Игрок-2

Глава 1

Юра протягивает мне руку. Я без особого смущения пожимаю ее и сажусь напротив него за стол. Если его это и удивляет, то виду он не подает.

А удивиться есть чему.

Вряд ли меня таким образом в гости каждый день приглашают. Нормальный человек бы в этом случае рассердился, испугался, возмущаться бы начал. А я как ни в чем не бывало присаживаюсь и жду.

Но Юра относится к тому типу людей, которых смутить в принципе невозможно. Он молча наливает в оба бокала коньяк и салютует своим.

– Ну что, за знакомство!

Коньяк хороший. Не то чтобы я был специалистом того уровня, чтобы на вкус отличать, предположим, крымские сорта от грузинских, а те от армянских. Но уж хороший коньяк от плохого отличить я точно могу.

Так что с удовольствием смакую благородный напиток, ставлю бокал на стол и небрежно закусываю виноградинкой, оторвав ее от большой грозди, лежащей в большом металлическом блюде.

Юра с улыбкой наблюдает за мной. Все это напоминает встречу двух шахматных гроссмейстеров, которые еще до игры прощупывают друг друга. Вот только доски между нами нет.

Есть кое-что более интересное. Жестом фокусника он извлекает из кармана колоду, небрежно тасует ее.

– Сыграем?

У Юры большие ладони с толстыми, грубоватыми пальцами. Он явно привык к тяжелой работе и не похож на пианиста, с которыми обычно сравнивают шулеров.

Сам Юра рассказывал, что он работал и биндюжником, и моряком, и строителем. Причем каждый раз версии его прошлого менялись.

Улыбчивое, открытое лицо, внимательные темные глаза. Удивительного обаяния человек. Притом оно у него исключительно профессиональное. Как говорил герой известного фильма, вежливость – главное оружие вора. В этом отношении обаяние точно так же необходимо всем мошенникам.

– Сыграем? – предлагает Юра, выводя меня из задумчивости.

– Вынужден отказаться, – вежливо улыбаюсь я.

– Отчего же? – приподнимает он брови.

– Денег нет, – простодушно отвечаю.

– Можно без них.

Теперь уже мой черед удивляться.

– Без денег игры не будет. Кто же играет без интереса?

Юра смеется, словно я чрезвычайно удачно пошутил.

– Так можно в долг.

– В долг не играю, – категорически говорю я. – А вот коньяку бы еще выпил. Вкусный коньяк!

Юра складывает колоду стопкой, кладет на стол и поднимает глаза на человека, который меня привез. Тот все это время стоит за моим плечом, не издавая ни звука.

– Видал? – весело спрашивает Юра.

Он радуется так, словно я только что удачно ответил на экзамене или прошел какое-то серьезное собеседование.

– Подходит, – басит молчаливый.

– Вот и я думаю, что подходит. Проспорил ты мне, Грицко. Червонец с тебя.

Юра снова оборачивается ко мне и поясняет:

– Ребята давно тебя приметили. Только думали, что ты на этом деле «сидишь».

Заметив мой непонимающий вид, продолжает:

– Что игроман ты. Иначе зачем человеку твоего положения в карты играть? Поначалу решили, что ты гастролер залетный. А потом проверили – и правда писатель. – Это слово он тянет нараспев. Получается у него «писа-а-ате-е-ель». А после этого еще и хмыкает, удивляясь такому невероятному обстоятельству. – Потом решили, что ты отказаться от игры неспособен. Таких ведь пруд пруди. И адмиралы есть, и директора, и депутаты, и даже прокуроры. Сегодня он при погонах сидит, а завтра в катране последнее просаживает. И ведь не дернется никуда. Свои же с должности снимут и из партии погонят, если всплывет. Да ты же ведь, наверное, знаешь все, чего я рассказываю.

– Знаю, – киваю я. – И то, что я не из таких, тоже верно.

– Вот поэтому, мил человек, есть у меня к тебе предложение.

Юра склоняется над столом, и становится понятно, что именно сейчас начинается тот разговор, ради которого меня сюда привезли. Все, что было до этого, – обыкновенная проверка.

