Восьмая шкура Эстер Уайлдинг
- -
- 100%
- +
Эстер знала о Вупатипе от тети Ро и решила, что не даст Нин и Ауре поехать на могилу без нее. На могилу Вупатипы, которую еще подростком похитили и сделали рабыней европейцы-зверобои. Вупатипа, которая, подобно всем женщинам и девушкам пакана, отлично плавала, ныряла в ледяную воду и спасала державших ее в рабстве мужчин. Вупатипа, которой никто не пришел на помощь, когда она в этом нуждалась. Она бежала с другими рабынями-пакана, за ними отрядили погоню. В газетной заметке, посвященной ее смерти, говорилось: «Возможно, она скончалась от ран, полученных во время поимки, которая, без сомнения, происходила не без кровопролития». После убийства Вупатипы на место ее гибели положили могильный камень. Надпись на нем гласила: «От белых друзей Вупатипы». Эта могила до сих пор оставалась единственным захоронением человека из племени пакана. Через несколько десятилетий после смерти и похорон Вупатипы, в самом конце XIX века, могилу – «для научных целей» – разрыл Музей Тасмании. Останки Вупатипы сложили в коробку, на которой было написано: «Местная смородина» – и отправили в Нипалуну, в Хобарт. Мнением людей насчет эксгумации никто не поинтересовался. Прошло почти сто лет, прежде чем останки Вупатипы вернулись в общину пакана. Европейская могила этой женщины так и осталась пустой. Говорят, подснежники цвели в изголовье могильной плиты каждую весну.
«Думаешь, подснежники и правда цветут для нее?» – спросила Аура Нин.
Эстер, которая подслушивала через стенку, составила план.
В день поездки она спряталась в кузове пикапа и всю дорогу пролежала, рассматривая изменчивое небо. Когда пикап наконец остановился, она сунула голову в кабину и заверещала – решила напугать Нин и Ауру.
Аура и Эстер задержались, чтобы Нин первой подошла к пустой могиле Вупатипы. Вокруг плиты цвели подснежники. После к Нин присоединились сестры, и они все втроем уселись вокруг того, что когда-то было местом последнего упокоения рабыни. Нин рассыпала в головах надгробия белые раковины. В изножье положила несколько толстых плетей высохших водорослей. Пока они сидели у могилы, она не произнесла почти ни слова. Когда тени стали удлиняться, Нин поднялась. Сжала кулаки. «Я сделаю все, чтобы люди узнали об этой luna rrala[31]. О наших женщинах, нашей силе. О нашей красоте. О нашей культуре».
Эстер вынырнула из воспоминаний, снова сосредоточившись на женщинах на мелководье.
– Мало кто остается верным своим обещаниям. А ты исполнила обещанное. Нин, ты просто космос.
Нин отмахнулась от похвалы, но на Эстер взглянула с благодарностью, после чего повернулась и стала смотреть, как Куини и ее семья собирают раковины.
– Вот он, источник моего вдохновения, – сказала она.
Эстер проследила за ее взглядом. На берегу сидит Аура и наблюдает, как Куини учит женщин, какие раковины выбирать, а какие – выбрасывать. Улыбается, переводит взгляд на Эстер. «Похоже на тайный язык», – говорит сестра. В тихом голосе звучит восторг.
– Она бы тобой так гордилась. – У Эстер дрогнул голос. – Аура с ума бы сошла от радости за тебя.
Нин обхватила себя за плечи и кивнула.
– Ей с тобой повезло, Нин. У меня никогда не было такой подруги. – Эстер набрала горсть песка и стала пересыпать его из ладони в ладонь. – У меня была только Аура.
– Ну-ну. – Нин обняла ее, утирая глаза.
– Ты знаешь, о чем я. Да, ты всегда была рядом со мной. Еще у меня были папа, тетя Эрин и иногда – мама. В детстве, наверное, Том. Брр. – Эстер передернулась, вспомнив, как прижималась к нему прошлой ночью. – Но так, как вы с Аурой, я ни с кем не дружила.
– А на западном побережье? Ты же мэр – целого города или вроде того? Все еще не встретила там своих женщин?
