На крыше пятого полюса

Глава

К60

© Рина Коленски: На крыше пятого полюса. Художественное произведение. Все права защищены.

© Оформление обложки: Р. Коленски.

© Компьютерный дизайн: В. Цветков.

Моеймамеилюбимомумужупосвящается...

Глава 1

Вечер. Глубокий вечер, томно переходящий в дымчатую ночь июля. Кто-то сказал, что ночи в теплый сезон ко-

роткие, но здесь, в сегодняшнюю ночь время остановилось. Оно не коротко, не длинно, его вообще не существует. Длина жизни определяется не временем, а другим измерением, и никому не интересно – каким. Кто-то намеренно повыни- мал все батарейки из вечно тикающих механизмов, и часы прекратили своё движение.

Сегодня свинг остановил все стрелки часов и пригово- рил город к вселенской праздничной вакханалии. Камера движется по основанию досок и фиксирует, как гвозди не справляются держать сшитые бревна, что были положены для спокойных ног, но не для рок-н-ролла, джаза и свинга.

Здесь барабаны нахально заглушают естественный шум моря. Они словно призывают к войне, ударяют по раска- ленным металлическим головам палками, подыгрывая зри- телям ритм частыми похлопываниями. Взгляд в сторону, камера поворачивает объектив на девяносто градусов левее, и зритель слышит визг о помощи от несчастной гитары.

Разодранные в кровь пальцы дергают струны зрелой гитары, пытаются впиться ногтями в самые недра запотевшего инструмента, и тут же ласкают все его части, словно трогают волосы любимой женщины, после чего зажимают их в кулак.

Это была игра – словно последний раз перед верхов- ным судом. Другая гитара была нежнее. Это была утонченная Мишель с тембром сопрано, что вытягивала сольную ноту, вела основную композицию, была Моисеем. Она как проводник к завязке, рефрену и кульминации. Она – Мишель, чья роль примы оркестра позволяет не сбиться со- листке, солистке группы – тёмной пантере, что прислуши- валась лишь к Мишель, ведь женщинам свойственно слушать лишь женщин. Мужчины – на фоне. Они агрессивны, настойчивы от раскаленных струн, огненных потоков лавы, что исходят от каждого удара барабанными палочками; женщины отказывались доверять им – горячим, макрабическим, анафемным, что создавали, по сути, настроение группы.

Весь спектр обозрения был направлен в центр, на коло- ритный образ этой никому неизвестной группы. Этот об- раз веял дикой Саванной. Каждый испытывал знойное же- лание попробовать – что значит испить кофейное зелье из кокосовой шапки. Это веяло дымчатым закатом, горечью и горячим, на что можно любоваться, но нельзя трогать. Об- наженная вспышка огня танцует тебе румбу, посылая вспышки страсти, манит почувствовать как это прекрасно – ощущать, что тело тлеет, загорается снова от каждого шага на встречу этому огню. Искусительными волнами своих бедер она приказывает не верить в разрушительный характер огня, ведь боль – это наслаждение.

Блистательные ноги, что отливали морским закатом, завораживали зрителей, погружая их в мягкий, усыпляющий гипноз. Она, словно читая мантру, разводила руки неспешными, покладистыми движениями и этим выигрывала, выигрывала на глазах у тысячи зрителей, что пришли лишь только попить коктейль. Но до рассвета они не

выйдут из этой преисподней, ведь они – в ее сетях. Она давала знак агрессивному барабану, поворачивая голову в его сторону, отчего тот сильнее бил по блинам. От движений головой, концентрации пряного запаха – она становилась ещё выше. Это не волосы – это тонкие, слепленые вручную, палочки корицы, которую хочется добавить в кофе после слад- кого секса...

Она пела под ритмы Джексона, лирической Адель, а за- игрывающие ноты «Lady» заставляли получать эмоциональный оргазм снова и снова, после чего публика, закрывая глаза, хотела закурить. Капли пота разливались из- под шёлковых проволок её прядей – черных, как смоль, пахучих, как невыносимое искушение, волос. Каждый раз она была разной – словно женщина, у которой со сменой имиджа, платья менялись даже собственный запах, мироощущение и цвет глаз. Каждая песня – это новый знак, посыл для публики, это новый флирт. В репертуаре вечера – тридцать песен. Это значит – тридцать разных лиц, эмоций, переживаний. Эта музыка заставляла просыпаться мёртвых из преисподней. Но один мертвец всё же сидел неподвижно.