– Присмотрелся я к тебе, – говорит Юра. – Крепко присмотрелся. И то, что я увидел, мне понравилось. Так что сейчас расскажу я тебе один секрет. Если ты думаешь, что я грозить тебе буду, мол, «никому этот секрет не выдавай», то ошибаешься. Кроме нас с тобой, он и даром никому не нужен. Ты можешь согласиться после моих слов, а можешь встать и уйти, и никто тебе слова не скажет. Но только сдается мне, что ты не уйдешь. Не той ты породы. Наш ты. Игрок!

– Ты, – говорю, – не тяни кота за яйца, а то время позднее. А меня в ресторане люди ждут.

Юра чуть заметно морщится. Задел я его все-таки, раздосадовал. Но моментально берет себя в руки.

– Собирается к нам в город человечек один, – говорит он. – Большой человечек, денежный. С такими деньгами, Федор, что тебе и не снилось. Те ребята в Приморской, которых ты обчистил, по сравнению с ним – что детвора в песочнице.

– Ну так и что вам мешает человечка этого в оборот взять? – говорю я. – Только не рассказывай мне, что у тебя своих умельцев не хватает.

– Хватает, – вздыхает Юра. – Вот только знает он их всех наперечет, осторожный. И сам по рождению местный, ялтинский. Бывает он здесь каждый год и приезжает играть. Но играет только с фраерами. Уже несколько лет подряд к себе ни одного «шпилевого» не подпустил.

Догадываюсь, к чему Юра ведет. Я здесь мало того, что человек новый, у меня еще и легенда идеальная. Проверяй меня, не проверяй – окажусь тем, кто есть: член Союза писателей. Здесь в командировке, играю для интереса. Не бывает таких катал. Слишком все гладко.

– Ты, Федор, не сомневайся. – Юра истолковывает мою задумчивость по-своему. – Мы тебя к этому человечку сами подведем. Подадим его, можно сказать, тебе к столу готовеньким. Вышел, обчистил, ушел.

– Так, а мой в чем интерес? – спрашиваю.

– Половина всего, что возьмешь, твое, – говорит он. – И поверь мне, Федор Михайлович, ты таких денег даже представить себе не сможешь. И детям твоим, и даже внукам хватит.

Я смотрю на Юру и понимаю, что он не врет. Причем не врет ни в едином слове. И суммы проигрываются огромные. Не десятки, даже не сотни тысяч.

Где-то у людей по домам, по сараям, по чердакам, в потертых чемоданах, в патефонных коробках, даже в мешках лежат миллионы. И эти миллионы нельзя потратить никаким образом.

Можно гульнуть в ресторане, можно через третьи руки купить себе приличный автомобиль или даже кооперативную квартиру. И все. Можно заказать себе перстень с печаткой и купить жене или девушке норковую шубу, обвесить ее золотыми цепочками. И это потолок.

Как показал подпольный миллионер Корейко, а потом принявший у него эстафетную палочку Остап Ибрагимович Бендер – невозможно быть миллионером в Советском Союзе.

Не радость это, а скорее обуза. Так что я со спокойной совестью допиваю коньяк, встаю из-за стола и вновь протягиваю руку.

– Спасибо, Юра, за приятную беседу. Но я, пожалуй, пойду.

– Я на тебя не давлю, – говорит Юра. – Время есть. Неделя, может больше. Так что у тебя всегда есть возможность передумать.

– Лучше на меня не рассчитывайте, – говорю. – Поищите другой вариант.

Возвращают меня в точности в то же место, откуда и забрали: к крыльцу «Ореанды». На этот раз я еду спокойно на заднем сиденье, правда, по-прежнему в полном молчании. Водитель – молодой белобрысый парень. Даже не оборачивается в мою сторону и никак не реагирует, когда я желаю ему доброй ночи перед тем, как захлопнуть дверь.

Внутри ресторана еще слышны звуки праздничного банкета, но мне туда уже не хочется. Кажется, что какая-то очень важная страница в моей жизни сегодня перевернулась и больше уже никогда не будет открыта.

Не спеша, я иду по набережной, смешавшись с веселой толпой отдыхающих. Жадно ловлю звуки музыки с открытых веранд кафе и ресторанов, которые перебивают друг друга. Вдыхаю свежий морской воздух и слушаю плеск волн.

Повинуясь минутному порыву, подхожу к самому парапету. Туда, где вода плещется прямо подо мной. Достаю из кармана колоду карт. Правильную колоду, без шестерок. И по одной, плоско, точно блинчики, запускаю их в темную воду Черного моря, надеясь больше к ним никогда не прикасаться.