Эстер коротко усмехнулась:
– Какой там город. Просто старый медный рудник на реке, домики переделали в коттеджи для туристов. На союз сестер не тянет.
– Да, понимаю, – сказала Нин. – Кому же хочется дружить с начальством.
От ответа Эстер спас телефон Нин. Та какое-то время слушала, после чего показала Эстер оттопыренный большой палец и нажала «Отбой».
– Твой пикап пока на лом не пойдет, – торжествующе объявила Нин. – Ему нужны новое ветровое стекло и рихтовка. Завтра у Нифти закрыто, но он велел позвонить в понедельник. Тогда и узнаем, во что обойдется ремонт.
У Эстер подскочил пульс. Вчера на последней заправке она и так превысила лимит на счете.
– С твоим пикапом все будет нормально, – подбодрила Нин, неправильно истолковав тревогу на лице Эстер. – С тобой все будет нормально.
Эстер была уверена в чем угодно, только не в этом.
– У тебя сегодня еще есть дела?
– Встреча с галеристами. А у тебя?
Ответ Эстер прозвенел колоколом:
– Мне надо похоронить лебедя.
Нин долго не сводила с нее глаз.
– Kylarunya?
Эстер кивнула.
– Ты точно справишься?
Глядя на золотистые завитки водорослей на мелководье, на ритмично накатывающиеся на берег волны, Эстер кивнула.
– А где? Уже знаешь?
Эстер покосилась на Нин.
– Ах да, – сказала та, поняв все по ее лицу. – Ты похоронишь ее там.
Эстер внимательно всмотрелась в вечереющее небо.
– До первой звезды, – сказала она и начала собирать вещи.
* * *Когда Эстер вернулась в Дом-Ракушку, к свету уже начинали примешиваться оттенки красного. Сад погружался в сумерки, и тент, под которым проходил вечер памяти, казался кораблем-призраком.
«Комби» стоял на подъездной дорожке, работая на холостом ходу. Фары освещали прислоненную к стене дома лопату с прикрученной к черенку скотчем запиской. Рядом, на земле, лежал букетик розовых маргариток.
Эстер вышла из машины и в тускнеющем свете стала читать записку отца.
Старри,
Мы не обсудили, где ты собираешься ее похоронить. Заверни ее во что-нибудь, что со временем разложится, во что-нибудь хлопковое или шерстяное, ладно? Главное, чтобы могила была не меньше трех футов в глубину. И копай пошире, чтобы стенки не осыпались. Могила должна быть достаточно большой, чтобы птица легла в ней свободно. Когда будешь забрасывать землей, время от времени утаптывай слои. Как закончишь, сделай небольшую насыпь, земля потом осядет.
Старри, похороны лебедя могут оказаться очень нелегким делом. Я сейчас вышел на пробежку, но скоро вернусь готовить ужин. Если хочешь, заезжай за мной. Тебе не обязательно хоронить птицу в одиночестве.
Папа
P. S. Я нарвал маргариток – вдруг ты захочешь положить их в могилу.
Эстер дважды перечитала записку, сложила ее в маленький квадратик и сунула в карман. Год прошел, а Джек все еще бегает по вечерам. Делает вид, что бегает, чтобы взбодриться, а не исполняет тот же ритуал очищения на берегу, что и весь год с того дня, как Аура пропала без вести.
– Папа? – позвала Эстер, войдя в дом.
Никто не ответил.
– Мама?
В ответ прозвонили на кухне часы – как всегда, запнувшись.
Эстер прошла по прихожей, не глядя на закрытую комнату Ауры. Не позволяя себе мысленно открыть ее. Порывшись в ящике с бельем, Эстер вытащила первый попавшийся шерстяной плед, поймав себя на мысли о том, что птице нужно что-нибудь не хлопковое, а шерстяное. Надо, чтобы ей было тепло.
У себя в комнате Эстер захватила перчатки и налобный фонарик и отправила их в сумку вместе с пледом. Сердце билось слишком быстро, и Эстер медленно выдохнула.
Выждав пару секунд, она полезла под кровать.
