- -
- 100%
- +
Потом его губы, сухие и потрескавшиеся, дрогнули. Не в улыбку. В нечто более хрупкое, почти неуловимое.
— Довольна? — прошептал он хрипло, и его голос был тихим, лишённым всякой интонации, кроме усталости.
Он спрашивал не о спасении. Не о победе. Он спрашивал о чём-то гораздо более важном. О том, что произошло между нами в саду. О его выборе. О моей благодарности. О том, как теперь выглядела карта наших странных отношений после того, как на неё пролилась кровь древнего врага.
Я не ответила сразу. Просто медленно перевела взгляд с его глаз на его плечо, где темнела полоса от лезвия Абаддона. Потом снова встретилась с его взглядом.
— Да, — сказала я так же тихо, но твёрдо. И в этом одном слове был ответ на все возможные вопросы. Да, я довольна тем, что он пришёл. Да, тем, что он выбрал меня целиком. Да, тем, что мы оба живы. И да, даже этой новой, страшной и неразрывной связью, что теперь навсегда спаяла нас вместе.
Он кивнул, один раз, коротко, как будто этого было достаточно и снова закрыл глаза, погрузившись в воду чуть глубже, позволив тишине и теплу завершить то, что не могли выразить слова. Но его рука под водой, лежавшая на бортике рядом с моей, медленно сдвинулась и накрыла мою ладонь. Не сжимая. Просто лёгким, непреложным прикосновением. Печать на нашем безмолвном договоре.
Тепло воды делало своё дело. Оно проникало глубоко в мышцы, вымывая остатки адреналина, растворяя ледяные зажимы страха. Моё тело, до этого собранное в тугой, дрожащий узел, начало медленно, необратимо размякать. Тяжесть навалилась внезапно — не просто сонливость, а глубокая, всепоглощающая усталость, которая шла из самых костей, из каждой перегруженной нервной клетки.
Голова сама собой откинулась на прохладный каменный бортик джакузи. Веки стали невыносимо тяжёлыми. Между ресницами, в размытом мире пара и тусклого света, я видела его силуэт. Он тоже казался расслабленным, почти спящим, но его рука по-прежнему лежала поверх моей, тёплая и твёрдая, единственная точка опоры в этом плывущем мире.
Мысли растаяли, превратились в бессвязные образы: вспышка золотого камня, белизна его волос на фоне ночи, чёрная дыра Пучины… Всё уплывало, теряло остроту, смывалось этой благословенной, горячей водой. Дыхание выровнялось, стало глубоким и медленным. Последнее, что я почувствовала перед тем, как сознание начало тонуть в тёплом тумане, — это лёгкое, едва заметное движение его пальцев, сомкнувшихся вокруг моих в слабом, защитном жесте. И тогда я позволила себе отпустить всё. Усталость накрыла с головой, унося в тёмные, безмятежные глубины, где не было ни демонов, ни охотников, ни балов — только тишина, тепло и эта простая, животная уверенность, что он рядом. И пока он рядом, можно позволить себе сломаться. Он соберёт. Потому что я — его.
Глава 3. Сила Ходячей
Я проснулась не сразу. Сознание всплывало медленно, будто из густого, тёплого сиропа. Сначала ощутила тяжесть — не душевную, а физическую. Каждую мышцу, каждую кость. Потом — тепло. Не от воды, а от большого, твёрдого тела рядом, от тяжести руки, лежащей на моём животе поверх одеяла.
И только потом открыла глаза. В спальне царил мягкий полумрак — шторы были плотно задёрнуты, лишь тонкая полоска искусственного «утреннего» света пробивалась сверху. Я лежала на боку, лицом к нему.
Он не спал. Лежал на спине, одна рука закинута за голову, а другой, как я и почувствовала, держал меня. Но его глаза были открыты. Он смотрел в потолок, точнее, сквозь него, в какую-то свою, недоступную мне даль. Его профиль в этом свете казался вырезанным из бледного мрамора — резкий, прекрасный и невероятно уставший. Белые волосы были ещё влажными у висков, тёмные круги под глазами говорили о том, что сон обошёл его стороной или был коротким и тревожным.
Он не заметил, что я проснулась. Его взгляд был пустым и в то же время невероятно тяжёлым. В нём не было привычной расчётливой остроты или насмешки. Была глубокая, всепоглощающая усталость и какая-то… переоценка. Как будто он заново раскладывал по полочкам всё, что произошло, и не мог найти привычных ярлыков. Я видела, как его взгляд скользнул к моей спящей (как он думал) фигуре, и в его золотых глазах что-то дрогнуло — нежность, смешанная с той же леденящей яростью, что была в саду, но теперь приглушённой и направленной внутрь. На себя. На то, что он допустил угрозу так близко. На ту цену, которую я заплатила, открыв Пучину.
Он был уязвим. По-настоящему. И он позволял себе эту уязвимость только здесь, в темноте, думая, что я сплю. Это зрелище было страшнее любого проявления его силы. Потому что оно было настоящим.
Я пошевелилась. Всего лишь слегка — чтобы устроиться поудобнее, почувствовав, как одеяло сползает с плеча. Но этого хватило.
Его взгляд, только что блуждавший где-то в далёких, мрачных далях, мгновенно нарисовал резкую дугу и вонзился в меня. Всё остальное — усталость, самоанализ, тяжёлые мысли — будто сгорело в одно мгновение, сметённое молниеносной реакцией охранника. Зрачки сузились, стали острыми, фокусируясь на малейшем признаке дискомфорта или опасности.
Он не дёрнулся, не вскочил. Просто всё его внимание, вся энергия, что секунду назад была рассеяна, теперь сконцентрировалась на мне, как луч прожектора.
— Ты не спишь, — констатировал он тихо. Его голос был хриплым от бессонницы, но абсолютно ясным. В нём не было вопроса.
Его рука на моём животе не убралась, но пальцы слегка сжали ткань моей ночнушки, инстинктивный жест проверки, утверждения присутствия.
Он смотрел на меня, и теперь в его взгляде читалось что-то помимо усталости. Настороженность. Оценка. Он искал в моих глазах следы шока, боли, страха — всего того, что могло остаться после вчерашнего. И в то же время — он ждал. Ждал, что я скажу. Как отреагирую на это совместное пробуждение после всего.
Я почувствовала, как его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по моему лицу. Он искал ложь, истерику, требовательность. Но я просто повернулась на другой бок, подтянула одеяло к подбородку и глухо пробормотала в подушку:
— Устраиваюсь удобнее, чтобы уснуть.
В этих словах не было ни вызова, ни скрытого смысла. Простая, физиологическая правда. Я была измотана до предела, и даже его напряжённое присутствие не могло перебить животную потребность в сне. Его рука на моём животе замерла на секунду. Пальцы, только что слегка вцепившиеся в ткань, разжались. Натяжение, витавшее в воздухе, спало, словно я неожиданно разрезала невидимую струну. Он выдохнул. Длинно, почти неслышно. И в этом выдохе была странная смесь облегчения и… досады? Как будто он приготовился к битве, а я предложила чай.
Его тело позади меня тоже расслабилось, опустившись в матрас чуть глубже. Его рука не убралась, но теперь она просто лежала там — тяжёлая, тёплая, уже не сковывающая, а просто… присутствующая.
— Устраивайся, — отозвался он наконец, и в его голосе прозвучала привычная, ленивая усмешка, но на этот раз она была какой-то усталой, почти что мягкой.
Я почувствовала, как его подбородок коснулся моей макушки, как он прижался ко мне чуть ближе, и его дыхание стало ровным и глубоким у меня над ухом. Он сдался. Принял мою простую, сонную правду. И в этом принятии, в этой возможности просто «устроиться» рядом с ним после всего, что случилось, было что-то гораздо более важное, чем любые страстные признания или клятвы. Это было доверие к обыденности. К тому, что утро наступит, и мы в нём проснёмся. Вместе.
______________________________________
Сон отступал медленно, оставляя после себя странную, непривычную пустоту. Я потянулась рукой на его сторону кровати — простыня была холодной. Он уже давно встал.
Чувство лёгкой тревоги, всегда живущее где-то на дне, шевельнулось, но было тут же задавлено усталостью и остатками вчерашнего шока. Я накинула первый попавшийся шёлковый халат, тёмно-синий, вероятно его, и босиком вышла из спальни.
В замке царила утренняя, деловая тишина. Я направилась в столовую, надеясь найти там хотя бы чашку кофе и, возможно, его самого. Дверь была приоткрыта.
И он был там. Сидел во главе длинного стола из тёмного дерева, заваленного картами, свитками и хрустальными шарами. Перед ним стояла чашка с чем-то тёмным, от чего поднимался пар. Но он был не один.
Напротив него сидел другой демон. Молодой, судя по всему, с острыми, хищными чертами лица и короткими, тёмно-багровыми рогами, только начинающими закручиваться. Он что-то оживлённо, с горящими глазами, докладывал, указывая на одну из карт.
Я замерла на пороге, осознав свою неподходящесть: босиком, в чужом халате, с растрёпанными после сна волосами. Я собиралась было тихо ретироваться, но Самаэль поднял взгляд.
Его золотые глаза встретились с моими. Никакого удивления, никакого раздражения. Только лёгкая тень усталости под ними и что-то вроде… привычности.
— Эмма, — окликнул он меня, и его голос, ровный и спокойный, разрезал утреннюю тишину. — Не смущайся.
Он кивнул в сторону молодого демона, который замолчал и с нескрываемым, жадным любопытством уставился на меня.
— Это мой младший брат, Бельфегор. Заходи.
Я сделала неуверенный шаг вперёд, чувствуя на себе оценивающий взгляд незнакомца. Самаэль не встал, но отодвинул стул рядом с собой жестом.
— Мы как раз обсуждаем последствия вчерашнего… визита, — сказал он, и в его голосе промелькнул сухой, почти неощутимый отголосок вчерашней ярости. — Бельфегор отвечает за разведку в пограничных сферах. Ему есть что доложить. Садись. Ты должна это слышать.
Я осторожно села на указанный стул, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Шёлк халата скользнул по коже, и я почувствовала, как взгляд Бельфегора, острый и любопытный, скользит по мне с ног до головы. В нём не было открытой враждебности, но было холодное, расчётливое изучение, как будто он оценивал новый, неожиданный фактор в уравнениях власти.
Самаэль, казалось, проигнорировал этот взгляд. Он снова обратился к картам.
— Продолжай, Бельфегор. Ты говорил о волнениях в Кристальных Пустошах.
Младший брат (и правда, в его чертах было что-то от Самаэля, но более угловатое, менее сдержанное) кивнул, оторвав взгляд от меня.
— Да. После того, как вчера… исчез Абаддон, — он произнёс это слово с почтительным ужасом, бросив быстрый взгляд на брата, — в нескольких пограничных мирах начались странные энергетические всплески. Как будто его исчезновение нарушило какую-то древнюю блокировку. Там, где раньше была тишина, теперь… шевеление.
— Шевеление чего? — спросил Самаэль ровно, но я заметила, как его пальцы слегка сжали край пергамента.
— Пока неясно. Тени? Отголоски? Тех, кого он когда-то «очистил»? — Белфегор пожал плечами, но в его глазах горел азарт охотника, напавшего на след. — Мои лазутчики боятся туда соваться. Нужна… более весомая демонстрация силы. Чтобы запечатать брешь. Чтобы все знали, что трон Отчаяния не дрогнул, а, наоборот, стал ещё прочнее.
Он снова посмотрел на меня, и теперь в его взгляде читался уже не просто интерес, а что-то вроде расчёта.
— Ваша демонстрация вчера на балу, брат, была эффектной, но недостаточной. Исчезновение Абаддона — это громкий сигнал. Но сигнал должен быть понят. Нужно показать, что это была не случайность, а закономерность. Что новый порядок — это ты. И всё, что под твоей защитой.
Самаэль молчал, его взгляд был прикован к карте Кристальных Пустошей. Я сидела между ними, чувствуя себя незваным гостем на совете военных, но понимая, что разговор идёт в том числе и обо мне. О той самой «защите», что стала яблоком раздора и причиной раскола в самом основании мироздания.
Воздух в столовой стал гуще. Бельфегор не просто докладывал — он предлагал стратегию, и я была её частью, невольным центром.
— Бал, твоя жена в золоте, твой поцелуй на глазах у всех — это хорошо для внутренней кухни, для сплетен, — продолжал младший брат, его палец указующе стучал по карте. — Но для границ, для тех, кто дышит прахом забытых войн и помнит только язык силы, этого мало. Им нужно показать не роскошь, а мощь. Не обладание, а неприкосновенность.
Самаэль медленно поднял глаза от карты и посмотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, непроницаемым. В нём шла своя внутренняя битва.
— Что ты предлагаешь?
— Отправь её туда, — выпалил Вельзевул, и его глаза загорелись. — В Кристальные Пустоши. Под мощным эскортом, конечно. Но пусть она пройдёт по самой границе вспышек. Пусть все увидят, что Ходячая, которую истребитель целого рода не смог забрать, теперь спокойно ходит по землям твоего влияния. Что её сила не просто сокрыта за стенами твоего замка — она встроена в твою власть. Что ты не прячешь своё сокровище, а выставляешь его, потому что достаточно силён, чтобы его защитить в любом месте.
Глава 4. Якоря
Я замерла, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он предлагал использовать меня как приманку, как живой флаг.
— Слишком рискованно, — отрезал Самаэль, но в его голосе не было категоричного отказа. Была взвешивающая всё на весах разума интонация.
— Риск — да, — не отступал Белфегор. — Но он уже есть! Абаддон нашелся здесь, в самом сердце твоих владений! Значит, прятаться бесполезно. Нужно диктовать правила самому. Показать, что даже на самых опасных рубежах твоя воля — закон. А она, — он кивнул в мою сторону, — лучшее доказательство этого закона. Она — твоя самая большая слабость и самый громкий символ силы одновременно. Так используй это!
Самаэль снова посмотрел на меня. На этот раз я встретила его взгляд. В его глазах я видела не просто расчёт. Я видела ту же борьбу, что и в саду: желание спрятать, запереть, сохранить в целости и сохранности — и понимание, что иногда лучшая защита это нападение. Что иногда нужно выйти из крепости, чтобы все увидели, насколько неприступны её стены.
— Эмма, — произнёс он тихо, обращаясь уже ко мне. — Ты слышала. Это… не приказ. Это вопрос. Ты только что пережила нападение. Готова ли ты на ещё один шаг вперёд? Не как жертва, а как… участник.
Он не сказал «как оружие» или «как символ». Он сказал «как участник». И в этом была разница. Он спрашивал не просто о моём согласии, а о моей готовности. Готовности стать не просто причиной его защиты, а частью его стратегии. Активным игроком на этой чудовищной шахматной доске.
Тишина в столовой стала звенящей. Даже Бельфегор затаил дыхание, наблюдая за моей реакцией. Я смотрела на Самаэля, на его усталое, серьёзное лицо, на белые волосы, которые казались ещё белее в утреннем свете. Я думала о вчерашнем страхе, о Пучине, о его руке, накрывшей мою в воде. И о том взгляде, полном ярости за меня.
Я медленно выдохнула.
— Если это нужно… если это поможет закрепить то, что ты сделал вчера… — мой голос звучал тихо, но чётко. — Тогда да. Я готова.
Это не было храбростью. Это была необходимость. Принятие правил игры, в которую я была втянута. И понимание, что лучший способ выжить в ней — не прятаться за его спину, а стоять рядом. Пусть даже в качестве живого щита и символа.
Самаэль ещё раз взглянул на меня. Его золотые глаза, обычно такие нечитаемые, сейчас сканировали моё лицо с хирургической точностью. Он искал то, что всегда было легко найти раньше: тень страха, дрожь в уголках губ, расширенные зрачки. Он искал ту хрупкость, что оправдала бы его желание сказать «нет», запереть меня в самой дальней башне под усиленной охраной.
— Самаэль, — сказала я, прежде чем он успел что-либо произнести. Я посмотрела ему прямо в глаза, не мигая. — Я не боюсь. Правда.
Это была не бравада. Не попытка казаться сильной. Это была констатация факта. Страх был вчера. Сейчас его место заняла странная, леденящая ясность. Я боялась Абаддона. Я боялась его лезвия и его пустого взгляда. Но «Кристальные Пустоши», «эскорт», «демонстрация силы»… это были просто слова. Новые правила новой игры. А правила можно изучить. Можно применить.
Самаэль прочитал это во мне. Не отсутствие страха, а его трансформацию. Принятие. Его собственное напряжённое выражение лица смягчилось на долю. Он видел не безрассудного храбреца, а того, кто взвесил риски и сделал выбор. Его выбор.
Именно в этот момент Бельфегор, наблюдавший за нашей немой сценой, тихо хмыкнул. Звук был коротким, грубоватым, но в нём читалось не столько насмешка, сколько… уважительное изумление. Он посмотрел на брата, потом на меня, и в его остром, хищном взгляде промелькнуло понимание. Он видел не просто ходячую жену, прихоть повелителя. Он видел то, что Самаэль, возможно, только сейчас начал осознавать сам: что его «слабость» обрела собственную волю. И эта воля была направлена не против него, а на укрепление его же власти.
— Ну что ж, — произнёс Бельфегор, откидываясь на спинку стула, и на его губах появилась ухмылка, лишённая, впрочем, злорадства. — Похоже, твоя маленькая Ходячая оказалась с характером. Это меняет расстановку. Приятно, когда актив не просто лежит мёртвым грузом в сокровищнице, а… работает на тебя.
Самаэль бросил на брата быстрый, предупреждающий взгляд, но тот лишь развёл руками в показном смирении.
— Ладно, ладно. Твоё решение, брат. Но раз уж она согласна… план хорош. Риск оправдан. Дай мне пару дней на подготовку эскорта и разведку точного маршрута. — Он встал, собрав свитки. На прощание ещё раз оценивающе посмотрел на нас обоих. — Интересные времена. Очень интересные.
И с этими словами он вышел, оставив нас вдвоём в тишине столовой, наполненной утренним светом и тяжестью только что принятого решения.
Его слова повисли в тишине после ухода Бельфегора. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к остывающей чашке, но вся его поза — чуть склонённые плечи, напряжённая линия губ — говорила о внутренней борьбе.
— Эмма, — повторил он тише, наконец поднимая глаза. — Ты могла отказаться. И я бы понял.
В этих словах не было проверки. Не было скрытого упрёка или попытки дать задний ход. Это была чистая, обнажённая констатация. Он давал мне лазейку. Шанс отступить в безопасную тень его защиты, вернуться к роли пассивного сокровища, за которое он несёт полную и единоличную ответственность.
Он хотел, чтобы я отказалась. Это читалось в глубине его золотых глаз, в едва заметной тени облегчения, которая могла бы там мелькнуть. Потому что тогда всё было бы проще. Потому что страх за меня разъедал его изнутри куда сильнее, чем он готов был признаться даже самому себе.
Я обошла стол и подошла к нему. Не села. Остановилась рядом, положив руку на спинку его стула.
— Я знаю, — сказала я так же тихо. — Что ты понял бы. Но я не хочу, чтобы ты просто понимал.
Я сделала паузу, собирая мысли в кучу, пытаясь выразить то, что чувствовала интуитивно, но не могла облечь в точные слова.
— Вчера… ты стоял между мной и ним. Ты принял весь удар. И я открыла ту… Пучину. Мы сделали это вместе. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Если сейчас я отступлю, если позволю снова просто прятаться за твоей спиной, то всё, что было вчера… это просто несчастный случай. Авария, которую ты устранил. А я… я снова буду просто вещью, которую нужно охранять.
Я качнула головой.
— Я не хочу быть просто вещью в твоей сокровищнице, Самаэль. Даже самой ценной. Твой брат, как ни цинично это прозвучало, прав. Я могу быть… активом. Но актив должен работать. Должен приносить пользу. И если моя «польза» сейчас — это показать, что твоя власть настолько прочна, что даже я, твоя самая большая уязвимость, могу ходить по краю бездны под твоим флагом… то я хочу это сделать. Не потому что ты приказал. Потому что я выбираю.
Он слушал, не перебивая, его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. Я видела, как его пальцы сжались в кулак на столе, костяшки побелели.
— Это опасно, — выдохнул он, и это было не возражение, а признание. Признание того, что мой выбор его пугает. Сильнее, чем любая явная угроза.
— Жизнь с тобой опасна, — парировала я просто. — Я это уже усвоила. Так пусть эта опасность будет… осмысленной. Пусть она будет нашей, а не просто твоей проблемой.
Он долго смотрел на меня, и постепенно напряжение стало спадать с его плеч. Каменная маска дала трещину, и сквозь неё проглянуло что-то вроде… уважения. И горькой гордости.
— Чёрт возьми, Эмма, — прошептал он, проводя рукой по лицу. — Ты каждый раз находишь способ перевернуть всё с ног на голову. — Он вздохнул и откинулся на спинку стула, его взгляд стал более собранным, деловым. — Хорошо. Твой выбор. Но правила устанавливаю я. Каждый шаг. Каждый вздох. Ты слушаешься безоговорочно. Поняла?
— Поняла, — кивнула я, и в моём согласии не было покорности. Было партнёрское признание главенства капитана на корабле, который мы теперь вели вместе в ещё более бурные воды.
—Пошли, тебе нужна тренировка открытия порталов. Твои силы вчера показали, что есть лимит и нужно лимиты отодвинуть . Я снял якоря на сегодня и подготовил книгу о 1000 мирах. Готова к эксперименту?
Его предложение прозвучало как гром среди ясного неба. Не из-за «тренировки» — после вчерашнего это было логично. А из-за слов «снял якоря».
— Ты снял якоря? — переспросила я, не веря своим ушам. Якоря — те самые мощные источники энергии, которые удерживали мои спонтанные порталы в пределах замка, не давая мне провалиться в неизвестность или, что хуже, открыть дверь куда не следует. Это была моя единственная страховка, его главный механизм контроля, что я не сбегу.
Он смотрел на меня, и в его глазах, помимо деловой собранности, читался опасный, знакомый блеск — смесь научного любопытства и безумного азарта, который заставлял его играть с самыми тёмными силами.
— Да, — подтвердил он, и в его голосе не было и тени сомнения. — Мне показалось… что можно. — Он сделал паузу, и в уголке его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Или я опрометчив?
Это был не вопрос. Это был вызов. И проверка. Он хотел увидеть не только пределы моей силы, но и пределы моего доверия к нему. И свои собственные пределы как того, кто эту силу отпускает с поводка. Сердце заколотилось чаще. Страх, острый и чистый, кольнул под рёбра. Без якорей я была непредсказуема. Я могла открыть портал куда угодно. Или не открыть вовсе, выдохшись, как вчера. Или открыть что-то, что не должна была. Но рядом с этим страхом возникло другое чувство — пьянящее, опасное. Свобода. Возможность не просто тыкаться в щели его замка, а по-настоящему прощупать ткань миров. И доверие. Он, контролирующий всё и вся, добровольно снял ограничения. Потому что увидел во мне не просто угрозу или инструмент, а ученика. Потенциал.
Я посмотрела на него, на его серьёзное, ожидающее лицо, на книгу в его руках — массивный фолиант в кожаном переплёте, от которого веяло пылью веков и звёздной пылью.
— «О 1000 мирах»? — уточнила я, пытаясь звучать твёрже, чем чувствовала.
— Энциклопедия ключевых точек, ландшафтов энергии, — кивнул он. — Не для чтения. Для навигации. Чтобы у тебя был… компас. Вместо якорей.
Он поднял книгу чуть выше.
— Так что, Эммануэль Дионис? Готова к эксперименту? К настоящему?
В его голосе звучала не только опасность, но и странное, почти что гордое ожидание. Как будто он представлял меня не только себе, но и самому себе — той, кто сможет это выдержать. Кто сможет шагнуть за рамки, которые он сам же и установил.
Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как страх и азарт смешиваются в единый, горький коктейль где-то в районе солнечного сплетения. Я вспомнила его руку на моей в воде. Его взгляд, когда он сказал «моя Эмма». Его готовность сразиться с Абаддоном.
Он рисковал мной. Но он рисковал и для меня.
— Да, — сказала я, и мой голос не дрогнул. — Готова. Покажи мне, где находятся звёзды.
Я встала. Ноги всё ещё были немного ватными, но решимость придавала им твёрдости. Прежде чем он успел развернуться и повести меня в подготовленное им, наверное, особое место для тренировок, я поймала его за руку.
Его кожа под моими пальцами была тёплой, слегка шероховатой от старых шрамов. Он остановился, не пытаясь вырваться, и обернулся, брови слегка приподняты в немом вопросе.
— Спасибо, — выдохнула я, глядя на наши соединённые руки, а потом подняла взгляд на его лицо. — И ты прав. В якорях… больше нет смысла.