- -
- 100%
- +
От её слов внутри всё превратилось в лёд. Я думала, я — последняя Ходячая потому, что род вымер. А оказалось — вырезали.
— И… этот охотник? Он ещё…
— Не знаю, — резко оборвала Ба. — С тех пор ни слуху, ни духу. Может, насытился на время. Может, истребление было почти полным. А может… — её взгляд, тяжёлый и полный вины, упёрся в меня, — …может, ждёт, когда последний ключ, ты, наберётся силы, чтобы сделать из тебя самый ценный трофей. Я скрывала тебя, Эмма. Не только от демонов. От всего мира. Надеялась, что если ты будешь слабой, если твоя сила не проснётся… оно тебя не почует.
Она сделала шаг вперёд, и её пальцы впились мне в плечи.
— А теперь твоя сила раскрылась. И на тебя вышел не охотник… а муж. Не знаю, что хуже. Но знай: у тебя не просто судьба «истинной пары». У тебя над головой две гири. Он, который хочет тебя иметь. И Оно, которое, быть может, ещё хочет тебя уничтожить. И я не знаю, какая из этих угроз страшнее.
За окном тьма сгустилась окончательно. Воздух затрепетал, и в нём проступили очертания — высокие, могущественные, не терпящие более промедления. Ба отшатнулась от меня, её лицо побелело.
— Он здесь. И теперь он знает всё, что слышал. — Она посмотрела на меня с выражением, в котором была и жалость, и усталость, и чёртова гордость. — Встречай своего «мужа», внучка. И молись, чтобы его интерес оказался сильнее, чем у того… охотника. Потому что под крылом архидемона — возможно, единственное место, где у тебя есть шанс выжить.
Она оттолкнула меня к открытой двери, в чёрную, живую от демонического присутствия ночь. Я стояла на пороге, разрываясь между прошлым, только что обретённым и оказавшимся кошмаром, и будущим, которое приближалось с тихим скрипом замерзающей земли.
Родителей убили. На меня охотились с рождения. А теперь за мной пришёл муж-архидемон. Кажется, моя жизнь только что стала ещё на один слой адовее.
— Самаэль, — выдохнула я его имя, впервые вслух обращаясь к нему. Не «Сэм». Его истинное имя. Оно обожгло губы.
На его идеальных губах не было улыбки. Его лицо было маской спокойной, леденящей власти, но в глубине золотых глаз вспыхнула искра — не гнева, а живого, хищного интереса.
— Ты сняла пелену, — произнёс он, и его голос был ровным, как поверхность горного озера. — И позволила Хранительнице вложить в твою голову её правду.
Он сделал лёгкий, почти незаметный наклон головы в сторону избы. Жест не уважения, но признания. Признания силы, границ, древнего права.
— Баба Яга всегда была… красноречива в своих предостережениях. Она растила тебя. Её мнение имеет вес. — Он сделал паузу, его взгляд, тяжёлый и неумолимый, вернулся ко мне. — Но её правда — не единственная. И её страхи — не мои.
Он говорил не свысока, а констатируя факт, как два полководца перед битвой обсуждают расположение войск. Это было в тысячу раз страшнее любой насмешки.
— У тебя есть вопросы, — продолжил он. — Это разумно. Ключ должен понимать, в какой замок его вставляют. Задавай.
Его спокойствие, эта уверенность, что он контролирует всё, включая сам факт этого разговора, взбесила меня ещё сильнее. Он не просто демон-хулиган. Он — империя. Холодная, расчётливая, вечная. И я была… спорной территорией.
— Почему я? — выпалила я первое, что пришло в голову. — Из всех во вселенных, почему твоей… «истинной парой» оказалась я? Просто потому что я Ходячая?
Он медленно покачал головой, и в его взгляде заиграл холодный, расчётливый огонёк.
— Ты — последняя Ходячая. В тебе сконцентрирован потенциал всего твоего рода. Ты не просто ключ, Эмма. Ты — исключительный ключ. — Он сделал лёгкую паузу, давая словам осесть. — А что до «пары»… Вселенная обладает чёрным юмором. Она дала мне не просто инструмент. Она дала… вызов. Интригу. Тебя. Сопротивляться этому так же бессмысленно, как сопротивляться приливу. Куда интереснее… плыть по его течению.
Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию.
— А теперь, раз уж ты сняла все свои защитные игрушки и вышла на разговор… — его голос снизился, стал бархатным, обволакивающим, — …неужели не обнимешь своего мужа? После такой долгой разлуки?
