Аукцион бриллиантов. Я тебя купил.

Летний вечер растекался по дому тягучим янтарным светом. За окнами столовой шумела листва старых лип — отец когда-то высадил их, когда мы с Дашей были маленькими, чтобы «девочки дышали чистым воздухом». Сейчас эти липы казались мне тюремными стражами: красивыми, но бесполезными.

Я сидела на своем обычном месте — с левого края длинного дубового стола, где резная скатерть свисала почти до пола, закрывая мои колени. Серебряные приборы лежали в идеальном порядке, хрустальные бокалы переливались на солнце, а воздух пах дорогим ужином, который никто не ел.

Отец — Евгений Белый, владелец сети спортивных клубов «Белый Флаг» и дюжины баров по всему городу, — восседал во главе стола. Его массивный перстень с черным агатом мерно постукивал по столешнице. Этот жест я знала с детства: когда отец отбивает ритм пальцами, он принял решение, которое не оспаривается.

— Дарья, — его голос был спокоен, даже ласков, отчего по моей спине пробежали мурашки. — Ты выйдешь за Маркуса. С его семьей уже подписан договор.

Даша сидела напротив меня, прямая, как струна. Её светлые волосы были собраны в низкий пучок — она всегда так делала, когда нервничала. Тонкие пальцы сжимали край стола так сильно, что побелели костяшки.

— Да, пап… — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, опустив глаза в тарелку с нетронутым салатом.

Моё сердце пропустило удар. Я перевела взгляд с сестры на отца, пытаясь понять — шутит он? Сейчас рассмеётся своей тяжёлой, властной шуткой и скажет: «Да ладно вам, девчонки, проверял просто»?

Но он не смеялся. Он отрезал кусок мяса, отправил в рот и принялся жевать с видом человека, который только что обсудил погоду или курс доллара.

— Пап, но это же не по любви, — выдавила я. Слова вырвались раньше, чем я успела их обдумать. Даша бросила на меня быстрый, испуганный взгляд — он значил: «Мир, молчи, пожалуйста, не надо». Но я не умела молчать. Никогда не умела.

Отец поднял на меня глаза. Серые, холодные, как февральское небо. Он смотрел ровно, без злости, даже с какой-то снисходительной усталостью — как на ребенка, который настойчиво требует объяснить, почему трава зелёная.

— Мирослава, ты не понимаешь жизни, — сказал он спокойно, вытирая губы салфеткой. — Ты ещё мала.

— Пап, мне девятнадцать, — я почувствовала, как щёки заливает жаром. — И я понимаю, что это не нормально. Выдавать дочь замуж… как будто она не человек, а акция. Как будто мы вещь.

— Это правильно, — отрезал отец, и его палец снова застучал по столу: тук-тук-тук. — Молодой человек из хорошей семьи. Образованный. Состоятельный. У Королёвых сеть отелей по всей стране — ты представляешь, какие это перспективы? Для Даши, для семьи, для бизнеса.

— Пап, ему тридцать! — выкрикнула я, и мой голос сорвался на петушиный фальцет. Я ненавидела себя за эту дрожь, но ничего не могла с собой поделать. — Ему тридцать лет! Он старше Даши на девять лет. Она его не любит. Ты вообще спрашивал её, хочет ли она?

Отец отложил нож и вилку. Медленно, аккуратно — как хирург перед сложной операцией. Он сложил руки перед собой и уставился на меня. В этом взгляде было что-то бесконечно далёкое, как дно океана — туда не проникает свет.

— Хороший возраст для мужчины, — сказал он весомо. Каждое слово падало на стол, как гранитная плита. — В тридцать он уже состоялся. Знает, чего хочет. Не будет шляться по клубам и изменять с первыми встречными. Твоей сестре нужна стабильность, а не сопливые обнимашки под луной.

Я вскочила. Стул с грохотом отъехал назад, ударившись о стену. Даша вздрогнула. Отец даже бровью не повёл.

— Пап, но Даше двадцать один! — закричала я, уже не контролируя громкость. Где-то на кухне затихли повара. Я знала, что они слышат, знала, что завтра по дому поползут слухи, но мне было всё равно. — Двадцать один, папа! Она только институт закончила. У неё парень есть, хороший парень, Коля, ты его знаешь, он работает в твоём фитнес-клубе тренером!

— Мирослава, — голос отца стал тише, но от этого только страшнее. Лёд всегда тихий. — Сядь.

Я не села.

— Ты меня тоже замуж будешь выдавать по расчёту? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. Губы дрожали, но я стиснула зубы. — Скажешь когда-нибудь: «Мирослава, собирай чемоданы, нашел тебе седого олигарха, иди под него ложись»?

Повисла тишина. Даша замерла с ложкой в руке. Маятник старинных часов на стене отсчитывал секунды: тик-так, тик-так, тик-так.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом. В уголках его губ обозначилось нечто, отдалённо похожее на усмешку. Он не злился. Вот что было страшнее всего — он не злился. Для него это был просто разговор о погоде.

— Если потребуется — да, — сказал он.

Мир рухнул. Не громко, не со спецэффектами, без фейерверков и взрывов. Он просто сложился, как карточный домик, от одного этого короткого «да».

— Пап… — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Я не хотела плакать при нём. Никогда не хотела. Он говорил, что женские слёзы — это оружие слабых, а я всегда хотела быть сильной. — Пап, пожалуйста…

— Всё, Мира, — он поднял руку ладонью вперёд — жест, означавший «стоп, точка, дискуссия закрыта». — Закончили дискуссию. Даша, через месяц свадьба. Двадцатого августа. Запомни эту дату. В ЗАГСе всё уже забронировано.

Даша кивнула.

Её кивок был плавным, почти изящным. Как у куклы — у тех, у которых голова на пружинке. Нижняя губа чуть дрогнула, но в остальном — ни единого признака того, что её только что продали, как бронзовую статуэтку на аукционе.

— Даш, ну ты хоть скажи что-нибудь! — я бросилась к ней, обогнув стол, и опустилась на колени рядом с её стулом. Схватила её за руку — холодную, как лёд. — Даш, ты же не можешь согласиться. Ты же живой человек.

— Мир, — она посмотрела на меня сверху вниз. В её глазах была такая бездна усталости, что мне стало страшно. — Это решённый вопрос. Не усложняй.

— Но у тебя парень же есть! Коля! Он тебя любит! Вы же три года вместе! — я сжимала её пальцы, пытаясь передать своё отчаяние через касание. — Даша, ну скажи папе, что ты не хочешь! Мы вместе его переубедим!

— Мир.. не нужно… — она мягко, но твёрдо высвободила руку.

Я посмотрела на отца. Он поднялся из-за стола, поправил запонки на белоснежной рубашке — платиновые, с гравировкой «EB», его инициалы — и взял с подоконника мобильный телефон.

— Договор подписан, девочки, — сказал он, как бы между прочим. — Невеста, чёрт возьми, это звучит гордо. Даша, Маркус завтра приедёт знакомиться. Будь любезна, надень то синее платье, которое я купил на прошлой неделе. Ему такие нравятся — я уточнил.

Он вышел из столовой, на ходу набирая чей-то номер. В прихожей щёлкнул замок — это он ушёл в свой кабинет на первом этаже. До меня донеслось: «Алло, Роберт Львович? Да, всё в силе, двадцатого...»

Даша встала из-за стола медленно, держась за спинку стула, будто боялась упасть. Она обвела взглядом комнату — эти проклятые хрустальные бокалы, серебряные приборы, натюрморт с фруктами на буфете, нашу общую фотографию в рамке на каминной полке: мы с ней на море, смеёмся, обнявшись, и ветер треплет наши волосы. Ей тогда было восемнадцать, мне шестнадцать. Мы были счастливы.

— Даша… — позвала я.

— Мир, — сказала она тихо, почти шёпотом, — не нужно. Правда. Всё хорошо. Я справлюсь.

Она пошла к выходу из столовой. Спина прямая, плечи расправлены, шаг — как на плацу. Но у двери она замерла на секунду, положила ладонь на косяк, и я увидела, как её пальцы задрожали. Мелкой, предательской дрожью.

Она вышла. Через несколько секунд я услышала, как закрылась дверь её спальни — на первом этаже, через холл от папиного кабинета. А потом я услышала то, от чего у меня перехватило дыхание.

Она плакала.

Не так, как плачут в кино — красиво, со вздохами и паузами. Она плакала по-настоящему. Сдавленно, в подушку, с хрипом и всхлипами, которые невозможно было заглушить даже толстыми стенами старого дома. Я слышала этот плач, потому что всё моё тело превратилось в один сплошной слуховой нерв.

Я остановилась перед Дашиной дверью на первом этаже, прижалась лбом к холодной древесине и постучала. Тихо, кончиками пальцев.

— Мир уходи… — донёсся её голос, разбитый, мокрый, чужой.

— Даш, открой, пожалуйста, — попросила я, сглатывая слёзы.

— Мир… всё… — она запнулась, и я услышала, как она вытирает нос. — Правда. Всё хорошо.

— Не хорошо, Даш. Ничего не хорошо.

Тишина. Только её всхлипы и моё дыхание.

— Иди к себе, — сказала она наконец. — Пожалуйста. Просто иди.

Я отошла. Поднялась по лестнице, переступая через ступеньку — ту, которая всегда скрипела, как раненая птица. Коридор второго этажа тонул в синеватых сумерках. Моя комната была в конце, с окном, выходящим на сад.

Я закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол.

Я думала о Даше. О её возрасте. О Коле — добром, неуклюжем парне с тренерскими плечами, который приносил ей ромашки и стеснялся заходить в наш дом. О Маркусе Королёве — я никогда его не видела, но уже ненавидела его холодной, колючей ненавистью. О договоре, который подписали, пока Даша, возможно, пила чай и не подозревала, что её жизнь уже продали, как пару туфель на распродаже.

«Если потребуется — да», — сказал отец.

Значит, меня ждёт та же участь.

Найдёт какого-нибудь взрослого мужика, с которым нужно будет делить постель, не испытывая ничего, кроме отвращения. Положит меня под него — как вещь, как актив, как способ скрепить ещё одну сделку. Будет говорить о «хороших семьях» и «правильных решениях», пока я буду улыбаться в свадебном платье, а внутри — умирать заживо.

Я посмотрела в окно. В саду догорал закат — полоса багрового зарева над верхушками лип. Красиво. Обманчиво красиво, как всё в этой жизни.

Как Даша держится — я не знаю.

Но я знала одно: когда настанет мой черёд, я не буду молчать. Я не буду кивать, как кукла с отбитой головой. Я буду биться, кусаться, кричать, сбегать, рвать эти проклятые договора в клочья, даже если меня запрут в комнате на ключ.

Потому что я — Мирослава Белая. Мне девятнадцать лет. И я не продаюсь.

Даже если продавец — мой собственный отец.

Глава 2. Форс-мажор

Это было начало конца.

Начало, за которое я ненавижу отца всем сердцем. Каждой клеткой своего тела. Каждым вздохом, который делаю с того самого утра.

Я почти не спала в ту ночь. Лежала на кровати, уставившись в потолок, и считала трещины на лепнине — их было семнадцать, я запомнила. В голове крутился один и тот же вопрос: как можно продавать собственных детей? Где в душе человека должна быть поломка, чтобы он смотрел на дочерей как на товар?

За окном медленно серело. Сначала небо стало молочным, потом розовым, потом вспыхнуло золотом — обычный рассвет, каких тысячи. Только в тот день он казался насмешкой. Природа просыпалась, птицы орали свои глупые песни, а в доме умирало что-то очень важное. Безвозвратно.

Я встала с кровати в семь утра. Ноги не слушались, голова гудела. Я умылась ледяной водой, посмотрела на себя в зеркало — под глазами залегли тени, будто кто-то размазал синюю акварель. Моя комната, такая знакомая, такая родная, вдруг стала чужой. Словно я смотрела на неё через мутное стекло.

«Даша», — подумала я. — «Мне нужно увидеть Дашу».

Я вышла в коридор. Старый паркет скрипел под босыми ногами — жалобно, протяжно. Я спустилась на первый этаж. В доме было тихо. Слишком тихо. Обычно в это время на кухне уже гремели кастрюлями — готовили завтрак для отца. Сегодня стояла такая тишина, что звон в ушах казался оглушительным.

Дверь в Дашину комнату была закрыта.

Я подошла, прижалась ладонью к дереву. Оно было холодным — как всё в этом доме.

— Даш… — позвала я тихо, почти шёпотом.

Тишина.

Не просто отсутствие звуков — та особая, ватная, липкая тишина, которая бывает только в пустых комнатах. Или в тех, где больше никого нет.

— Даш, ты спишь? — я постучала костяшками пальцев. Тихо. Потом громче. — Даш!

Ничего. Ни шороха простыней, ни вздоха, ни движения.

Сердце пропустило удар. А потом забилось где-то в горле — быстро, панически, как пойманная птица.

Я дёрнула ручку.

Заперто.

— Даша! Даша, открой! — голос сорвался, стал тонким, чужим. Я колотила в дверь обеими ладонями, оставляя на тёмном дереве влажные следы. — Даш, пожалуйста! Ты меня слышишь? Даша!

В сердце закрался страх. Липкий, холодный, который не спутаешь ни с чем. Он поднимался от живота к груди, сжимал рёбра, мешал дышать. Я знала этот страх. Я чувствовала его один раз в жизни — когда мама уходила.

— Даша! — я уже кричала. Кричала так, что, наверное, было слышно на улице.

И тогда я побежала.

Босиком по холодному паркету, через гостиную, мимо камина с нашей фотографией, в отцовский кабинет с тяжёлой дубовой дверью. Я влетела внутрь без стука — впервые в жизни.

Отец сидел за столом. Перед ним стояла чашка чёрного кофе и лежал раскрытый планшет. Он смотрел какие-то цифры — графики, таблицы, бесконечные строчки отчётов. В его мире всё измерялось цифрами. Даже жизнь. Особенно жизнь.

— Пап, — выдохнула я, задыхаясь. — Пап, Даша не открывает. Я стучала. Дверь заперта изнутри. Она не отвечает.

Он поднял голову. Секунду смотрел на меня — оценивающе, как на сбой в системе. Потом его лицо изменилось. Не испуг — я никогда не видела отца испуганным. Что-то другое. Сосредоточенное. Хищное.

Он резко встал — кресло с глухим стуком отъехало назад. Отец обошёл стол широкими, быстрыми шагами. Я едва поспевала за ним, путаясь в длинной футболке, в которой спала.

Мы остановились перед Дашиной дверью.

Отец постучал. Три раза. Коротко. Чётко. По-военному.

— Дарья, завтрак, — сказал он обычным голосом — ровным, командным, не терпящим возражений.

Тишина.

Я стояла за его спиной, боялась дышать. Боялась думать о плохом. Но мысли лезли сами — чёрные, тяжёлые, как свинцовые плиты. Я видела, как на шее отца вздулась жила. Как заходили желваки на скулах — ритмично, нервно.

— Дарья! — рявкнул он, и от этого голоса мне захотелось сжаться в комок.

Ничего.

Просто тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Такая злая, что она душила.

Отец сделал шаг назад. Я видела, как он напрягся — широкие плечи расправились, мышцы на руках затвердели под тканью рубашки. Он был крепким. Сильным. Он мог свернуть горы, если бы они встали на пути его бизнеса.

Он выбил дверь.

Одним ударом ноги — туда, где замок входил в косяк. Дерево треснуло, дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В комнату ворвался утренний свет — беспощадный, яркий, высвечивающий каждую пылинку.

И то, что я увидела, я никогда не забуду.

Никогда.

Даша лежала на кровати. На своей девичьей кровати с розовым покрывалом, которое она сама выбрала в шестнадцать лет — с дурацкими единорогами, мы тогда смеялись. Она лежала на боку, поджав колени к животу — поза эмбриона, поза человека, который хочет вернуться туда, откуда пришёл.

Она была бледной. Нет, не просто бледной — белой, как простыня под ней. Белой, как те лилии, которые она так любила ставить в вазу. Губы посинели, а глаза… глаза были открыты. И смотрели в никуда.

Пустые. Абсолютно пустые.

Я не сразу поняла, что на тумбочке стоит пустая упаковка от снотворного. Папиного, сильного, рецептурного — он пил его, когда не мог уснуть после переговоров. Даша, должно быть, стащила. Или попросила горничную. Неважно. Важно было только то, что её уже нет.

Я помню, как закричала.

Это был не крик в обычном смысле — не звук, который можно описать словами. Это было что-то первобытное, вырывающееся из самой глубины. Я кричала, как зверь, у которого отняли детёныша.

Я помню, как сползла по стене.

Ноги подкосились. Я села на пол, прижимаясь спиной к холодным обоям. Руки тряслись. По щекам текли слёзы — горячие, солёные, бесконечные. Я смотрела на Дашу и не верила. Не могла поверить. Только вчера она сидела за столом. Только вчера её пальцы сжимали край скатерти. Только вчера она сказала: «Мир, не нужно».

А отец…

Отец просто смотрел.

Он стоял в дверях, широко расставив ноги, засунув большие пальцы в карманы брюк. Его лицо было непроницаемым — ни шока, ни горя, ни раскаяния. Он смотрел на мёртвое тело своей старшей дочери, как смотрят на сломанный механизм. Оценивающе. Холодно. С деловой досадой.

— Бракованная, — сказал он.

Одно слово. Одно единственное слово, которое разбило всё, что ещё оставалось целого в моей душе.

Бракованная.

Не «доченька». Не «Даша». Не «прости меня, боже, что я сделал».

Бракованная.

Как партия некондиционного товара. Как ботинок с треснувшей подошвой. Как смартфон с битым пикселем.

Он вытащил телефон из кармана. Пальцы быстро набрали номер. Звонил в скорую, полицию...Сказал, что дочь покончила с собой. Попросил приехать.

Потом он схватил меня за локоть. Пальцы впились в кожу — завтра там останутся синяки в форме отпечатков.

— Мирослава, уйди наверх и сиди там, — приказал он, поднимая меня на ноги.

— Даша… — всхлипнула я. — Дашааа… Дашаааа…

Я вырывалась. Пыталась подбежать к ней, коснуться её холодной руки, хоть что-то сделать — но что можно сделать, когда человек уже мёртв? Логика не имела значения. Тело требовало действия. Любого действия.

— Даша, прости меня, прости, прости… — бормотала я сквозь рыдания.

— Перестань причитать, — оборвал меня отец. Резко. Сухо. — Она сделала свой выбор.

Я замерла.

Слёзы всё ещё текли, но внутри что-то переключилось. Как будто в груди щёлкнул тумблер — и тьма стала ещё темнее.

— Это всё ты, — сказала я. Голос мой был тихим, но в этой тишине он прозвучал как выстрел. — Это из-за тебя. Ты её убил. Ты своими руками. Ты и твой договор. Твоя «хорошая семья». Твой тридцатилетний Маркус. Это ты, папа. Ты!

Я смотрела на него и чувствовала, как ненависть заполняет каждую клетку. Она была горячей, как лава. Она обжигала изнутри, но не убивала — наоборот, делала сильнее.

— Я тебя ненавижу, — прошептала я. — Ненавижу.

Он отвесил пощёчину.

Это произошло так быстро, что я не успела среагировать. Его ладонь — тяжёлая, широкая — встретилась с моей щекой. Звук получился звонким, неестественно громким в тишине утра. Голова мотнулась в сторону, я потеряла равновесие и упала. Сначала на колени, потом на бок, приложившись локтем о паркет.

Щека горела. В ушах звенело. Во рту появился привкус металла — я прикусила губу.

Отец никогда не бил нас. Никогда. К его холоду — да, мы привыкли. К его отстранённости, к его бизнесовому взгляду на жизнь, к его вечному «это правильно». Но чтобы руку поднимать… никогда.

— Приди в себя, Мирослава, — сказал он, глядя на меня сверху вниз.

Без злости. Без сожаления. Как будто просто поправил меня, как непослушного щенка.

Он уже набирал следующий номер. Я видела, как экран засветился — «Роберт Львович».

— Роберт, форс-мажор, — сказал отец, отойдя к окну. Голос его был абсолютно деловым, как на плановом совещании. — Да, неприятность. Дочь покончила с собой.

Форс-мажор.

Он сказал «форс-мажор».

Не «трагедия». Не «горе». Не «я потерял ребёнка». Форс-мажор — обстоятельства непреодолимой силы, пункт в договоре, который позволяет пересмотреть условия.

У него дочь умерла. Его собственная кровь. Даша, которая делала первые шаги по этому паркету. Даша, которая боялась темноты и всегда оставляла ночник. Даша, которая умела смеяться так, что у неё на щеках появлялись ямочки.

И он назвал её смерть «форс-мажором».

Я смотрела на него в шоке. Всякая боль отступила — осталось только ледяное, кристально чистое непонимание. Как можно быть таким? Как можно вообще существовать с таким сердцем — если то, что у него в груди, вообще можно назвать сердцем?

— Да, всё в силе, — продолжал отец, ходя взад-вперёд вдоль окна. Свет падал на его профиль — жёсткий, хищный, красивый той страшной красотой, которая бывает у хищников. — Свадьба будет с моей младшей.

Я сидела на полу, прижимая руку к горящей щеке, и слушала, как рушится моя жизнь.

Он не спросил. Он не посмотрел в мою сторону. Он просто поставил меня перед фактом — как будто я была не человеком, а запасным вариантом. Резервной копией. Запчастью, которая лежит на складе на случай, если основная выйдет из строя.

— Нет! — вырвалось у меня.

Отец медленно повернул голову.

И посмотрел на меня.

Так, что мне стало страшно.

Не тот холодный, равнодушный взгляд, который я знала всю жизнь. Нет. Этот был другим. В нём читалось предупреждение. Чёткое, недвусмысленное, как дорожный знак перед пропастью.

В его глазах было: *«Только попробуй»*.

Он не сказал ни слова. Просто смотрел. А я — я сидела на полу, с отпечатками его пальцев на щеке, со сломанным сердцем и с мёртвой сестрой в двух метрах от меня. И понимала: он не шутит. Он никогда не шутит.

— Да, Роберт, — сказал он в трубку, не отводя от меня глаз. — Мирослава — красивая девушка. Маркус не будет разочарован. Всё остаётся в силе. Двадцатого августа.

Он улыбнулся.

Отец улыбнулся, глядя на меня — с окровавленной губой, в слезах, на полу, рядом с телом моей сестры.

И в этой улыбке было всё. И власть. И безнаказанность. И обещание, что если я посмею пойти против его воли — меня ждёт та же участь, что и Дашу. Только я уже не смогу выбрать снотворное. Он позаботится об этом сам.

Я закрыла глаза.

А когда открыла — его уже не было в комнате. Только запах его одеколона остался — дорогой, резкий, удушающий.

И Даша.

Даша лежала на кровати с единорогами, и утреннее солнце гладило её мёртвые волосы.

Я смотрела на неё и шептала одними губами:

— Я не стану тобой, Даш. Клянусь. Я не стану.

Но голос внутри меня, холодный и тихий, как голос отца, спросил:

«А что ты можешь сделать, Мирослава? Ты — одна. Ты — без денег. Ты — без поддержки. У тебя нет даже паспорта — он в сейфе у отца.

Что ты можешь?»

Я не знала ответа.

Но я знала, что должна его найти.

Иначе следующей буду я.

Глава 3. Разговор

Я сидела в своей комнате.

Весь день. С утра до вечера. Не двигалась, не ела, не пила — просто сидела на полу у кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на противоположной стене. Там было маленькое пятно — давнее, ещё с детства. Когда-то я запустила в стену фломастером, разозлившись на Дашу за то, что она не дала мне свою куклу. Пятно так и не оттерли. Даша тогда сказала: «Пусть будет, как напоминание, что ты дикарка».

Теперь это пятно выглядело как запёкшаяся кровь. Или как клякса, которую уже не отмыть.

Внизу, этажом ниже, всё гудело.

Сначала приехала скорая — с воющей сиреной, которая резанула по ушам, как ножом. Я слышала, как хлопали дверцы машины, как топали тяжёлые ботинки по паркету, как чужие мужские голоса переговаривались вполголоса. Потом подъехала полиция — без сирены, почти бесшумно, словно боялись привлечь внимание соседей. Потом ещё кто-то. Голоса смешивались в неразборчивый гул, сквозь который я различала только отцовские интонации — спокойные, уверенные, распоряжающиеся.

Я слышала, как он говорил с ними.

Не как отец, потерявший дочь. Как клиент, который оплачивает услугу.

«Да, документы в порядке. Да, предсмертной записки не оставила. Нет, никаких криминальных следов. Да, я понимаю. Да, конечно, благодарю за понимание».