Невидимая сфера, что оставляет свои грязные следы в баре, отодвигает стул и оставляет официантам грязную по- суду. Он хватает воздух, летящий сквозь вонючую толпу безразличных людей. Сам дышать не научился. Он поче- му- то занимает место за столиком, хотя для других это ме- сто всё же остаётся пустым. Он даже не издаёт какого-то запаха. Проходящие мимо, вдыхая воздух, не ощущают ров- ным счётом ничего. Просто дуновение – робкое, боящееся нарушить покой и внимание отдыхающих… Отдыхающих. А что такое отдых?..

Как они отдыхали? Набивали мешок хламом, который потом должен нести грузчик и вываливать содержимое в уборной, топить в жерле унитаза то содержимое, что утрамбовали в мешок. Помнят ли они о своём отдыхе? Нет. Им освещают память случайные свидетели, что присутствовали при гнусном соитии очередных случайных. Они не помнят, чем занимались после работы. Крайней точкой перед пропастью была вспотевшая бутылка пива, которую крепкая волосатая рука держит в баре. Далее – пропасть, темнота, вонь, пустота... утро. Боль, усталость, синяк, ссадина. Работа. Стрелка останавливается на двенадцати и начинает отсчет нового времени: вспотевшая бутылка, лениво сжатая в руке. Пропасть, темнота, ничего. Утро. Ух, лучше бы темнота. Как бы пережить очередное утро...

Публика... такова эта публика.

Ее присутствие и случайная улыбка были для него наградой. И как любой спортсмен, что не стесняется наступить на горло конкуренту, она так же не желает терять свой трофей. Трофей, что подписан ее именем. И это тот незабываемый девственный подарок, что существует лишь один в своём роде. И он желает с властностью и с жадностью, чтобы этот подарок принадлежал лишь ему. Но, если бы вы знали, какая ничтожная и лишенная малейшей величественности была его оболочка. То мысли Цезаря, великого победителя, разрывались, стирались в порошок, когда он глядел на себя в зеркало..

– Я, – говорил он, – эгоистичная натура, что хочет пи- тать своё Эго привкусом, лишь привкусом ее любви, но не послевкусием. Когда он растворяется на языке, то желание описывать свои чувства пропадает. Хочется просто соеди-

нить воедино все чувствительные рецепторы и начать лёг- кое трение языка о нёбо, смакуя это невообразимое блюдо. Это лучше карамели, лучше пастилы, трюфеля, молочного нежного бельгийского шоколада. Лучше пряных запахов ванили и корицы. Это выше, чем все деревья, небоскрёбы мира, выше, чем виноградники чилийских гор. Это растёт на седьмом небе под именем Счастье.

Он помнил, как вчера она примеряла шелковую перчат- ку недотроги. Это была чёрная перчатка. И, наблюдая за движениями ее рук, он представлял, как нити, обволакива- ющие каждый пальчик, обнимают, обнимают его плечи, подчеркивая их величественность. Руки скреплялись внизу и разлетались безропотно пылью на ветру... На этом его воображение иссякло. Без стука ворвалась мысль о том, что он видит каждое утро, и мечта канула в лету.

В своём заказе он был статичен и настолько незамет- ным клиентом, что официанты снова и снова спрашивали его что он будет заказывать, не понимая, что как раз он и является их постоянным посетителем. Ингредиенты не ме- нялись никогда – сигара (чтоб придать «образу» статусно- сти) и стакан кальвадоса.

Она была для него больше, чем просто женщиной. Для него это был человек, который показывал всем, как стоит жить. Жить, словно ты выкрикиваешь свою любимую пес- ню, не стесняясь прохожих, словно последний раз подни- маешься в небо и... тебе скоро падать, а ты все равно кри- чишь гимн о победе и отказываешься показывать белый флаг. Из всего перечисленного он не умел делать ровным счётом ничего. Вся его жизнь была «словно» но не «в дей- ствительности».

Особенно он любил приходить по вечерам, потому что тогда она надевала шелковую перчатку. Такая недоступ- ная. Чёрный цвет оттеняет неприступной синевой и могу- щественным блеском её блестящие губы. Нет, такая пер- чатка не каждому по карману. Такая девушка не каждому и по здоровью. В ее личном серванте шелковая перчатка имела отдельное место – в бархатной коробке, подальше от назойливого света и любопытных соседей. Все завист- ницы заглядывали той в подкладку, но все же она остава- лась фавориткой для хозяйки. Нет, это была ни трикотаж- ная, ни батистовая, ни велюровая перчатка, а именно шел- ковая – коварная пантера, что отливает блеском своих чёр- ных нитей и не подпускает никого близко. Она козырь хо- зяйки. Её дикое начало. И создана была перчатка для от- дельного случая.

А, придя в лобби, не сразу заметишь этот макабриче- ский сервант, что открывал ворота в иной мир – мир худо- жественных обломков, не имеющий ничего общего с ис- кренностью и естественным поведением. Это был мир те- атров и сменных костюмов. Это были перчатки, и она их жадно коллекционировала. Словно Жан Батист, она также снимала кожу со своих жертв и примеряла. Ее каждое убий- ство имело своё триумфальное окончание – она шила новое платье, новый облик для своей хрупкой кисти. И эти флюиды того или иного настроения распространялись по всему телу... и теперь она не Бельяна, она другая, её имени ещё никто не знает.

Благодаря этим ложным – трикотажным, велюровым, ба- тистовым подружкам, её – Каннибала сердец – ещё не смог никто разоблачить. Она не оставляла следов, и сердца не хранила в сундуках, а безжалостно и с чувством исполнен-

ного долга глотала жертву, а потом испарялась. Больные ощущения, больная фантазия – это все постсимптомы, остав- шиеся у жертвы.

Она – Медея. Платье ее – мокрое, сотканное из тонких волокон людских слез, волосы ее – плетение человеческих душ, которые просят о помощи, а организм неумолимо из- дает все ритмы марша – реквиема. Он отражает не танец одного бьющегося сердца, а симфонию вырванных сердец, что присвоила себе. И теперь все они бьются у неё внутри, не давая покоя. Любовь не даёт ей покоя. Она думала, что убила их всех, но сердца будут биться, пока не сожгут ее дотла. И это произносит никто иной, а тот болван, что си- дит на последнем месте, – я.

Музыкальные динамики, что оттаптывают каждый ве- чер мои престарелые барабанные перепонки, в изнеможе- нии шепчут: «Приятель, закат уже, пора нам всем, а ты на старости решил поиграть в песочнице? Решил поиграть с девчонкой? Как насчёт того, что уже ровно двадцать один месяц никто не сидит за этим столом, и все считают, что это пустое место? И бокал на столе стоит не потому что ты из него пьешь, а потому что его забыли убрать. Ровно два- дцать один месяц назад». Это утверждали не только пере- понки, но и зеркало. Но сегодня кальвадоса во мне было больше, чем положено моим старческим корням, и это свер- шилось...

На первой странице газеты: «Вчера некий господин К. устроил драку в городском баре „Гротеск“. Мужчина в со- стоянии алкогольного опьянения и, как оказалось позже, в приступе белой горячки бросился на сцену ломать музы- кальную аппаратуру. При усмирении буйного посетителя пострадала солистка группы Бельяна. По официальным данным, девушка уже не первый раз демонстрирует свой

жгучий нрав, проявляющийся в потасовках. В состоянии агрессии она набросилась на бунтовщика. В последующем ин- тервью девушка расскажет, что послужило для такой реак- ции, но, как объясняет организатор группы, – солистка уже не впервые выражает неприязнь к подобным посетителям. Не удивительно – ведь подобные сцены срывают концерты многим творческим группам».

Пропотевшая чашка оставила кофейный круг на передо- вой статье городской газеты. Несмотря на то, что Квинто проявлял совершенно индифферентное отношение к мас- смедиа, сегодня у этого дохлого храпака газета была разо- рвана на тонкие кусочки, а значит – он её читал, и читал что- то важное.

Знакомьтесь, мой начальник Квинто, имени даже знать не хочу. Разбитая голова выбросила ровно половину ин- формации, хранившейся у меня доселе. Узнав о пикантном событии, нетрудно представить – какая реакция сопровож- дала высохшего кощея. Да и причина тому была весомая: он был передовой фигурой на шахматной доске социаль- ной сферы бизнеса – представителем государственного объединения «Диакония», которая предоставляла помощь людям с деменцией. Филиалы по всей стране предлагали полный спектр услуг по уходу за больными: дома в коммунах, питание, спорт, медицинское обслуживание, когнитивное развитие и культмассовый сектор. Ему же предоставлялась свобода в коммерческих операциях на

«шахматном полот- не». И когда один из представителей этой организации – в данном случае я – производит такой диссонанс, это подрывает репутацию бюрократической машины всех благотворительных организаций страны. При малейших отклонениях от нашего привычного темпа

профессиональной жизни Квинто очень огорчается и уплывает в дальнюю ипохондрию, отчего страдают как минимум двести восемьдесят четыре человека из нашего штата. Кровожадный меценат, закрывая плотную завесу от бликов папарацци, запирая скромные дубовые двери на засов, позволяет всей накопившейся желчи вылиться нам в лицо.

Между тем коллектив изображал и не навязанное чувство негодования, и вместе с тем необъятных размеров сочувствие смиренному и скромному филантропу за то, что он положил столько сил для реализации высокой цели, а подобные сотрудники (в лице меня) оскверняют благородный образ всей команды.

Ночь я провёл за решёткой. Не один. С ней.

Мы должны были вести новый проект по интеграции в общество умственно и физически отсталых людей, которые будут задействованы в социальном и природоохранном секторе нашего города. Всё, что нужно было, – провести долгие и, самое главное, увлекательные беседы с родителями или попечителями наших «клиентов», собрать под- писи с положительными ответами и отвезти предложение в департамент, где нам предоставлялся первый взнос. Задача наших подопечных будет заключаться в высадке ратений, уборке парков, а также – самое главное и рискован- ное: они будут задействованы в культурно-массовом меро- приятии, чтобы вызвать поддержку масс, склонить их к по- жертвованиям. Но мой идиотизм не дал возможности это- му реализоваться.

В тот вечер меня задержала полиция, резкими отрабо- танными движениями меня схватили и поволокли в маши- ну. Намеки на сопротивление были, но это скорее походи- ло на смешную пародию японского воина, владеющего Ушу. Они же

постарались приложить максимум усилий, чтобы ограничить мои телодвижения.

– Робби-пельмень! Садись вместе с Рикком сзади, при- давите этого червя с обеих сторон, чтоб не рыпался! Он мне и так, ублюдок, выходной испортил, сейчас я должен был сидеть уже с семьёй, попивать калифорнийское вино и забавлять свою красавицу-жену. В общем – выполняйте! Два неповоротливых «шара» стали, словно слоны в лавке порцелана, укладывать свои конечности на заднем крес- ле машины. Запах был от них настолько мерзок, что мне понадобился минимум времени, дабы начать процесс отрезвления. Но все же моя горячка продолжалась. Оглянувшись, я не понимал до конца, что со мной творится, и где я. Словно главный герой психоделического фильма, я видел действительность, процессы, абсолютно несвязанные между собой логикой. Впереди ехала очередь парнокопытных железяк, что пытались взмыть вверх против движения эскалатора. Полотно крутилось в одну сторону, а металлические чудовища двигались в обратную. Мы будто ехали по порочному кругу. Взбитые сливки из зелени проложили личный коридор, и все они были такими одинаковыми, словно хотели сбить с толку. Враги, кругом одни враги, и главный мой враг – тот...

–

Черт побери, ах ты животное! Останавливай, он наблевал прямо в машине!

–

Пельмень,

ты

не

мог

во

время

достать

пакет?

Своей задницей ты закрыл выдвижные полки с аптечкой!

Такой свиньей я ещё не был. Услышав на себя брань, я вяло промямлил что-то вроде «Пардон» и начал вытирать лицо рукавом. Я выглянул в окно. Три минуты, и мы толь- ко что проехали границы Украины. И снова бездонные морские поля. Мне казалось – это мираж. Но нет, мне не показалось, это действительно был мираж – на миг нас окружила целая армия пшеничных полей, залитых солнцем. Здесь будто ярче светило солнце, оттеняло и подчёркивало красоту пшеничных кос, и я, пьяная свинья с остатком белой горячки и грязным рукавом, как ребёнок уткнулся в эти бездонные дали. Смешно признать, но именно здесь я затосковал по дому. Нет, не тому, что на Векхинген штрассе с черепичными крышами. Это был иной дом, который был мною позабыт пятнадцать лет назад.

Я вспомнил о родине. О молодой Роксолане, что в моей сказке оказалась не такой умной, как в истории Коцюбин- ского. Она прожила все отрочество в цветущей молодости и вечных развлечениях. Родители дали ей необыкновенное имя

–

Украина,

чем

предначертали

неопытной

девчонке

трагичное

существование.

Казалось,

в

этом

имени

хранит-

ся

родовое

проклятие,

обрекавшее

молодую

девицу

на

за-

ключение,

вечное

заключение

у

чужих

мужчин.

Ей

дали

паспорт

совершеннолетия

двадцать

лет

назад,

но,

по

иро-

нии

судьбы,

глупая

девчонка

не

знала

ещё

своих

козырей

в

этом

возрасте,

а

потому

брала

наличными,

самонадеянно

полагая,

что

ее

молодость

продлится

вечно.

Расчетное

время

–

один

час.

Сухой,

методичный,

ни

к

чему

не

обязывающий

секс.

Она выкуривала пачку дешевого табака, чей дым застывал в небесных гущах ее волос и отравлял воздух не только ей, но и соседям. День прошёл, выручка потрачена. Настолько глупо, настолько опрометчиво выбрасывала она на ветер свою награду, будто независимость ее продлится вечно, а незрелая девчонка станет опытной самодостаточной женщиной, что остановит время в глазах мужчин, будет прельщать их в своих будуарах. Ирония судьбы. Все решилось иначе. Табак отравил ей лёгкие, что впился, словно пиявка, в грунт и производит новых мутантов, предающих свою Краину – без отдыха, с удовольствием. Она отравила себя глупостью, что рекой протекала по всем трущобам и производила такое же потомство от одноразовых мужчин после одноразового секса. «Ordnung muss sein» – это поня- тие ей незнакомо. Может, поэтому оба героя скучали по своей стране. Этот режим вызывал в них ломку. Опустив бороду, ее поклонники уже перестали узнавать старую путану. С бородой к приятелям, не спеша, пришла мудрость, а она все ещё оставалась тем «синим чулком», что лишь на словах

оставалась независимой. Табак отра- вил ей лёгкие... Он завис неподвижно над облаками навсе- гда, загораживая проход солнцу. И теперь Краина не виде- ла рассвета, а лишь вечно серые будни, что грязным по- лотном нависали над ней. Краина-Роксолана жила так, слов- но никогда не будет конца, ожидая, что скоро она наконец станет уважаемой дамой с безупречным реноме и получит дифирамбы от вечных поклонников. Но та же судьба распорядилась иначе – табак и глупость заразили ее, продали ее органы для экспериментов. Экскременты – вот всё, что осталось. Смотрит в паспорт, а там снова двадцать, но уже в кубе и восьмой прогрессии. Это давит на ее самолюбие. И больше уже ничего не болит, ведь органы проданы, и болеть нечему… и честь не напоминает о себе. Краина. Глупость и Табак. Кто бы мог подумать: увидела бы в глаза этого врага – ничего бы не произошло. Но глаза были упорно закрыты... закрыты, когда она была в постели, закрыты – когда отдавала себя в аренду, закрыты – когда дым закрывал рассвет. Она не спешила увидеть прелести этого мира. Паспорт просрочен.

Она – сбежавшая жена, что побывала в постели у мно- гих стран, и, насытившись жеманностью любовников, она – выпотрошенная, уставшая и глубоко несчастная возвращается с пустым чемоданом домой, там, где родилась, в свой Отчий Дом – одинокий, поседевший, но верящий, с детской надеждой верящий, что Краина умрёт здесь, на своём месте. И это знаменательное событие, роковой случай, который напомнил ей о своём Муже, произошел: выйдя из

пыльного, кашляющего автобуса, она увидела щекочущий её память одинокий домик. Он стоял поодаль от хаотично- го города, что спешно выплевывает часы, дни недели, не давая людям возможности совершить задуманное. Этот Дом был её Отцом, поэтому после долгих блужданий она сты- дилась подойти к нему ближе, боясь получить заслуженную оплеуху или удар коварного лассо. Справа от дома разносился медовый запах цветущей яблони. Это – добродушная Мать, что всегда смягчала всплески гнева отца и угощала Краину сочными яблоками.

Почему я сам стал предателем? Почему я сбежал?!.. Это типичный вопрос, который задают мне те, кто не смог во- время выехать, кто не хотел, или кто попал под гипноз профанации. На этот вопрос я отвечаю вопросом: «Когда мы любим и желаем счастья нашей женщине, разве не должны ли мы ее отпустить?» Каждому человеку, как и любви, предписан свой срок. Мой был исчерпан, моя польза сведена к нулю. Все, что я мог сделать, уже не понадобилось. Во мне все ещё живёт надежда, что она сможет принять меня хотя бы в друзья, хотя бы в гости. Но, как только я пересекаю границу, делаю шаг в ее личное пространство, то осознаю, что уже хочу выпить чаю, но не покурить.

Я слишком сильно ее уважаю, просто – чаю... Жёлтые колосья наводили на меня сентиментальный плач, скупые слёзы, а она их никогда не увидит. Почему я пополняю ря- ды дезертиров? Покупаю чужой хлеб, пью незнакомое мне пиво и голосую за чужих мне?..

Я был окружен «объятиями» двух переевших жеребцов и от этого чувствовал себя паскудно. Мне это напоминало процесс замедленной эвтаназии, при котором, чем ближе они были ко мне, тем мучительнее для меня, они будто

отключали мой аппарат жизнеобеспечения, и я терял жизнь, не спеша, изводясь в страданиях, ведь «Ordnung muss sein».

А мозг сопротивлялся. Говорят, что мозг может жить ещё несколько минут после остановки сердца. Забавно, и тут сердце нас подводит, а разум остаётся непоколебимым.

Два жирдяя, сидящие по обе стороны, удивлённо смот- рели на меня и фиксировали взглядами, как быстро меня- ется спектр моих эмоций: грусть, отвращение, отчаяние, слёзы, слёзы, улыбка... Мы проехали желтое поле. Это то чувство, когда по прошествию долгих лет ты встречаешь свою первую любовь и осознаешь – в каком паскудном ты сейчас виде, и, словно истукан, застываешь на месте, претворившись неудачным подобием столба, и ждёшь, когда она, первая любовь, пройдет мимо, не заметив. Я – смешной кретин, что в своём возрасте не могу достойно посмотреть на неё и завести разговор. Глаза меня выдавали – они были полны страха, хоть и внимательно следили за её походкой, жестами и мимикой. Сердце ускоряло свой бит, что заставляло кровь быстрей циркулировать по телу.

Стремительно я начинаю потеть, железы начинают защищать меня от перегрева – лоб и руки вспотели. Я – не подросший кретин с просевшими щеками и животом – до сих пор не научился держать себя достойно перед такой... всегда достойной – только не меня – дамой. И тут с рёвом мотора усилилось движение автомобиля. Моя первая любовь скрылась из виду. Машина взвыла, а я снова, в который раз, не смог должно подготовиться к этой встрече. Она – все так же носит па- хучий пшеничный венок на макушке…. Постарела, но все равно любима.

Билли имела других спутников в машине, но таких же жирных. Смотря на спидометр, она понимала, что правила дорожного движения не распространяются на доблестных

хранителей закона. Но, несмотря на быстрый полёт «казен- ной собаки», Бельяне не было страшно.

«Меня не тошнило, я ведь была на работе – трезвая, скуч- ная, начитывающая знакомый текст. Видимо, этот кретин – такой же неудачник по жизни... Не плевать ли мне?.. Он испортил к чертям весь мой концерт, моё платье и свел на нет настроение публики...

А было ли когда-нибудь моё настроение хорошим?..

Вспомнить бы... Вспомнила… Когда Корнелия принес- ла меня из детдома. Как её сейчас не хватает... Первый раз именно у неё я почувствовала, что такое тёплая ванна, и узнала, что для неё существует пахучая пена. Она мне рас- сказала, что люди добывают молоко из коровьего вымени, а детей каждую осень не отдают в концентрационный ла- герь, а просто в школу. Все, что я запомнила из своего дет- ства с моими так называемыми родителями, – это две ве- щи: за плохое поведение детей отправляют в исправитель- ные лагеря и кормят водой и хлебом, второе – за попытку сбежать оттуда им засовывают иголочки под ногти. Боль- ше я ничего полезного не вынесла из дома на улице Ма- киавелли.