще в машине. Понимаю и, ничего не в силах с этим поделать, льну к Князеву. И об него трусь. Живот сковывает судорогой. Мокрые насквозь трусики врезаются в промежность. И мне кажется, что я могу кончить от одного только этого.

Прав Илья. У нас очень долго не было секса. Возможно, будь все иначе, я бы перенесла действие возбудителя легче. Возможно, будь все иначе, до этого вообще бы не дошло. Ведь я пошла в тот злосчастный клуб, чтобы, как и все брошенки, что‑то доказать бывшему. Зачекиниться в пафосном месте. Запостить пару сториз в Инстаграм. В надежде, что он увидит, как мне без него офигенно весело.

Может, во всем и впрямь виновата я сама?

Тру гудящие виски и возвращаюсь в постель. Воспользовавшись советом Ивана Савельевича, закидываюсь таблеткой. Делаю маленький глоток воды и забираюсь под сырую простынь. Наверное, мне стоило сменить белье. Но Князев уже и так сделал для меня столько, что… просить еще о чем‑то стыдно. Стыд – это едва ли все, что я сейчас чувствую. Кроме боли. Закрываю глаза, хотя не очень‑то верю, что мне удастся уснуть. Но, к удивлению, сон приходит едва ли не в тот же миг.

В следующий раз меня тоже будят незнакомые звуки. Детский смех, которому вторит голос Ивана Савельевича. Прислушиваюсь к себе. Убеждаюсь, что мне гораздо лучше. И, не сдержав любопытства, выглядываю в окно. Моему взгляду открывается удивительная картина. Вижу Князева, о чем‑то мирно беседующего с рыжей маленькой, похожей на гнома, девочкой.

Глава 3

Инна