* * *Эстер закончила раскапывать мягкую землю за Звездным домиком, когда на небе уже мерцала первая звезда. На лбу у Эстер бусинками выступили капли холодного пота. Она остановилась перевести дух. Постояла, опираясь на черенок лопаты. Под ногти и в трещины на руках набилась черная земля.
Испуганная Аура сидит лицом к солнцу, ветер играет с ее волосами. Рядом грустная Нин, она хочет взять Ауру за руку. Позади них, на расстоянии, стоит Эстер.
– Что, девочки? – Фрейя идет к ним, проваливаясь в песок. Они выбрались на пикник на берегу – Фрейя в кои-то веки «взяла выходной» в своей тату-студии. Аура первой заметила крошечного тюлененка, запутавшегося в водорослях. Малыш неподвижно лежит на боку.
– Мама, он умер? – дрожащим голосом спрашивает Аура; Фрейя уже стоит рядом.
Эстер смотрит на мать, и ее пробирает холодная дрожь. Фрейя падает на колени, берет малыша на руки, обнимает.
– Мама, – тихо повторяет Аура.
Эстер бросается к Нин и утыкается лицом ей в плечо.
Потом Фрейя роет яму за Звездным домиком; по ее просьбе девочки нарвали маргариток. Фрейя сжимает их в кулаке – у нее побелели костяшки пальцев. Наконец она бросает цветы в могилу, берет лопату и начинает забрасывать могилу землей.
– Моя любовь тебя не оставит, – шепчет Фрейя. – Моя любовь тебя не оставит. – Всхлипывания прерывают ее слова.
Эстер, замерев, смотрит, как земля покрывает розовый сверток на дне ямы: Фрейя закутала тюлененка в их детское одеяльце, найденное в глубинах бельевого шкафа. Эстер думает: «Под землей, наверное, холодно», – странная мысль.
Наконец тюлененок зарыт. Эстер пытается прижаться к Фрейе, но мать смотрит на нее глазами, похожими на пустые комнаты.
* * *Порывшись в рюкзаке, Эстер достала налобный фонарик. Приладила его на голову так, чтобы он не давил на болезненную шишку на лбу. Включила. Лебедь, завернутый в плед Нин, лежал у ее ног. Эстер прикусила щеку. Постояла, ничего не делая.
– Да ну на хер, – буркнула она, ни к кому не обращаясь.
Сделав несколько резких вдохов, чтобы взбодриться, Эстер развернула плед. Мертвые глаза черного лебедя. Красный клюв раскрыт. Трещины на лобовом стекле.
Эстер, дрожа, расстелила шерстяное одеяльце и, бережно поддерживая голову лебедя, перетащила птицу на него. Завернув лебедя, она для надежности намотала концы пледа себе на руки и опустила птицу в могилу.
Букетик розовых маргариток полетел в темный зев земли – цветы словно светились на дне ямы сами по себе. Эстер постояла, глядя в яму, и прошептала:
– Моя любовь тебя не оставит.
Когда она подбирала плед, из него что-то выпало. Два черных перышка. Потом еще одно. И еще. Эстер развернула плед и нашла еще четыре пера. Собрав их, она бережно сунула перья в задний карман.
Тяжело дыша, Эстер принялась забрасывать могилу землей. Они с Аурой – дети моря и неба с их первого вдоха на земле. Аура родилась в летние дни, когда появляются на свет тюленята. Эстер – зимой, когда лебеди выводят птенцов. Об этом им говорили сказки Фрейи и их имена. Аурора Сэль. Эстер Сване.
От работы разболелись плечи, на ладонях налились саднящие пузыри. Эстер старалась не думать о лебединых костях, о тюленьих костях, о детском одеяльце, что покоились на глубине трех футов в земле, на которой Ауру в последний раз видели в живых. Перья, спрятанные в кармане, прожигали дыру в ее совести, и она старалась не думать о них. Эстер пыталась похоронить собственные мысли о банковском счете, на котором пусто, о хаосе, который она оставила в Каллиопе. И о всепроникающем страхе: что еще может пойти к чертям из-за того, что она сделала ошибку, вернувшись домой? Эстер продолжала забрасывать могилу землей.
«Моя сестра-лебедь». Аура улыбается ей в тусклом свете пасмурного дня, они сидят на белом песке, привалившись спинами к одному из семи гранитных валунов. Смотрят, как над морем летят черные лебеди, как ртутью вспыхивает на солнце белый испод черных крыльев.
