Личный авторитет. Как выстроить жизнь на собственных условиях

Темный лес

Иногда, к своему огорчению, мы обнаруживаем, что жили чужой жизнью. Даже когда мы получаем аплодисменты окружающих, втайне мы чувствуем себя обманутыми.

Подумайте об этой правдивой истории: Этот человек всю жизнь проработал в научных кругах и блестяще служил жизни разума. Теперь, выйдя на пенсию, он впал в депрессию, потому что у него не было структуры, которая могла бы нести его психологическую энергию, не было настойчивой программы ценностей, которым он должен служить, не было ощущения того, кем он является, помимо своей роли, своих комитетов, своей преподавательской задачи.

Однажды, когда он ехал домой после часа терапии, он начал плакать... Вечером ему приснилось, что он снова в университете, что он сидит на экзамене, к которому не был готов, и что все остальные намного опередили его. Женщина-преподаватель подошла к нему и сказала: "Я не позволю вам провалить этот курс". Он вспомнил, что в детстве его мать постоянно направляла его энергию, ставила свои цели как его цели и часто вмешивалась в его дела таким же тоном, как этот преподаватель.

Беспомощный, как все дети, он знал, что воля матери должна быть его волей, и поэтому воплощал в жизнь ее устремления. Но в этом сне: "Внезапно до меня дошло, что я не обязан проходить этот экзамен. Я подумал: "Этот тест ничего для меня не значит! Я не подвергаюсь таким испытаниям! Облегчение захлестнуло меня. Я разорвал синюю книжку и вышел из комнаты". И началась другая жизнь – его жизнь!

Или вспомните тридцативосьмилетнюю женщину, которая дослужилась до вице-президента по продажам в компании по производству медицинских инструментов. Она летела из аэропорта Кеннеди в аэропорт Ден, читала книгу, и где-то над Небраской в ее сознание вторглась поразительная мысль: "Я ненавижу свою жизнь". Она отождествляла свою жизнь с достижением профессиональных целей, но с этого момента, находясь на высоте тридцать пять тысяч футов, она поняла, что все это время ходила по неуверенной корочке депрессии.

Или вспомните первый сон, приснившийся мне в Цюрихе, как раз когда я начинал заниматься анализом в середине жизни. Я был рыцарем на валах средневекового замка, вокруг меня летали стрелы. На опушке леса я увидел фигуру, похожую на ведьму, которая руководила нападением. Я испытывал сильное беспокойство, так как боялся, что замок падет, и в конце сна его судьба была под большим вопросом. Мой аналитик предположил, что наконец-то пришло время опустить разводной мост моего замка и выйти навстречу ведьме, чтобы выяснить, почему она так раздражена против меня. Естественно, я боялся такой встречи, ведь кто из нас по доброй воле покинет свой укрепленный замок и встанет без защиты перед тем, чего он боится? Но я знал, что совет моего аналитика был дельным, что я в начале долгого пути через темный лес, лес, в котором я уже жил много лет, прежде чем он пришел в сознание.

Что общего у этих совершенно разных людей? Каждый из них пережил восстание души, ниспровержение представлений эго о себе и мире и довольно требовательное приглашение жить более осознанно во второй половине жизни. Но сначала наступило замешательство сознания и ощущение, что каждый из них переместился, или, лучше сказать, был вытащен, из привычной среды в какой-то темный лес. У кого не вызывает отклика этот знакомый образ путешествия по темному лесу? Поэт Данте начал свой знаменитый, сказочный спуск в подземный мир с признания, что в середине жизни он оказался в темном лесу, сбившись с пути. Несмотря на наши лучшие намерения, мы тоже часто оказываемся в темном лесу. Никакие благие намерения, добросовестный ум, предусмотрительность, планирование, молитвы или советы других людей не могут избавить нас от периодических столкновений с растерянностью, дезориентацией, скукой, депрессией, разочарованием в себе и других и разрушением планов и стратегий, которые, казалось, работали раньше. Что может значить для нас этот, казалось бы, автономный процесс, который перечеркивает сознательное ведение нашей жизни, и как мы можем вырасти из этих расстраивающих встреч с тьмой? Если вопросы, поставленные в начале этой книги, говорят с вами, немного пугают вас, бросают вам вызов – значит, вы тоже уже находитесь в этом процессе, и уже некоторое время. Это движение от старых привязанностей, возможно, противоречащее вашему вполне понятному стремлению к комфорту, безопасности, предсказуемости, является глубинным движением психики, мотивом которого являются смысл, исцеление и целостность. В разгар этих психологических потрясений мы часто считаем себя жертвами и не можем представить, что в наших страданиях может быть какая-то расширяющая цель. Зачастую гораздо позже мы можем осознать, что что-то двигало нами целенаправленно, положив начало новому этапу нашего путешествия, хотя в тот момент нам этого не казалось. Мы можем нехотя признать, что даже страдания расширили нас и сделали более богатыми людьми.

Признание этих глубинных течений, которые поначалу протекают ниже нашего сознания, – начало того, что мы с полным правом можем назвать мудростью. Эсхил, первый великий трагик, заметил, что боги издали торжественный указ о том, что только от страданий приходит мудрость. Заработанная мудрость делает нашу жизнь более достойной и глубокой, и мы благословлены духовным ростом, который является ее побочным продуктом. Тем, кто переживает такие страдания, разговоры о расширении кажутся излишними или бесчувственными, и все же гораздо позже они часто приходят к пониманию того, что обрели более дифференцированное сознание, более сложное понимание себя и, что самое главное, более интересную жизнь. Их жизнь стала духовно, психологически богаче, и они заслужили этот рост. Их собственная душа устремилась к ним, отказываясь от любых уступок, любых отрицаний и требуя большего воплощения через них.

На протяжении многих лет мне выпала честь работать с людьми в разгар их страданий. Я смиряюсь с их готовностью делиться со мной самыми сокровенными местами и доверять мне как спутнику в их путешествии. Вместе мы смирялись с совместными встречами с Самостью – метафорой Карла Юнга, обозначающей тот присущий нам уникальный, знающий, направляющий интеллект, который лежит за пределами нашего обычного эго-сознания. Метафора "Я" возникает из нашего интуитивного знания о том, что нечто внутри каждого из нас не только контролирует наши органические биохимические процессы, развивает нас от менее сложных к более сложным существам, но и, что гораздо важнее, стремится к тому состоянию бытия, которое является очевидной целью нашего воплощения в первую очередь.

Душа – еще одно слово, которое, по иронии судьбы, было изгнано из современной психологии и психиатрии, хотя слово psyche, лежащее в основе психологии, психиатрии, психопатологии, психофармакологии и психотерапии, – это греческое слово, обозначающее душу. Почти так же вопиюще душа была сентиментализирована многими так называемыми

Мышление нью-эйдж, или заключенные в страшные, защитные догмы религиозные фундаменталисты. И все же я рискну использовать в этой книге слова "душа" и "психика" как взаимозаменяемые, поскольку в каждом из нас "Я" служит душе; иными словами, директивные, целенаправленные энергии, управляющие нашей жизнью, сами служат смыслу, хотя трансцендентному смыслу, который зачастую имеет мало общего с нашими узкими рамками сознательного понимания. Я вспоминаю, как читал о женщине, которая оказалась погребена под завалами вместе со своим ребенком после землетрясения в одном из бывших государств СССР. Ее ребенок выжил вместе с ней, потому что женщина разрезала свою плоть и выкармливала ребенка своей кровью в течение многих дней, пока их не нашли. Можно подумать, что на первом месте всегда стоит самосохранение, но жертва матери собой ради ребенка показывает, что даже эта деятельность "Я" может служить потребности души в смысле. Примечательно, что "идея" ее ребенка была для этой матери более значимой, чем "идея" ее самой. Эта история о подчинении интересов "Я" задаче смысла повторяется в разных вариантах во всех наших жизнях. И когда мы живем без смысла, мы страдаем от величайшей болезни из всех. Древнеегипетский текст "Измученный миром человек в поисках своей ба (души)" иллюстрирует универсальность этой дилеммы. Несмотря на тысячелетнюю давность, как современен этот текст! Разве вы не видите усталых пассажиров, истощенных домохозяек, бизнесменов с третьим мартином – все они тоскуют, жаждут чего-то большего в своей жизни? Всякий раз, когда мы можем привести сознание к месту встречи с душой, мы меняемся и, хотим мы того или нет, увеличиваемся.