В его тоне не было ни наглой похоти, как в больнице, ни властного приказа. Это был флирт. Тонкий, опасный, играющий на самой грани между насмешкой и обещанием. Он проверял не только мои границы, но и мою реакцию на эту новую, более изощрённую игру. Предлагал не просто контакт, а признание связи. Мол, если ты согласилась на «брак», вот тебе первое супружеское право.
Вся ярость во мне сжалась в маленький, раскалённый шар. Он не лез напролом. Он соблазнял. И от этого стало ещё страшнее.
— Обнимают — по желанию, — отрезала я, не отступая. — А не по долгу службы или по приказу Вселенной. И уж точно не того, кто считает объятие трофеем.
Уголок его рта дрогнул. Мне показалось, ему понравился ответ.
— Прямо как дикобраз. Колючая. — Он склонил голову набок, изучая меня. — Это хорошо. Дикобраза сложно проглотить, не уколовшись, но от этого он не становится менее желанной добычей.
— Я не добыча.
— Нет? — он мягко парировал. — А кто же тогда? Сожительница? Компаньонка? — Он сделал ещё микроскопический шажок, и я почувствовала исходящее от него тепло. Не человеческое. Более глубокое, как тепло от раскалённого камня. — Жена, которая отказывается от элементарных супружеских ласк… это как ключ, который не хочет поворачиваться в замке. Бесполезная красивая вещь.
Его слова били точно в цель. Он брал мою же логику («жена», «ключ») и выворачивал её против меня.
— Может, замок не тот, — бросила я, чувствуя, как закипаю. — Может, ключ ищет, куда бы его вставить сам, а не ждёт, пока его схватят и начнут тыкать во все дырки подряд.
Впервые за весь разговор в его глазах вспыхнуло нечто похожее на искреннее, живое удивление, быстро сменившееся ещё более острым интересом.
— Ого, — тихо выдохнул он. — Хочешь перенять инициативу? — Он откинул голову назад и рассмеялся. Тихий, низкий смех, от которого по моей коже побежали мурашки. — Ну что ж, жена. Ты продолжаешь меня удивлять. Договорились. Ты получишь свои ответы. А я… я получу удовольствие, наблюдая, как ты пытаешься взять в свои руки то, что по силам лишь мне. — Его взгляд стал томным, обещающим. — Это будет захватывающе. Для нас обоих.
Он отступил на шаг, разрывая сгустившееся между нами напряжение. Жест был уступкой, но чувствовалось, что контроль по-прежнему у него.
— Итак, первый вопрос, который на самом деле волнует тебя, — сказал он, и его голос снова стал деловым, хотя в глубине глаз тлела та самая опасная искра. — Спроси. Пока я в настроении отвечать.
Я сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Его флирт, эта игра, сбивали с толку, смешивали страх с чем-то другим, тёмным и запретным.
— Охотник, — выпалила я. — Тот, что убил моих родителей. Ты знаешь, кто это?
Всё веселье мгновенно исчезло с его лица. Оно стало каменным, холодным, как сама ночь вокруг. Но не просто холодным — в нём вспыхнуло что-то острое, первобытное. Ненависть. Такая старая и глубокая, что казалась частью самого ландшафта его души.
— О, — произнёс он, и этот звук был похож на скрежет обсидиана по кости. — Так она рассказала и об этом. — Он помолчал, его взгляд стал отстранённым, смотрящим сквозь века, в какое-то давно забытое проклятое прошлое. — Да, я знаю. И это… единственное существо во всех мирах, которое может заставить меня забыть о правилах и этикете.
Он перевёл на меня тяжёлый, пронзительный взгляд.
— Его имя — Абаддон. Когда-то он был… одним из нас. Архидемоном. Князем Бездны. Но он пресытился адской иерархией. Счёл её слишком тесной, слишком… предсказуемой. Он жаждал не власти над легионами, а власти над самой первозданной силой. Он отверг свой трон, разорвал узы и растворился в мирах. Не для того, чтобы творить добро, — здесь в голосе Самаэля прозвучало ледяное презрение, — а чтобы стать пожирателем. Охотиться на редкие, чистые виды магии. Высасывать их до дна, чтобы питать свою вечную, ненасытную жажду. Твой род… Ходячие… были для него величайшим деликатесом. Источник силы пространства. Последний, недопитой глоток которого — ты.
От его слов по коже пополз ледяной пот. Это был не безликий ужас. Это был конкретный, именной кошмар. Бывший архидемон. Сильнее? Слабее? Но явно — иной.
— И он… всё ещё охотится?
— Он спит, — ответил Самаэль, и в его глазах вспыхнуло что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение хищника. — После того, как он «обработал» твоих родителей и других твоих сородичей, он насытился на долгое время. Но твой пробуждённый ключ… твоя сила, раскрывшаяся на полную, когда ты сняла амулет… — Он сделал паузу, и его взгляд стал оценивающим. — Это может разбудить его. Как звонок к обеду. Абаддон ненавидит шум. И обожает… изысканные блюда.
Он снова посмотрел на меня и теперь в его взгляде, рядом с ненавистью к сопернику, читалось что-то иное. Собственнический интерес.
— Видишь ли, жена, — его голос снова приобрёл тот опасный, бархатистый оттенок, — теперь у тебя появилась не просто одна проблема. Их две. И одна из них, возможно, хочет тебя просто использовать. А другая… — он позволил на губах появиться тому самому, тонкому, хищному подобию улыбки, — …другая хочет тебя иметь. И я, в отличие от того изгнанного гурмана, не собираюсь высасывать из тебя силу. Я собираюсь ею обладать. А для этого тебе нужно быть живой, здоровой и… благосклонной. Что, как ни крути, делает меня на данный момент твоим лучшим, если не единственным, союзником.
Он протянул руку уже не для объятий, а в жесте, предлагающем сделку. Самую чудовищную сделку в мире.
— Иди со мной. Не как пленница. Как… жена под защитой. Я научу тебя контролировать твой ключ. Спрячу твой след от Абаддона. А ты… ты откроешь для меня те двери, которые были заперты с момента его падения. Симбиоз. Настоящий брак по расчёту. Что скажешь?
Я стояла, разрываясь между двумя безднами. Одна — безликий охотник из прошлого, пожиратель душ. Другая — архидемон передо мной, предлагающий брак с дьяволом в обмен на защиту. Выбор между кошмаром и… другим кошмаром, который, по крайней мере, называл меня женой и предлагал научить владеть собственной силой.
Ветер свистел между надгробиями, и казалось, он выкрикивал имя: Абаддон… Абаддон…
— А если я откажусь? — прошептала я, уже зная ответ.
— Тогда, — Самаэль опустил руку, и его лицо снова стало непроницаемой маской, — я буду с интересом наблюдать, как долго ты продержишься, когда Абаддон придёт за своим десертом. И я приду уже после. Чтобы забрать то, что от тебя останется. Ключ, пусть и потрёпанный, всё ещё ключ.
Он повернулся, будто собираясь уйти, раствориться в ночи. Но замер, бросив через плечо:
— У тебя есть до рассвета, чтобы решить. В моих чертогах или здесь, на пороге своей могилы. Выбирай, жена.
— Ты циничный! — вырвалось у меня, сдавленный, хриплый крик, который разорвал мёртвую тишину кладбища. Это было не возражение на его логику. Это был плевок в лицо всей его холодной, вселенской рассудительности.
Он обернулся. Медленно. Его золотые глаза сузились, но не от гнева. Скорее, от… живого, острого любопытства. Как учёный, увидевший неожиданную реакцию в пробирке.
— Циничный? — он повторил, растягивая слово. — Нет, Эмма. Я прагматичный. Цинизм — для тех, кто разочаровался в идеалах. У меня их никогда не было. Я оперирую фактами. Реальностью. Ты — ключ. Абаддон — охотник за ключами. Я — тот, кто может тебя защитить. В обмен на доступ к твоим способностям. Это не цинизм. Это математика. Чистая и простая.
— Ты предлагаешь мне выбрать между двумя видами рабства! — голос мой дрожал от ярости и бессилия. — Это не выбор! Это… издевательство!
— Всё есть выбор, — парировал он мягко, но беспощадно. — Даже отказ выбирать — это выбор. Ты выбираешь быть жертвой. Или ты выбираешь быть… стратегическим активом. С защитой, образованием, властью над собственной судьбой, пусть и в рамках нашего… союза. — Он снова сделал тот микроскопический шаг вперёд, и его присутствие снова стало физическим грузом. — Ты называешь это цинизмом? Назови. Но пока ты ищешь моральную чистоту в учебниках по этике, Абаддон ищет тебя по следу твоей же силы. И он не будет предлагать тебе контракты.
Он был прав. Чёрт возьми, он был ужасающе прав. И от этого хотелось либо зарыться в землю, либо ударить его. Я выбрала третье.
— А если я научусь сама? Защищаться? Справляться с этой силой без тебя?
В его глазах промелькнуло что-то похожее на… одобрение? Нет, скорее, на уважение к дерзкому плану.
— Тебе понадобятся столетия, — отрезал он. — И учитель, которого не существует. Баба Яга может прятать. Но учить контролировать это? — Он махнул рукой, словно указывая на ту бурлящую во мне мощь, которую я только начала ощущать. — Нет. Для этого нужен тот, кто понимает природу силы на том же уровне. Кто сам — её воплощение.
— Ты.
— Я, — подтвердил он без тени ложной скромности. — Твой муж. По иронии судьбы или по её высшему замыслу — твой идеальный наставник. И твой единственный щит.
Он снова протянул руку. На этот раз не для флирта, не для сделки. А как жест, завершающий спор.
— До рассвета, Эмма. Прими свою судьбу с открытыми глазами. Со всем её цинизмом, прагматизмом и… возможностями. Или встреть рассвет здесь, в ожидании другой, менее разговорчивой судьбы. Выбор за тобой. Жена.
Я шла по тропинке, пытаясь хоть как-то упорядочить хаос в голове, когда воздух передо мной снова дрогнул. Он материализовался не впереди, а рядом, в паре шаг, нарушая любое личное пространство.
— Ну так что, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий и насмешливый, — обнимешь мужа? А то секс был, а обнимать не обнимаешь.
Я обернулась, готовая к очередному раунду словесного фехтования.
— Может, мне сразу упасть перед тобой на колени? — парировала я, копируя его томную интонацию. — Или ещё чего? Цветы принести? Просить руки и сердца, как положено у смертных?
Я ждала изумления, вспышки интереса. Но вместо этого его губы растянулись в медленной, осознающей улыбке. Золотые глаза сузились, изучая моё лицо с новым, пронзительным вниманием.
— О, да, — прошептал он, и в его голосе зазвучало тёплое, опасное понимание. — Ты гордячка. Скорее сексом займёшься, чем просто обнимешь, да? Я запомнил.
И он рассмеялся. Тихо, бархатно, но в этом смехе было столько интимного знания, столько намёка на ту ночь, что у меня по щекам разлился предательский, жгучий румянец. Я покраснела. От злости, от стыда, от того, как ловко он вывернул мою же дерзость против меня, превратив в похабный намёк.
— Я не это имела в виду! — выпалила я, и мои уши горели.
— Конечно, нет, — согласился он, но его взгляд говорил обратное. Он шагнул ещё ближе. Его палец приподнял мою голову за подбородок, вынуждая встретить его взгляд. — Но твоё тело, твоя реакция… они помнят. И я помню. Каждый твой вздох. Каждый стон. Кадую дрожь. — Его голос стал тише, превратившись в опасный шёпот. — Ты можешь кричать на меня, можешь колоться словами, но эта связь… она не только в душе. Она в плоти. И ты это знаешь.
Моя ярость билась внутри, как птица в клетке, но смешивалась с тем самым воспоминанием, от которого становилось жарко и стыдно. Он был прав. Чёрт его побери, он был прав. Я могла отрицать всё на свете, но не физиологию той ночи.
— Это нечестно, — прошипела я.
— А кто сказал, что я играю честно? — он убрал палец, но его взгляд продолжал меня держать. — Я демон, Эмма. Искушение — моя природа. И ты… ты самое сложное и самое вкусное искушение за всю мою вечность. Так что да, я буду использовать всё. Логику. Угрозы. И… это. — Он сделал лёгкий жест между нами. — Потому что знаю, что это работает. Ты краснеешь. Ты дышишь чаще. Ты живая. И ты моя.
Он отступил на шаг, разрывая напряжение, которое сам же и создал.
— До рассвета, — повторил он, но теперь в этих словах был новый, тёмный оттенок. Не просто дедлайн. Это было обещание. Обещание того, что если я выберу его, то наша «супружеская жизнь» будет состоять не только из переговоров о силе и охотниках. В ней будет и это. Опасное, порочное, неотразимое влечение, против которого у меня не было ни защиты, ни иммунитета.
— Подумай, жена, — его последние слова повисли в воздухе, прежде чем он растворился.
Я осталась стоять, прижав ладони к горящим щекам, пытаясь заглушить стук сердца.
От этой наглости я захлёбывалась. Воздух словно стал густым и липким, как сироп, его невозможно было вдохнуть полной грудью. Самовлюбленный демонюка! Слово вертелось на языке, острое и ядовитое, но даже его было недостаточно.
Объятий и секса ему подавай! Как будто я — автомат по выдаче телесных утех по первому его бархатному намёку. Как будто всё, что было между нами, можно свести к этой… этой потребности. Сначала — взять, пометить. Теперь — добиться ответной реакции, пусть даже через унижение и провокацию. Заставить меня краснеть, дрожать, вспоминать. Заставить моё тело предать меня, пока разум кричит о ненависти. Он не просто хотел ключ. Он хотел всё. Мою силу, моё подчинение, мои эмоции — даже самые грязные и постыдные. Хотел, чтобы я сама, добровольно, отдавала ему кусочки себя, пока от меня не останется лишь удобная, преданная оболочка, готовая открывать для него любые двери и… обнимать по первому требованию.
Я схватилась за холодный камень ближайшего надгробия, пытаясь устоять на ногах. Внутри бушевал ураган: ярость, страх, стыд и… самое гадкое — осадок от того, как ловко он это сделал. Как мастерски надавил именно на ту самую больную точку. Он был непобедим не потому, что силён. А потому, что бесстыден. У него не было тех внутренних барьеров, тех «нельзя» и «неприлично», которые сковывали меня. Он использовал всё, как оружие. Даже мою собственную физиологию.
Да он просто… извращенец! Хотел, чтобы я «подумала» об этом? О его руках, его губах, о том, как моё тело откликалось на него, даже сквозь боль и страх? Хотел, чтобы я сама, в тишине, начала вспоминать и… и хотеть этого снова?
Я посмотрела в сторону бабушкиной избы, где теплился огонёк. Туда, где был простой мир трав, заговоров и старой, строгой любви, которая теперь казалась таким хрупким убежищем. Убежищем для ребёнка. А я ребёнком быть больше не могла.
А потом обернулась к той пустоте, где только что стоял он. К миру вечной ночи, власти, опасности и… этого невыносимого, всепоглощающего внимания, от которого горела кожа.
До рассвета.
Я медленно выпрямилась, оторвала ладони от холодного камня. Дрожь в руках понемногу утихала, сменяясь странным, ледяным спокойствием. Решение созрело не как вспышка, а как тихое, тяжёлое опускание щебня на дно. Развернулась и твёрдой походкой, не оглядываясь, пошла прочь от кладбища, от избы, в сторону пустынной дороги, ведущей к шоссе и дальше — к городу. К моей квартире. К моей последней крепости, которая уже не была убежищем, а стала просто… точкой отсчёта.
Мне нужно было побыть одной. Не под бабушкиным крылом, а в своём пространстве. Переварить этот ядовитый коктейль: Абаддон, охотник. Самаэль, муж-архидемон. Моя сила — ключ. И эта чёртова, унизительная, живая реакция моего тела на него.
Я поймала редкую попутку, молча доехала до своего района. В такси, глядя в тёмное стекло, я чувствовала, как ярость закипает во мне с новой, кристальной силой. Все его бархатные намёки, этот самодовольный блеск в глазах, когда он заставил меня краснеть…
Хренушки!
Слово отстучало в висках в такт ударам сердца. Хватит и того, что девственности с ним лишилась! По глупости, по наивности, поддавшись на его демонический шарм и своему же отчаянию. Одного раза достаточно, чтобы навеки быть отмеченной его печатью. Больше — ни-ни. Он, наверное, от этой мысли вообще в восторге! У демонов же пунктик на этом… на обладании, на «первенстве». Что он был первым. Что он взял то, что больше никому не достанется. Эта мысль горела во мне, как раскалённый уголь. Пусть тешится. Пусть считает этот трофей своим величайшим достижением. Но это всё, что он получит по умолчанию.
Я вошла в свою квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Холодный металл двери успокаивал пылающую кожу.
— В жизни не подпущу его к себе ближе, чем на пушечный выстрел, — прошипела я в тишину лофта. — Никаких объятий. Никаких поцелуев. Никакого… повторения. Объявил меня женой? Отлично. Будет у него жена-соседка по вселенной. Жена, которая с ним разговаривает только на дипломатических переговорах. Жена, у которой болит голова. Вечно. Все мои отведенные 1000 лет.
Я представила его лицо, если я заявлю такое. Эта надменная самоуверенность, наверное, даст трещину. Нет, не даст. Он будет заинтригован. Ещё больше. Потому что для существа, привыкшего брать всё силой или обманом, добровольный, холодный отказ на таком базовом, физическом уровне будет… новой игрой. Сложной. Интересной.
Чёрт. Даже мой бунт играет ему на руку.
Я с силой оттолкнулась от двери и прошла к кухне, налила себе стакан ледяной воды, выпила залпом. Но это не помогло погасить внутренний пожар.
Он думает, что раз печать поставлена, раз наша связь установлена, то теперь всё будет идти по нарастающей? Сначала секс, потом объятия, потом… что там ещё у «истинных пар»? Совместное правление мирами? Рождение маленьких архидемонят?
Ты получил билет в этот «брак». Но доступ в спальню закрыт. Навсегда. Будешь спать на диване в своих чёртовых чертогах и мечтать. Пусть его демонская суть корчится от неудовлетворённого желания. Пусть его пунктик на обладании работает против него. Я — Ключ. И я сама решаю, какие замки отпирать. А доступ к моему телу — этот замок я только что залила свинцом и закопала на самом дне океана.
Я подошла к окну. Город спал. Где-то там он ждал.
— Думай, что хочешь, — прошептала я в стекло. — Строй свои коварные планы, пытайся соблазнить, запугать или переубедить. Но это — моя красная линия. Единственное, что осталось по-настоящему моим после всей этой чертовщины. И ты её не перейдёшь. Никогда.
Я сказала это твёрдо. Вслух. Чтобы Вселенная, если она действительно слушала, зафиксировала. Чтобы наша проклятая связь передала ему этот ультиматум. Пусть готовится к браку без секса. От этой мысли я тихо хихикнула в пустом лофте. Звук получился нервным, срывающимся, но в нём была и злорадная искра. Да, именно так.
Я прошла к бару, с силой выдернула пробку из бутылки виски и плеснула добрую порцию в стакан. Долила колы, не глядя, и залпом выпила половину. Острая, сладковато-горькая жидкость обожгла горло и разлилась внутри тёплым, обманчивым успокоением.
— Вообще-то… — громко сказала я пустоте, поднимая стакан в тост самой себе, — …вообще-то, любовника заведу. Какого-нибудь симпатичного бармена-оборотня. Или наивного студента-мага. Или, чёрт возьми, даже самого Алексия, раз уж он такой осведомлённый. Пусть мой «законный муж» подавится своей архидемонической ревностью.
Я представила его лицо. Не выражение гнева — он выше таких простых эмоций. А то самое ледяное, смертоносное внимание, которое замораживает кровь. Представила, как он узнаёт. Через слуг, через нашу связь, через саму ткань реальности, которая теперь, видимо, была на его стороне. Представила, как он является передо мной, весь из себя величавый и холодный, и произносит что-нибудь вроде: «Это была… плохая шутка, жена».
А я просто пожму плечами. «Не шутка, муженёк. Просто супружеская жизнь. Ты же не ждал, что я буду сидеть и сохнуть в одиночестве, пока ты решаешь свои демонические дела? Особенно если наша «брачная ночь» так и останется единственной в истории?»
От этой картинки мне стало почти весело. Пьяняще, истерично, опасно весело. Это был план самоубийцы. Провокация, которая могла обернуться катастрофой. Но это был мой выбор. Мой способ сказать «нет» на языке, который он, возможно, поймёт.
Я отпила виски и поставила стакан со звоном. Голова уже начала приятно кружиться, смывая острые углы страха.
— Решено, — объявила я тишине. — Завтра, после того как решу, выживать мне под его крылом или нет, начну поиски. Кандидата в любовники. Чтобы у моего «мужа» было чем заняться, кроме как открывать двери вселенных. Пусть учится… делиться.
Я обернулась, и вся алкогольная бравада мгновенно испарилась, сменившись леденящим ужасом.
На моём диване, в позе полного, расслабленного владения, сидел он. Один его локоть был откинут на спинку, нога закинута на ногу. В руке он держал мой стакан с остатками виски, лениво вращая его. Его золотые глаза горели в полумраке ровным, холодным пламенем.