Шкура вторая. Расплата
8
Назад Эстер ехала уже под крапчатым черным небом, припудренным звездами. Впереди светилась Ракушка. Сама себе остров, сама себе звезда.
Эстер свернула на подъездную дорожку. Кто-то – наверное, Джек – оставил для нее свет на веранде. Свечу, которая горела в кухонном окне, Эстер увидела, лишь когда вылезла из «комби». Где бы Фрейя ни находилась, днем или ночью она всегда зажигала свечу – дань уважения умершим близким. «Предки не спят». При виде одинокого огонька сердце Эстер пропустило удар. Она медленно прошла через сад и поднялась на веранду. Мышцы после лопаты сводило, тело словно окоченело. Эстер потянулась было открыть входную дверь, как вдруг та распахнулась.
– Мама! – От удивления у Эстер сдавило горло.
На пороге стояла Фрейя: глаза налились слезами, светлая коса-колосок с серебристыми прядями перекинута через плечо.
– Min guldklump, – прошептала Фрейя, – так она звала Эстер в детстве. «Мой золотой самородок». Фрейя раскинула руки.
Застигнутая врасплох, Эстер не удержалась и упала в объятия матери. Закрыв глаза, она вдыхала запах Фрейи – соленая вода, шалфейный шампунь, легкий лимонный аромат жидкости для смывки пигмента. Пару секунд Эстер казалось, что мать дрожит. Потом они расцепили объятия, и Эстер все поняла.
Фрейя стояла прямая как палка, с напряженным лицом.
– Я искала тебя ночью, на вечере памяти.
– Да? – Эстер сжала зубы.
Фрейя, кажется, хотела что-то объяснить, но передумала.
– Я рада, что ты приехала.
Эстер кивнула, старательно избегая смотреть матери в глаза.
– Входи. – Фрейя отмахнулась от несказанных слов. – Я приготовила ужин.
Стол в гостиной был накрыт на троих, в центре горели четыре свечи. Джек сидел за столом в свежей фланелевой рубашке, с волосами, еще влажными после душа.
– Привет, папа. – В голосе Эстер прозвучала легкая настороженность, и она тихонько прибавила: – А как же пирог с картошкой?
Джек в ответ молча подмигнул и выдвинул стул рядом с собой. Эстер села.
– Все в духовке, горячее, – сказала Фрейя.
– Тебе помочь? – спросила Эстер.
– Нет, – резко ответила мать и прибавила уже мягче: – Нет, спасибо. Вот-вот будет готово.
И она ушла на кухню.
Эстер подождала. Когда мать, по ее подсчетам, уже не могла расслышать ее слов, она прошипела Джеку:
– Что стряслось? Не помню, когда мама в последний раз готовила.
– Расслабься. – Джек ободряюще улыбнулся ей. – Как с лебедем? Нормально себя чувствуешь? – Он накрыл ладонь Эстер своей.
Эстер в ответ пожала плечами.
– Ну вот мы и собрались все вместе, – объявила Фрейя, внося с кухни блюда и тарелки: от большой миски с картошкой в сливочном соусе с петрушкой шел пар. Последовали горшочки с маринованными огурцами и свеклой. Тарелка котлеток из тофу с солью и перцем. Буханка rugbrød[32] и масленка со сливочным маслом.
Джек погладил пальцы Эстер, которая смотрела на стол округлившимися глазами.
Фрейя села и разлила по бокалам красное вино.
– Skál[33], – провозгласила она, подняв свой бокал и слегка порозовев.
Джек присоединился к тосту. Свободная рука лежала на спинке стула Фрейи.
– Skál. – Эстер подняла бокал, пытаясь не дать нарастающему страху отразиться на лице.
Фрейя, основательно отпив из бокала, придвинула к Эстер миску с картошкой.
– Джек, нарежь, пожалуйста, хлеб.
Эстер переложила себе на тарелку несколько картофелин. Котлетку из тофу. Она не могла припомнить, когда Фрейя в последний раз готовила вегетарианское ради нее. «Расслабься».
– