Взлом с последствиями

Глава 7. День вместе

Ночь опустилась на город. Яркий, холодный свет луны пробивался сквозь панорамное окно, рисуя на полу и стенах причудливые узоры. Тишина была абсолютной, если не считать далекого, приглушенного гула мегаполиса где-то внизу. Усталость, накопленная за дни бегства и стресса, наконец взяла свое. Мозг отключился, тело требовало отдыха.

Я скинула шорты и футболку, оставив их на полу, и нырнула под прохладный, мягкий шелк простыней. Кровать оказалась невероятно удобной, матрас идеально поддерживал спину. Я с глухим стоном облегчения уткнулась лицом в подушку, обняв вторую, и почти мгновенно провалилась в глубокий, беспробудный сон.

Проснулась я не от звука. От ощущения. Ощущения взгляда. Тяжелого, пристального, неотрывного.

Веки словно слиплись, но инстинкт уже кричал тревогу. Я медленно, стараясь не выдать движения, приоткрыла глаза, оставляя их прищуренными.

В слабом свете, льющемся из окна, в кресле у туалетного столика, напротив кровати, сидел он.

Велиал.

Он не прятался. Сидел, откинувшись на спинку, одна нога закинута на колено другой. Он был одет в темные домашние брюки и простую черную футболку, его белые волосы казались серебряными в лунном свете. В руках он держал бокал с темной жидкостью, но не пил. Он просто смотрел. На меня.

Я лежала на боку, повернувшись к нему, прикрытая лишь тонким одеялом до пояса. Во сне я свернулась калачиком, обнимая ногами край одеяла. Вторая подушка, которую я обнимала, съехала, прикрывая лишь часть груди. Я спала без верха, и в полумраке четко вырисовывался мягкий изгиб плеча, линия ключицы, пышный контур груди, уходящий под одеяло к тонкой талии и плавному изгибу бедра — фигура, которую называли «песочными часами». Сейчас она казалась невероятно уязвимой, обнаженной перед этим безмолвным наблюдателем.

Сердце заколотилось где-то в горле, но я не шелохнулась. Не сомкнула глаза сильнее, не перевела дыхание. Я притворилась спящей, наблюдая за ним сквозь ресницы.

Он не улыбался. Его лицо было спокойным, задумчивым. Он изучал меня с той же отстраненной, почти научной тщательностью, с какой разглядывал схему портала или досье. Его взгляд медленно скользил по силуэту под одеялом, останавливался на оголенном плече, на изгибе шеи, на спутанных золотистых волосах, разметавшихся по подушке. В его аметистовых глазах не было вожделения. Было… любопытство. Глубокое, ненасытное. Как будто он пытался разгадать сложную головоломку, понять, как устроен этот странный, живой механизм перед ним.

Он сидел так долго. Минуту? Пять? Десять? Время в тишине растягивалось. Я чувствовала каждый мускул, застывший в неподвижности, каждую клеточку кожи, по которой, казалось, ползал его взгляд.

Потом он медленно поднял бокал к губам, отпил маленький глоток. Поставил обратно на столик. И, не сводя с меня глаз, тихо встал.

Он подошел к кровати. Я замерла, готовая в любую секунду рвануться, ударить, закричать, хотя знала, что все это бесполезно. Он остановился в сантиметре от края кровати, его тень упала на меня.

Он наклонился. Я почувствовала его дыхание — теплый, пряный запах дорогого виски. Он протянул руку… и поправил край одеяла, который сполз с моего плеча, аккуратно натянув ткань повыше. Его пальцы не коснулись моей кожи. Ни на миг.

Потом он выпрямился. В последний раз его взгляд скользнул по моему лицу, и в нем на мгновение промелькнуло что-то нечитаемое — нежность? Сожаление? Или просто удовлетворение коллекционера, пополнившего свою коллекцию новым, редким экспонатом?

Он развернулся и так же бесшумно, как появился, вышел из комнаты, растворившись в темноте гостиной. Дверь между комнатами не скрипнула.

Я лежала еще несколько минут, не двигаясь, пока в ушах не перестал стучать собственный пульс. Потом медленно, с трудом, разжала закоченевшие пальцы, впившиеся в простыню.

Он не тронул. Не сказал ни слова. Просто смотрел. И это было в тысячу раз страшнее любого действия, потому что это значило, что его «интерес» был глубже, серьезнее, опаснее. Он не хотел просто тела. Он хотел… понимания. Контроля над самой сутью. И начало этому контролю он положил здесь, в тишине ночи, наблюдая за моим сном, за моей беззащитностью, как будто это было его неотъемлемым правом.

Я медленно села на кровати, обхватив себя руками. Лунный свет теперь казался враждебным, обнажающим. Его молчаливый, всевидящий взгляд теперь навсегда будет частью этой комнаты. Частью моего нового «дома».

Я зарылась в постель, натянув одеяло с головой, закрутившись в него, как в плотный, непроницаемый кокон. Шелк был мягким, но не мог укрыть от того, что уже случилось. Внутри этого убежища пахло мной — страхом, шампунем. И все же казалось, что в воздухе все еще висит тонкий, пряный шлейф его присутствия. Извращенец.

Слово крутилось в голове, жгло изнутри. Но это было слишком просто. Слишком по-человечески. Он не был просто извращенцем. Он был чем-то несравненно более сложным и пугающим. Его интерес был не сексуальным. Он был… онтологическим. Он хотел не обладать телом. Он хотел понять душу. Разобрать механизм. Узнать, что заставляет эту конкретную «ходячую» биться сердце, бояться, злиться, выживать. И его метод наблюдения был столь же бесстрастным и всепроникающим, как взгляд хирурга или энтомолога, изучающего редкий вид насекомого под микроскопом. Тот факт, что «насекомое» было женского пола и спало полуобнаженным, было для него просто еще одной интересной переменной в уравнении.

От этой мысли стало еще холоднее. Я закуталась плотнее, но дрожь шла изнутри. Это была не просто демонстрация силы. Это была демонстрация вседозволенности. Он мог войти когда угодно. Смотреть сколько угодно. И я ничего не могла с этим поделать. Замок на моей стороне двери был бутафорией, театром для моего успокоения. Настоящие правила диктовал он.

Я лежала, уставившись в темноту под одеялом, и мысленно перебирала варианты. Кричать? На кого? Охрана его. Сражаться? Без сил, без оружия, против Князя. Смириться? Стать тем «интересным экспонатом», за которым наблюдают? Это было хуже смерти.

Но… что, если использовать это? Его интерес был моим единственным козырем. Пока он интересовался, я была жива. Более того, пока он интересовался, у меня была какая-то, пусть и призрачная, ценность. Нужно было сделать так, чтобы этот интерес не угасал. Но и не превращался во всепоглощающий контроль.

Нужно было оставаться загадкой. Не сопротивляться открыто — это могло разозлить или, что хуже, развлечь его ненадолго. Но и не быть полностью предсказуемой. Подкидывать ему информацию, но не всю. Показывать слабости, но не настоящие. Играть в его игру, но по своим, тщательно скрытым правилам.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. Завтра. Завтра нужно будет вести себя… определенным образом. Не как жертва, увидевшая ночного гостя. А как профессионал, который принял новые условия работы. Может, даже слегка поддразнить его. Спросить что-нибудь вроде: «Ну как, удовлетворили ваше любопытство, шеф?» С иронией, но без вызова. Показать, что я заметила. Что я не сломалась. Что это стало еще одним фактом в нашем странном… партнерстве.

Мысль была отвратительной. Но она была рациональной. Это был единственный способ сохранить хоть тень самоуважения и контроля. Я медленно высунула голову из-под одеяла. Комната была пуста. Лунный свет по-прежнему лился сквозь окно. Все было так же, как и до его прихода. И все было абсолютно другим.

Я повернулась на спину, уставившись в темный потолок. Спать больше не хотелось. Но нужно было заставлять себя. Нужно было набираться сил. Для игры, которая только что перешла на новый, еще более изощренный и опасный уровень.