Тысячелетия назад досократовский философ Гераклит пришел к выводу, что душа – это далекая страна, широта и границы которой никогда не могут быть полностью исследованы. И все же все мы интуитивно знаем, что подразумеваем под словом "душа". Душа – это слово, которое мы используем для обозначения глубочайших интуитивных отношений с самими собой с самых ранних моментов нашего размышления и до настоящего времени. Душа – это наше интуитивное ощущение собственной глубины, наша самая глубокая, целеустремленная энергия, наше стремление к смыслу и участие в чем-то гораздо большем, чем может постичь обычное сознание. Душа – это то, что делает нас наиболее глубоко человечными и непрерывно побуждает нас к более осознанному, развитому участию в четырех неизменных порядках тайны, в которых проходит наше путешествие: (1) необъятный космос, через который мы проносимся с огромной скоростью, (2) окружающая природа, которая является нашим домом и нашим контекстом, (3) каждый близкий человек, который приносит вызов отношений, и (4) наше собственное неуловимое, мятежное Я, вечно просящее, настаивающее, чтобы его не забывали.

Мы – животные, ищущие смысл и создающие его. Наши собратья проживают свои биологические жизненные циклы так же, как и мы, но, видимо, не обладают способностью размышлять о себе, создавать абстракции или выстраивать сложные социальные структуры как носители своих ценностей. Они могут бороться за жизнь, но не испытывают тревоги по поводу своей смертности. Они, как и мы, несут в себе тайну бытия как свое инстинктивное наследие, но наш вид – это особый вид, который так часто отчуждается от своей собственной естественной, инстинктивной почвы. Наша склонность к идиосинкразической саморефлексии, наше открытие метафоры, символа, аналогии и абстракции, а также та безымянная тоска, которая так характерна для нашей природы, выражают наше стремление к смыслу. Это глубокое, непреодолимое стремление к смыслу и наша боль при его утрате дают некоторое представление о параметрах нашей души и ее настойчивой программе. Как писал номинант Нобелевской премии Андре Мальро в книге "Ореховые деревья Альтенбурга":

Величайшая тайна заключается не в том, что нас случайно бросили между земным изобилием и звездной галактикой, а в том, что в этой тюрьме мы можем создавать образы самих себя, достаточно сильные, чтобы отрицать свое ничтожество.

Жизнь, которая ограничивает смысл, ранит душу. Как часто я встречался с парами, которые исповедуют добрые намерения по отношению друг к другу, но чьи архаичные планы продолжают навязывать себя друг другу. Когда я спрашиваю их: "Насколько вам хочется жить с депрессивным, злым, нежелающим жить партнером?" – каждый быстро отвечает, что желает обратного. Однако их собственные действия, проистекающие из скрытых источников, создают именно такого раздробленного, неохотно идущего на контакт партнера, которого они так боятся. Отношения, которые, как предполагается, должны сделать обоих партнеров больше, так часто уменьшают обоих. Душа каждого из них сжимается и выражает себя через знакомые патологии ежедневных разногласий.

Независимо от того, есть ли у нас отношения или нет, каждый из нас испытывает глубокую потребность ощущать резонансную поддержку души, чувствовать, что мы являемся участниками божественно созданной истории. Как писал Юнг в своих мемуарах, "бессмысленность препятствует полноте жизни и поэтому эквивалентна болезни. Смысл делает переносимыми многие вещи – возможно, все". Как юнгианскому аналитику, мне выпала честь наблюдать эволюцию смысла из великих страданий и бесславных поражений у бесчисленного количества клиентов, а также отслеживать расширяющиеся встречи с динамическим бессознательным. Как следует из этимологии слова "психотерапия" ("наблюдать за душой"), эта работа по расширению духовного мира – наша общая работа, будь то в формальной терапевтической обстановке или в повседневной жизни.

Юнг однажды заметил, что человек может пройти с другим не больше, чем прошел сам. Читателю это замечание может показаться банальным, но большинство людей не знают, что очень немногие психотерапевты сами проходили через анализ. (То, что я сам прошел первый час терапии – в возрасте тридцати пяти лет, смирившись с классической депрессией среднего возраста, – в то время казалось мне поражением, а уж никак не началом второй половины жизни). Только те школы мысли и практики, которые являются психодинамическими, то есть стремятся к углубленному разговору между сознательной и бессознательной жизнью, требуют личной терапии практикующего. Сегодня большинство терапевтов – бихевиористы, стремящиеся изменить непродуктивные модели поведения и заменить их более эффективными стратегиями. Вторая по численности группа практикует ту или иную форму когнитивной терапии, которая выявляет различные приобретенные нами "плохие идеи", рефлекторно делающие для нас выбор в пользу саморазрушения, и стремится заменить их более эффективными идеями. Оба эти подхода к человеческому состоянию чрезвычайно логичны и в целом полезны, и я сам неоднократно использовал их.

Более того, все чаще на терапевтической сцене доминирует психофармакология. Существует множество людей, страдающих от химического дисбаланса, чьи проблемы лучше всего лечатся медицинским вмешательством. Когда биологическое игровое поле выровнено, эти люди могут начать справляться с тем, что Фрейд называл нормальными страданиями жизни. Но я также считаю, что фармакологическое лечение назначается слишком часто, потому что оно проще, экономичнее и относительно доступно для всех. Это достоинства, но еще большее беспокойство вызывает возможность того, что фармакология, как скрытая программа, позволяет избежать более серьезных жизненных вопросов, которые, если их игнорировать, являются тайным источником страданий. Это не добродетель! Действительно, фармакология, помогая ослабить болезненные симптомы, может иногда отклонить или даже сорвать нашу встречу с душой.

Каждый из этих трех подходов, как бы ценны они ни были в той или иной ситуации, может представлять собой неспособность взять на себя решение больших вопросов души. Мы можем улучшить свою химию или поведение, но для чего? То, что приводит нас в различные темные леса, часто интерпретируется как внешнее нарушение души, вторжение в плавно текущую жизнь, будь то действия других людей, судьбы или наш собственный выбор. Но так же часто, необъяснимым образом, именно сама душа приводит нас в это трудное место, чтобы расширить нас, попросить от нас больше, чем мы планировали дать. Только внимая душевной ране и учась согласовывать свой выбор с ее таинственными корректорами, мы можем активно сотрудничать с этим настоятельным призывом к исцелению. Все, что мы делаем, чтобы избежать вопроса о душе, продлевает нашу зависимость от обломков старой жизни и бессмысленности ее страданий. Только осознав смысл этих страданий и их программу духовного расширения, мы сможем выбраться из темного леса.

Вторая половина жизни открывает богатые возможности для духовного расширения, ведь мы никогда не будем обладать большими возможностями выбора, никогда не получим больше уроков истории, из которых можно извлечь уроки, и никогда не будем обладать большей эмоциональной устойчивостью, большей проницательностью в отношении того, что нам подходит, а что нет, или более глубокой, иногда более отчаянной убежденностью в важности возвращения нашей жизни. Мы уже выжили, а это многое значит. Еще большее значение будет иметь то, как и используем ли мы в конце концов эти накопленные силы, чтобы вернуть нашу жизнь из нашей истории.

Что же это за внутренние императивы, которые поднимаются, чтобы поддержать нас и бросить нам вызов в путешествии второй половины жизни? Возможно, самым убедительным вкладом Юнга является идея индивидуации, то есть пожизненного проекта становления более цельной личностью, какой нам суждено быть, – такой, какой нас задумали боги, а не родители, племя или, тем более, легко запуганное или раздутое эго. Отдавая должное тайне других, наша индивидуация призывает каждого из нас встать в присутствии своей собственной тайны и стать более ответственным за то, кем мы являемся в этом путешествии, которое мы называем нашей жизнью. Так часто идею индивидуации путают с самоиндульгенцией или простым индивидуализмом, но чаще всего индивидуация требует от нас отказа от планов эго по обеспечению безопасности и эмоциональному подкреплению в пользу смиренного служения намерениям души. Это прямо противоположно самоиндульгенции; это служение эго высшему порядку, явленному нам через Я.

Я – это воплощение всей полноты жизни организма. Оно является архитектором целостности. Что следит за вашим биологическим равновесием, когда вы читаете эти строки? Что управляет вашими эмоциональными и ментальными реакциями? Что обеспечивает постоянство, когда сознание отвлечено или спит? Более широкое присутствие, которое мы все ощущали в детстве, но потом потеряли с ним связь, движет и направляет весь организм на выживание, рост, развитие и смысл. То, кем мы себя считаем, – лишь ограниченная функция эго, этой тонкой пластины сознания, плавающей в радужном океане под названием душа. Учитывая склонность эго к попыткам затвердеть то, что находится в движении, лучше думать о "Я" как о глаголе, а не как о существительном. Я само по себе; оно всегда само по себе, даже когда, к ужасу эго, движет нас к нашим собственным смертным целям. Эту динамическую модель тотальности психики прочувствовал священник XIX века Джерард Мэнли Хопкинс в своих пышных строках:

Каждый смертный делает одно и то же:

В каждом из них живет то, что находится внутри;

Сам-сама; сам-сама говорит и заклинает,

Плач, который Я делаю, – это Я: для того Я пришел.

Самость – это воплощение замысла природы о нас или воли богов – в зависимости от того, какая метафора вам больше подходит. Иногда наше путешествие происходит в контексте жизненно важной, мифологически обоснованной культуры, в которой человек чувствует себя открытым для тайн и поддерживаемым ими. Тогда человек ощущает цель бытия, чувство гармонии с миром и с самим собой – и мир, и индивидуальное путешествие обретают смысл. Для многих из нас путешествие проходит среди обломков истории, отвлекающих факторов шумной культуры и переживаний, связанных с потерей смысла. В любом случае, смысл этой метафоры – призыв души к более широкой жизни – в том, чтобы пригласить ваше сознание к более осознанному отношению к своему путешествию. Если мы служим "Я", мы редко можем служить и стаду. И как часто нам приходится узнавать, что нельзя служить двум господам, не заплатив за это распятием?

Ваше Я ищет себя, так сказать, через реализацию заложенных в вас возможностей. В то же время эго призвано сотрудничать с трансцендентной волей Я, иначе оно будет подорвано теми извержениями, которые мы называем психопатологией у отдельных людей и социопатией у общества. Служение Себе – это то же самое, что и достижение просветления, или служение воле Бога, как провозглашали все великие религии, часто перед тем, как они впадали в догматические формы и институциональные претензии, которые вытесняли суверенитет индивидуальной души. Как сказано Иисусом в гностическом Евангелии от Фомы: "Если вы породите то, что внутри вас, то то, что вы породите, спасет вас. Если вы не породите то, что внутри вас, то то, что вы не породите, погубит вас". В этом суть того, что Юнг подразумевает под индивидуацией. Это служение не эго, а тому, что хочет жить через нас. Хотя эго может бояться такого ниспровержения, наша величайшая свобода, как ни парадоксально, обретается в сдаче тому, что стремится к более полному выражению через нас. Расширенное бытие – это то, что мы призваны принести в этот мир, внести вклад в наше общество и наши семьи, а также поделиться с другими. Совершенно неверно думать, что индивидуация отрезает человека от других. Она отрезает человека от стада, от коллективизма, но углубляет диапазон, в котором могут возникать более аутентичные отношения. Время от времени нам может быть необходимо отстраниться от мира, чтобы поразмыслить, перегруппироваться или пересмотреть свое путешествие, но в конечном итоге мы должны вернуть эту большую личность в мир. Юнг так описывает диалектику изоляции и сообщества: "Поскольку индивид – это не просто отдельное существо, но само его существование предполагает коллективные отношения, из этого следует, что процесс индивидуации должен вести к более интенсивным и широким коллективным отношениям, а не к изоляции".

В такие моменты экзистенциального выбора мы понимаем, насколько непрочна наша связь с жизнью. Мы все страдаем от затянувшегося послания детства: мир большой и могущественный, а мы уязвимы и зависимы. Шаг вперед в более широкой обуви, более просторной психологии, остается пугающим на протяжении всей нашей жизни. Мы никогда не должны недооценивать эту парадигму, лишающую нас сил, или многочисленные способы, с помощью которых она проникает в новые ситуации с привычной динамикой, приводя к непредвиденным, регрессивным результатам. Более того, практически всем нам не хватает глубокого чувства разрешения руководить собственной жизнью. Мы очень рано усвоили, что мир ставит условия, невыполнение которых может привести к наказанию или отказу. Это послание, усвоенное и интернализованное, остается грозным препятствием для способности эго выбирать свой собственный путь. Только когда эго достигает определенной степени силы или, возможно, чаще всего его побуждает отчаяние сделать другой выбор, мы можем свергнуть эту тиранию истории. В противном случае все мы так и будем дремать в неразобранной постели истории. И все же очевидно, что мы не можем выбирать не выбирать, потому что не выбирать – это выбор, из которого вытекают последствия, и внутренний раскол между душой и миром расширяется. В большинстве жизней разрешение жить своей жизнью не дается, им нужно воспользоваться, если не на ранних этапах самовнушения, то позже, в отчаянии, ибо альтернатива гораздо хуже.

Отделение от стада, как это пытается сделать подросток, характеризуется бунтарством, которое быстро превращается в еще одну форму подчинения. Отделение от стада в зрелом возрасте сопряжено с риском, но проистекает из того, что можно назвать религиозным императивом, а именно: более честного отношения к тому, что трансцендентно. Парадоксально, но отказ от подчинения стаду – это лучший способ вовремя вернуться в мир и служить ему. Как отмечает Юнг:

Индивидуализация отрезает человека от личного соответствия и, следовательно, от коллективизма. Это вина, которую индивид оставляет за собой миру, это вина, которую он должен попытаться искупить. Он должен предложить выкуп вместо себя, то есть принести ценности, которые являются эквивалентной заменой его отсутствия в коллективной личной сфере.

Называя индивидуацию мифом, мы имеем в виду, что такой образ, заряженный аффектом, богатый возможностями и связанный с трансцендентной целью, является психологически обосновывающим силовым полем для ведения сознательной жизни. Большинство культурно заряженных альтернатив нашего времени заметно провалились, потому что в конечном итоге они не эффективны, не удовлетворяют душу; только миф об индивидуации углубляет и облагораживает наше путешествие. Вместо того чтобы спрашивать, чего требует от меня мое племя, что принесет мне коллективное одобрение, что порадует моих родителей, мы спрашиваем, что боги хотят от меня? Это совсем другой вопрос, и ответы на него будут меняться в зависимости от жизненного этапа и от человека к человеку. Необходимый выбор никогда не окажется легким, но если задать этот вопрос и честно его выстрадать, то он приведет через превратности жизни к большим смыслам и целям. Человек находит такое богатство опыта, такой рост сознания, такое расширение своего видения, что работа оказывается стоящей того. Ложные боги нашей культуры, власть, материализм, гедонизм и нарциссизм, на которых мы проецировали свое стремление к трансцендентности, только сужают и уменьшают. На каждом критическом этапе выбора можно задать вопрос: "Этот путь расширяет или уменьшает меня?" Обычно мы знаем ответ на этот вопрос. Мы знаем его интуитивно, инстинктивно, нутром. Выбор пути, который увеличивает, всегда означает выбор пути индивидуации. Боги хотят, чтобы мы росли, чтобы мы соответствовали тому высокому призванию, которое каждая душа несет в себе как свое предназначение. Выбор пути, который увеличивает, а не уменьшает, поможет нам хорошо ориентироваться в нашем идолопоклонническом, шумном, но бесплодном времени и продвинет нас дальше к встрече с тем, кем мы должны быть.