Бросив последнюю, отряхиваю руки и оборачиваюсь.

– Евстигнеев Федор Михайлович? – окликают меня.

Вижу мужчину непримечательной внешности, стоящего возле серой 21-ой «Волги». Автомобиль на набережной – само по себе нонсенс.

Сюда в пешеходную зону просто так не пустят. Да и мужчина на вид, прямо скажем, специфический. Некоторые профессии накладывают на внешность неизгладимый отпечаток. Это я вижу и как писатель, и как игрок.

– Он самый. – Не вижу смысла отпираться. – Чем обязан?

– Позвольте с вами побеседовать, – говорит мужчина.

– О чем?

– О том самом, чем вы только что загрязняли акваторию Черноморского побережья, – усмехается он. – О картах.

– Витя, там тебя Егоров вызывает.

Голос недавно переведенного из Киева коллеги отвлек следователя ялтинской прокуратуры Виктора Сергеевича Болотина от достаточно тяжких дум. А все дело было в деле – вот уж неловкий каламбур на грани тавтологии, – которое Виктор Сергеевич тащил уже несколько дней. А именно – об убийстве залетных шулеров.

То, что орудует целая банда, стало понятно практически сразу, одиночке такого просто не совершить, плюс экспертиза показала, что убивали жертв минимум двое, и эти двое точно знают, как браться за оружие. Раны на телах жертв даже не говорили, а буквально кричали об этом.

В связи с этим Болотину было даже как-то не по себе от того нелепого наезда на московского писателя, как там его? Евстигнеева, да. Это только на первый взгляд он производил подозрительное впечатление, а на самом деле ну никак не мог ни в чем подобном участвовать.

Но не это было главное. Главным было какое-то звериное чутье, которое, как у хорошего следака, было у Болотина. Виктор Сергеевич нутром чувствовал, что убийство это не последнее.

Вот только сделать ничего было нельзя. Вся местная криминальная или около того шушера выглядела как будто парализованной. Все как воды в рот набрали, и осведомители, которые и являются главным активом в подобных делах, ничем помочь не могли.

Конечно, Болотин не сомневался, что рано или поздно распутает эту ниточку, по-другому и быть не могло, но все равно. Чувство, что из-за него и его нерасторопности могут погибнуть люди, – на шулеров и тому подобную гнусь ему было плевать, – притом люди случайные, вызывало самое настоящее отчаяние.

– Иду, – ответил Виктор Сергеевич и, поправив форменный мундир (его начальник, советник юстиции первого класса Кулемин, был практически педантом), отправился в кабинет.

Пройдя пяток гулких коридоров и поймав на ранних залысинах парочку солнечных зайчиков из окон, Болотин остановился возле обитой дерматином двери.

Еще раз поправил мундир и, постучав, вошел в кабинет.

– Вызывали, Павел Федорович?

– Да, Витя, вызывал, – кивнул Егоров.

Тот был в кабинете не один. В кресле напротив необъятного стола сидел уже пожилой мужчина в ничем не примечательном коричневом костюме. Незнакомец вот вообще ничего из себя не представлял, но Болотин был слишком хорошим следователем, пусть и слишком долго задержавшимся в Ялте, чтобы не понять, что перед ним его коллега. И судя по тому, как с незнакомцем держался Егоров, очень важный коллега, может быть даже особо важный.

Егоров между тем продолжил:

– Витя, познакомься с Олегом Петровичем Федоровым, государственным советником юстиции второго класса и следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры.

– Приятно познакомиться, Виктор Сергеевич, – сказал Федоров и, встав, протянул Болотину руку. Рукопожатие получилось крепким, при этом Виктор успел заметить, что на правой руке у важняка отсутствовал мизинец, а вся ладонь была покрыта паутиной застарелых шрамов.

– Где это вас, товарищ Федоров? – спросил Болотин, имея в виду руку.

– Воевал, – последовал короткий ответ.

Затем Федоров сделал несколько шагов по кабинету Егорова, посмотрел в окно и перешел к главному:

– Я забираю вас в свою группу, товарищ Болотин. Догадаетесь, чем будем заниматься?

– Убийцами шулеров?

Гадать тут было нечего, все и так понятно.

– Верно. Вот смотрите.

С этими словами Федоров достал из своего портфеля увесистую папку с документами и фотографиями.

– Всего за последние семь лет было восемь подобных случаев. Ваш девятый. Везде почерк очень похожий, поэтому все это и объединено в одно дело.

Эпизоды номер один и два. Батуми 1965 год, между эпизодами две недели.

Перед Болотиным были фотографии и показания. Из них следовало, что семнадцатого июля 1965 года в своем дачном домике был зарезан известный грузинский шулер Ираклий Тодуа со своим «вторым номером» и его младшая сестра, девушка семнадцати лет. Спустя две недели в окрестностях того же города – еще одно убийство. И снова катала, на сей раз один.

– По показаниям окружения жертв, убийцы завладели семнадцатью тысячами рублей и золотом на общую сумму еще в сорок тысяч, – добавил Федоров.

Болотин на это только кивнул, ну да, Грузинская ССР очень небедная. Логично, что тамошние каталы могли и золото иметь.

– Дальше, тысяча девятьсот шестьдесят девятый. Клайпеда, Литовская ССР.

И снова взгляд Болотина уперся в две стопки фотографий. И снова жертвами стали каталы плюс женщина, на сей раз официантка подпольного катрана, который держал один из погибших.

– А здесь какая сумма? – спросил Виктор Сергеевич.

– Удалось установить только приблизительно. Убийцы вынесли всю кассу «заведения», в котором произошло первое убийство, скорее всего, там было тысяч пятьдесят. И еще примерно десять тысяч во время второго.

Под номерами пять, шесть, семь и восемь значились зверские расправы с шулерами в Кисловодске и год назад в Туапсе. Общее количество жертв составило аж десять человек.

И вот теперь девятый эпизод. Ялта 1972 года.

– Я так понимаю, что скоро будет и десятый эпизод, – сказал Болотин, когда Федоров закончил, – тут не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понимать логику и видеть, что местом преступления всегда являются курорты и все случаи парные. Может быть, есть еще что-то, что связывает эти убийства?

– Вы задаете правильные вопросы, товарищ Болотин. Часть жертв была, как говорится, залетными. Приехавшими на курорт срубить денег у отдыхающих.

– Понятно, Олег Петрович. Скажу сразу, мы отработали по местным, все как воды в рот набрали, молчат. Никто ничего не знает, не слышал, не видел.

– Это понятно, Виктор Сергеевич, всё как всегда. Если бы было не так, то я бы сейчас с вами не разговаривал.

Болотин хотел еще что-то сказать, но осекся на полуслове. Достал из внутреннего кармана сигареты и уже было собрался прикурить, как вспомнил, где находится.

– Разрешите? – спросил он у Егорова. Начальник молча кивнул и достал пепельницу.

Болотин молча курил, стряхивал пепел от своего «Казбека» в поданный хрусталь и смотрел, как струйка дыма под напором воздуха из кондиционера разносится по всему кабинету.

Затем он со скрипом затушил окурок и сказал.

– Вы знаете, товарищи, я уверен, что нам нужен живец. Кто-то неместный, но при этом успевший сделать себе имя и при этом готовый на сотрудничество. Притом не по принуждению, а добровольно.

– Витя, ты так уверенно говоришь, что складывается впечатление, будто твоя речь о конкретном человеке, – констатировал Егоров.

– Все верно, Павел Федорович, ты на сто процентов прав. У меня есть такой человек на примете. Помнишь, я прорабатывал писателя?

– Ну, допустим, – уклончиво ответил начальник.

– Я тут немного изучил, что он за человек, благо Евстигнеев успел достаточно наследить и в Ялте, и по дороге сюда. И судя по тому, что на него есть, он тот, кто нам нужен. По дороге сюда он вместе с товарищем Бубуном – депутатом Верховного совета, хочу заметить, – вывел на чистую воду двух поездных катал. Потом по приезде сюда отыграл карточный долг случайной знакомой, при этом он еще и выиграл шесть тысяч рублей, к ним мы еще вернемся.

– Это перспективно, – сказал Федоров.

– Более чем, но я еще не досказал. На этом «подвиги» писателя не заканчиваются – а он самый настоящий член Союза писателей, я делал запрос. Отыгрывает еще один карточный долг, на сей раз некоего Владимира Мухина, своего московского знакомого, поэта, который проиграл местным каталам квартиру. Но знаете, что самое интересное?

Собеседники Болотина кивнули, побуждая того продолжать. Виктор Сергеевич выбил из пепельницы новую гильзу «Казбека», закурил и ответил:

– Помните, я говорил, что он выиграл шесть тысяч. Сразу после выигрыша он куда-то отравил эту сумму почтовым переводом. Я сделал запрос и буквально вчера узнал куда. У меня в столе лежит папка с номером дела, Павел Федорович, может, пошлешь дежурного за ней?

Начальник Болотина кивнул, и через пару минут искомая папка лежала у него на столе.

Виктор Сергеевич открыл ее, достал справку и сказал:

– Евстигнеев перечислил весь свой выигрыш на счет детского дома, в котором он был воспитанником. И именно последнее говорит мне о том, что он именно тот человек, который нам нужен.

Следователь по особо важным делам молча подвинул к себе всю папку по Евстигнееву, быстро, но при этом внимательно – Болотин видел, как двигаются его глаза, – прочитал все, что в ней было, и сказал:

– А вы правы. Он именно тот, кто нам нужен.

Глава 2

– Вы знаете, что-то мне совсем не хочется с вами разговаривать, тем более о картах, – отвечаю я.

– А придется, молодой человек.

Из внутреннего кармана пиджака появляется удостоверение. Корочка раскрывается и закрывается так быстро, что создается впечатление, что этому трюку товарищ обучался специально.

– Федор Михайлович, – слышу я знакомый голос, а потом и вижу, как ко мне подходит уже знакомый мент, Болотин, кажется, его фамилия, – не ломайте комедию и садитесь в машину. Нам нужно с вами поговорить.

Делать нечего, это приглашение, от которого трудно отказаться, поэтому я тушу сигарету и ныряю в салон двадцать первой «Волги».

– И о чем же хочет поговорить со мной наша доблестная милиция, – спрашиваю я, когда машина трогается. Никаких грешков за мной нет, и чувствую я себя спокойно.

– Давайте мы лучше приедем на место и поговорим в более спокойной обстановке, – отвечает первый, как его зовут я, кстати, так пока и не знаю, фокус с ксивой не дал толком прочитать ее содержимое.

– Воля ваша.

Дорога по ночной Ялте занимает у нас не очень много времени, минут десять. Ялтинская прокуратура. Все страньше и страньше, как говорила Алиса.

– Виктор Сергеевич, любезный, будь другом и сделай нам кофе, – говорит тот, который пригласил меня, – время нынче позднее, а разговор с товарищем Евстигнеевым нам предстоит долгий.

– Да, конечно, Олег Петрович, сейчас.

Очевидно, это кабинет Болотина, никто другой так спокойно и со знанием дела не мог орудовать в нем. Следователь подходит к несгораемому шкафу, достает оттуда жестянку с днепропетровским растворимым кофе. К открытию завода по его производству я написал небольшую повесть и хорошо знаю как внешний вид упаковки, так и вкус продукта. Пока что он был неплохим.

Вслед за банкой кофе на свет божий появляются стаканы в подстаканниках, электрический чайник и сахарница, внутри которой ожидаемо оказывается кусковой сахар. Не фальшиво белые кубики, а простой советский, желтоватого цвета и который еще вручную надо откалывать от большой головешки. Лет через тридцать это будет уже экстримом, но вкус этого сахара я помнил. Он был очень хорош.

– Давайте знакомиться еще раз, – говорит незнакомец, пока Болотин возится с кофе. – Меня зовут Олег Петрович Федоров, следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры СССР. – Снова достает свои документы, и я изучаю их более подробно. – Кто вы такой, я уже знаю.

– И кто же я, по-вашему?

– Писатель, талантливый карточный игрок и правильный советский человек.

– Как-то второе с третьим не сочетается, вы не находите, Олег Федорович?

– Нет, ничуть. Все зависит от того, из-за чего и для чего вы брали в руки карты. Первый раз когда вы попались в поле зрения крымской милиции, вы помогли разоблачить банду карточных шулеров. Если бы им попались не вы с товарищем Бубуном, то, скорее всего, какой-то простой советский человек, который поехал в Крым отдыхать, приехал бы в Симферополь без штанов. Плюс еще и наших продажных коллег вывели на чистую воду с вашей помощью. Второй раз вы играли с шулерами, чтобы выручить попавшую в беду девушку, а третий раз – чтобы помочь своему приятелю. Ну и как вишенка на торте – ваш денежный перевод детскому дому. Так что я уверен, что вы правильный человек и правильно воспримете мою просьбу.

– Вот как? Что ж, слушаю вас очень внимательно, – отвечаю я.

В это время как раз подоспел кофе. Я дую на обжигающе горячий напиток, отказываюсь от сахара и, видя, что на столе стоит пепельница, достаю сигареты.

– Можно? – спрашиваю у Болотина, и тот кивает.

– Конечно, курите.

– Давайте мы вам сначала покажем кое-что, – говорит Федоров и смотрит на Болотина.

Тот снова кивает, достает из сейфа несколько толстых папок, и передо мной один за другим появляются снимки. Они сопровождаются монотонными объяснениями Федорова, от которых становится жутко.

Жутко не от того, что какие-то ублюдки охотятся на катал, вовсе нет. Это как раз можно понять. Карточный мир в его советском варианте – это всегда яркий ночной фонарь, на который слетаются далеко не мирные мотыльки, а самые настоящие кровососы.

Жутко мне стало от того, с каким хладнокровием убийцы расправлялись с совершенно случайными людьми, вся вина которых заключалась только в том, что они оказались не в том месте и не в то время. Этой жестокостью они мне напомнили легендарную «Черную кошку» братьев Вайнеров. Те тоже резали и стреляли людей почем зря.

Рассказ Федорова закончился, и мы втроем пили уже подостывший кофе и в полной тишине курили.

Сигарета в руке следователя по особо важным делам обожгла ему пальцы, он скурил ее до фильтра, и Федоров снова заговорил, теперь уже обращаясь ко мне.

– Как видите, Федор Михайлович, это звери, а не люди. И нам нужна ваша помощь. Помощь советского человека и мужчины. Мы с уверенностью можем сказать, что это банда все еще в Ялте, они слишком мало, по сравнению с предыдущими случаями, взяли. Так что обязательно попробуют еще раз.

– Подождите, товарищ Федоров. Вы хотите их ловить на живца, – догадываюсь я. – И им буду я?

– Верно. Вы очень точно охарактеризовали свою роль. Именно что ловить на живца.

– Вы знаете, товарищ Федоров, я, конечно, очень ценю вашу откровенность и то, как вы меня охарактеризовали. Но это для меня слишком. Я простой советский писатель. Наверное, небесталанный и даже в какой-то степени смелый. Но то, что вы предлагаете, это чересчур. Очень сильно чересчур. Я не готов к подобному, и мне просто страшно. А страх в подобном деле самый хреновый помощник.

– А ты, Федя, – внезапно Федоров переходит на «ты», – думаешь, нам во время войны страшно не было? Ты думаешь, это у меня откуда? – Он машет перед моим лицом своей искалеченной рукой. – Я же в разведке служил, начиная с финской и заканчивая Квантуном. Меня и финны под Выборгом резали, и немцы под Могилевом из огнемета жгли. Как ты думаешь, мне в июне сорок четвертого было страшно, когда я с простреленными ногами и сожженной рукой оберштурмфюрера СС к нашим тащил? Из моей группы тогда трое остались. Я, Вася Филинов и Сашка Птицын, два совсем молодых пацана, младше тебя. Думаешь, им не было страшно? Думаешь, у Васи руки не тряслись и губы не белели, когда я ему приказал остаться и задержать чуть ли не пехотное отделение. Одному задержать этих сук и дать нам время. Было ему страшно, еще как было. Вася знал, да и я тоже, что на смерть он идет. Однако он только попросил гранаты ему оставить и запасные магазины к шмайсеру. И, думаешь, мне уже после войны не было страшно ехать к его матери, которая на войне четырех сыновей потеряла, и говорить, что это я приказал ему умереть?

Голос Федорова сорвался, и Болотин подал ему воды. Я молча смотрел, как движется кадык этого уже не молодого мужчины.

– И ты сейчас, умный, молодой и здоровый мужик, рассказываешь мне о страхе? О страхе перед кем? Перед кучкой нелюдей, перед выродками, которые убивают тех, кто должен, просто обязан еще жить и жить. Жить, любить, детей растить! Да этих сук давить надо. Давить так, чтобы их гнилые кишки лезли через их поганые рты. Давить так, чтобы другим неповадно было даже думать о том, чтобы поднять на наших, советских людей руку!

Ох, а ведь этот Федоров – настоящий фанатик. И он все еще воюет. Только враги у него теперь другие. Враги другие, а отношение к ним все то же.