«Ладно, Велиал, — подумала я, сжимая края одеяла. — Ты любишь наблюдать? Наблюдай. Но помни — за каждым движением наблюдаемого скрывается десяток невидимых. И кто знает, может, однажды наблюдаемое начнет наблюдать за наблюдателем. И найдет в нем слабость».

_______________________________________________________

Утро пробивалось сквозь тонированные стекла холодным, серым светом. Я проснулась медленно, вязко, ощущая тяжесть в мышцах и смутную тревогу под грудью. Я лежала в своей любимой позе — на боку, обнимая вторую подушку, уткнувшись в нее лицом. Одеяло сползло до бедер. Кожа спины и плеч была обнажена, чувствуя прохладу воздуха. Я глубже зарылась лицом в подушку, желая продлить эту невесомость между сном и реальностью.

И тогда, прямо у моего уха, прозвучал его голос. Бархатный, без тени утренней хрипоты.

— Пора вставать.

Я вздрогнула всем телом, но не от страха — от сонного, животного раздражения. Мозг, еще не включивший логику, выдал реакцию на уровне инстинкта. Не открывая глаз, я буркнула в подушку, голос был хриплым от сна:

— Нееет… Тебе надо — ты и вставай. Иди там, работай. Я буду спать.

И, для пущей убедительности, я с недовольным кряхтением отвалилась на другой бок, повернувшись к нему спиной. Теперь он видел всю линию моей оголенной спины, изгиб талии, мягко уходящий под край одеяла на бедрах. Я натянула одеяло себе на голову, демонстративно зарываясь в кокон, оставив снаружи только растрепанные золотистые волосы.

В комнате наступила тишина. Я лежала, притворяясь спящей, но каждый нерв был натянут как струна. Я ждала его реакции. Гнева? Насмешки? Еще одного бесшумного наблюдения? Вместо этого я услышала… тихий, сдержанный смешок. Не злой. Скорее, очарованный. Как будто он наблюдал за котенком, который сердится на солнечный луч.

Потом раздался легкий звук — щелчок замка на двери с его стороны. Не резкий, а мягкий, будто он закрывал дверь в библиотеке, чтобы не побеспокоить.

И тишина. Настоящая, без его присутствия.

Я пролежала еще с минуту, не двигаясь, прислушиваясь. Ни шагов, ни дыхания. Он ушел. Он уступил. Не потому, что я его испугала или переубедила. А потому, что моя сонная, нелепая дерзость его… развлекла. Она вписалась в его представление о «дикой, интересной кошке».

Я медленно высунула лицо из-под одеяла и перевернулась на спину, глядя в потолок. На щеках горел румянец — от ярости, от стыда, от осознания своей уязвимости. Но под этим — слабое, колючее чувство… победы. Маленькой, глупой, но победы. Я установила границу. Пусть хрупкую, смехотворную. Но он ее признал. На сегодня.

Я села на кровати, натянула одеяло на плечи, как мантию. Солнце за окном, кажется, стало чуть ярче. Игра продолжалась. И я только что выиграла первый, микроскопический раунд, сыграв на его собственном любопытстве и на своем… сонном упрямстве. Адреналин ночного визита и утренней стычки понемногу рассасывался, уступая место необходимости взять себя в руки. Рутины. Нормальности, даже если она была фальшивой.

Я натянула чистую майку и шорты. Волосы собрала в высокий, небрежный хвост. И принялась за зарядку и растяжку. Это был мой ритуал. Остаток дисциплины из прошлой жизни, способ напомнить телу, кто тут главный, даже когда мозг в панике. Разминка, отжимания, планка — все быстро, без фанатизма, но точно. А потом — растяжка. Это было священнодействие. Расслабление мышц, возвращение гибкости, которая не раз спасала мне жизнь в тесных лазах и неожиданных схватках.

Я села на пол, медленно разводя ноги в поперечный шпагат. Бедренные мышцы приятно ныли, растягиваясь после ночного сна. Я наклонилась вперед, грудью к полу, вытянув руки, погружаясь в знакомое, почти медитативное состояние. Дыхание выравнивалось. Мысли очищались. В этот момент я была просто телом, преодолевающим сопротивление собственных тканей. Было больно, но это была чистая, честная боль.

Именно в этот момент, когда я сидела, широко разведя ноги, практически касаясь пола тазом, низко наклонившись вперед, дверь снова открылась.

Велиал зашел.

Он остановился на пороге, не говоря ни слова. Я не подняла головы, но кожей спины почувствовала его взгляд. Он видел меня в самой уязвимой, самой открытой позе. Шпагат выставлял напоказ всю длину ног, обтянутых тканью шорт, подчеркивал линию бедер и таза. Это была поза полной физической открытости, почти капитуляции тела перед силой тяжести.

Я не шевельнулась. Продолжала дышать ровно, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Я ждала его колкости, замечания, очередного томного «ммм, аппетитно». Но он снова промолчал. Просто стоял и смотрел. Его молчание было громче любых слов. Оно говорило: «Я вижу. Я наблюдаю. Ты не прячешься. И это… интересно».

Я медленно, с невероятным усилием воли, заставила себя подняться из наклона. Не резко. Плавно, как будто его присутствие было частью ритуала. Я села прямо, сложила ноги по-турецки, и только тогда подняла на него взгляд.

— Что, расписание нарушаю? — спросила я, и голос мой прозвучал на удивление спокойно, даже с легкой насмешкой. — Или просто снова заглянуть пришел?

Он улыбнулся. Не той игривой, опасной улыбкой, а чем-то более… оценивающим.
— Продолжай. Мне нравится смотреть, как ты работаешь. Даже над собой.

И он, к моему изумлению, отступил на шаг назад, но не ушел. Прислонился к косяку двери, скрестив руки, приняв позу зрителя на спектакле. Как будто моя утренняя растяжка была самым занимательным представлением в мире.

Внутри все сжалось. Но я поняла правило этой новой игры: не показывать, что его взгляд имеет значение. Не прятаться. Не краснеть. Делать свое дело, как будто он — часть интерьера. Статуя. Надоедливый кот.

Я кивнула, как будто его слова были самой обычной просьбой, и медленно, с полным контролем, перешла в продольный шпагат, вытянув одну ногу вперед, другую назад. Снова наклонилась, теперь уже к вытянутой вперед ноге. Мышцы горели. Я сосредоточилась на дыхании, на ощущениях в теле, вытесняя из сознания его немую фигуру в дверном проеме.

Он наблюдал. Молча. И в этом молчаливом наблюдении была новая, изощренная форма власти. Но и для меня в этом был вызов: сохранить свое пространство, свой ритуал, даже под его всевидящим оком. Это была наша странная, немая битва воли. И пока я тянулась, а он смотрел, казалось, что счет пока равный.

Я медленно вышла из шпагата, встала на ноги, чувствуя приятное жжение в растянутых мышцах. Дыхание было ровным, пульс спокойным. Нужно было закончить ритуал. Я поставила ноги на ширине плеч, выпрямила спину, а затем плавно, без рывка, наклонилась вперед. Позвоночник расслабился, позвонок за позвонком. Руки свободно свисли к полу. Я опустилась глубоко, коснувшись лбом собственных коленок.

В этой позе мир перевернулся. Комната висела вверх ногами в моем перевернутом поле зрения. Я видела собственные ступни, пол, и… его ноги в темных брюках, все еще недвижимые в дверном проеме. Кровь прилила к голове, загудела в ушах. Я задержалась так, считая про себя. Десять секунд. Двадцать.

Это была поза полной уязвимости и полного доверия телу. Голова — самая важная и незащищенная часть — была обращена к полу, подставлена под возможный удар. Спина была выгнута, открыта. В таком положении невозможно быстро среагировать, увернуться. Это была капитуляция перед физикой, медитативное отпускание контроля.

И он все еще наблюдал. Я чувствовала его взгляд на затылке, на линии позвоночника, отчетливо проступавшей под тонкой тканью майки. Минута в таком положении под его молчаливым наблюдением казалась вечностью. Каждая секунда была испытанием. Не только для мышц, но и для нервов. Выдержу ли? Не дернусь ли? Не покажу ли, что его присутствие выводит из равновесия?

На сорок пятой секунде я услышала едва уловимый звук — не шаг, а скорее смещение веса. Он, кажется, слегка изменил позу. Но не ушел.

На пятидесятой я почувствовала легкое головокружение от притока крови. Пора.

Я медленно, с тем же контролем, с которым наклонялась, начала подниматься. Позвонок за позвонком, выпрямляя спину. Когда я, наконец, встала прямо, лицо было горячим, в глазах немного поплыло. Я сделала глубокий вдох, выдох, и только потом повернулась к нему.

Он стоял все там же. Его лицо было непроницаемым, но в аметистовых глазах светилось одобрение. Не похотливое. Спортивное. Как у тренера, наблюдающего за идеально выполненным сложным элементом.

— Гибкая, — констатировал он просто. — И дисциплинированная. Хорошие качества.

— Спасибо, — ответила я, вытирая тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот. — Теперь, если позволишь, я приму душ. И займусь настоящей работой.

Я подчеркнула последнее слово, давая понять, что спектакль окончен. Он кивнул, как будто получил именно то, за чем пришел.

— Конечно. Завтрак будет ждать в гостиной через полчаса. Мы обсудим задание.

Он развернулся и наконец-то ушел, на этот раз закрыв за собой дверь.

Я осталась стоять посреди комнаты, все еще чувствуя жар в щеках и странную, ледяную пустоту в груди. Этот немой поединок… я его выдержала. Не сломалась. Не убежала. Даже в самой уязвимой позе.Но цена была ясна. Каждое движение, каждая слабость и сила теперь были под прицелом его внимания. Он изучал меня. Собирал данные. И я, по глупости или по необходимости, предоставляла их ему. Добровольно.

Я двинулась к двери ванной, все еще чувствуя на спине воображаемый след его взгляда. Но это было воображением, пока я не обернулась, чтобы захлопнуть за собой дверь.

Он просто стоял там, прислонившись к стене, и смотрел. На мой путь из спальни в ванную. Его взгляд был задумчивым, оценивающим, но в нем не было ни тени смущения. Чаша терпения переполнилась. Я остановилась, повернулась к нему лицом, скрестив руки на груди. Ярость, приглушенная утренней гимнастикой, вскипела с новой силой.

— Ты что, так и будешь подглядывать везде? — выпалила я, голос прозвучал резко, без тени игривости или страха. — В спальне, на зарядке, теперь в коридоре? У тебя вообще есть какие-то границы, или для Князя Обмана такие понятия — просто слова?

Он не смутился. Напротив, его губы тронула игривая, опасная улыбка. Он медленно оттолкнулся от стены и сделал шаг в мою сторону.

— А что, — произнес он мягко, растягивая слова, — приглашаешь присоединиться?

Это был прямой, наглый, изощренный провокационный удар. Он проверял, как далеко может зайти. Сможет ли превратить мое возмущение в смущение, в игру, в которой у него все карты на руках.

Вместо смущения во мне вспыхнул холодный, ясный гнев. Я не отступила. Напротив, я сделала шаг навстречу, сокращая дистанцию. Мои глаза, наверное, сверкали, как лезвия.

— Нет! — бросила я, и слово прозвучало как хлопок бича. — Уйди, извращенец! Я не экспонат в твоей коллекции странностей! И не игрушка для развлечения! Если мы «работаем» вместе, то ведите себя профессионально! Или ваше понятие о работе включает в себя домогательства к подчиненным?

Я сознательно использовала «вы» и «подчиненные», выстраивая дистанцию. Я не «златовласка» в его игре. Я — наемный специалист, указывающий на нарушение трудовой этики. Смешно, абсурдно, но это была единственная доступная мне форма защиты.

Он замер. Улыбка не сошла с его лица, но в глазах промелькнула искра…азарта. Ему нравилось, что я не ломаюсь. Что я огрызаюсь. Что я пытаюсь устанавливать свои правила в его же логове.

— Домогательства? — он притворно удивился, положив руку на грудь. — Я всего лишь… интересуюсь рабочим процессом. И условиями труда своего ценного контрактора. Но если тебя смущает мое присутствие… — он сделал паузу, его взгляд скользнул по мне с ног до головы, — я удалюсь. На время.

Он повернулся и, не добавляя больше ни слова, растворился в темноте прохода. Дверь, ведущая, видимо, в его часть апартаментов, беззвучно закрылась. Я стояла еще несколько секунд, дрожа от выброса адреналина. Я сказала ему «извращенец» в лицо. И он… отступил. Не извинился. Не рассердился. Просто отступил, как хищник, который решил, что играть с добычей сейчас не стоит.

Это была не победа. Это было перемирие, выстраданное на грани срыва, но оно давало мне передышку. Я резко развернулась, зашла в ванную и с силой захлопнула дверь, на этот раз повернув ключ изнутри. Звук был громким, почти детским жестом в этой бетонной крепости. Но это было что-то. Маленький акт неповиновения.

Я прислонилась спиной к холодной двери и закрыла глаза. Дрожь понемногу уходила, сменяясь тяжелой усталостью. Жить в состоянии постоянной обороны было невыносимо. Но, кажется, я только что нашла слабое место в его броне: его интерес. Он не хотел сломать игрушку. Он хотел, чтобы она продолжала быть интересной. А значит, мои протесты, мои границы — если их выстраивать четко и без истерик — могли стать частью этой игры. Частью, которая удерживала бы его на расстоянии.

Я вышла из душа, кожа покрасневшая от горячей воды, волосы, собранные в высокий пучок, еще были мокрыми. И тут меня осенило: я не взяла сменную одежду. Черт. Черт, черт, черт. Оглянувшись, я поняла, что и халата здесь нет — он остался в спальне.

Вариантов не было. Я намотала на себя большое, пушистое банное полотенце, закрепив его концы у груди. Оно доходило примерно до середины бедер.

Я приоткрыла дверь, высунула голову, осматривая коридор. Пусто. Сделав глубокий вдох, я рванула в свою комнату, стараясь двигаться быстро и бесшумно.

И почти достигла цели, когда из прохода слева, того самого, где он стоял раньше, раздался его бархатный голос:

— О, какой вид. Интригует.

Я замерла на полпути, не оборачиваясь. Полотенце внезапно показалось мне смехотворно маленьким и ненадежным. Я чувствовала его взгляд на своей спине, на каплях воды, скатывающихся по лопаткам, на линии бедер, выступающей из-под края ткани.

— Я просто… забыла одежду, — процедила я сквозь зубы, не поворачивая головы.

Я сделала шаг к своей двери, но его голос снова остановил меня, теперь уже ближе.

— Не торопись. Ты же только что обвиняла меня в отсутствии профессионализма. А сама ходишь по рабочему месту… в таком виде. Не считаешь ли это двойными стандартами?

Я медленно, с трудом, повернулась к нему. Он стоял в двух шагах, все в тех же темных брюках и черной футболке, которая теперь казалась нарочито обыденной на фоне моего полотенца. Его взгляд скользил по мне без стыда, с тем же аналитическим интересом, с каким изучал портал или карту.

— Рабочее место, — парировала я, чувствуя, как жар поднимается к лицу, — это, на минуточку, моя спальня. Я не в офисе. А вы… вы как раз вторгаетесь в личное пространство. Так что двойные стандарты — полностью на вашей совести.

Я не стала ждать ответа. Развернулась, толкнула дверь в свою комнату, влетела внутрь и тут же захлопнула ее за собой, прислонившись к ней спиной. Сердце бешено колотилось. Черт возьми, этот… этот нахал!

Стоя за дверью, я услышала его тихий, довольный смешок с другой стороны. Потом — удаляющиеся шаги. Я выдохнула, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется яростью. Он снова выиграл этот раунд. Заставил меня чувствовать себя уязвимой, поймал в неловкой ситуации и еще и поддел на слове.

Я быстро натянула на себя чистое белье, джинсы и кофту— что-то темное, закрытое, практичное. Одежда стала доспехами. Психологическими, но доспехами.

Когда я, уже одетая, снова вышла в гостиную, он сидел за столом у окна, на котором были расставлены кофе, свежий круассан и какие-то фрукты. Он выглядел совершенно непринужденно, будто ничего не произошло.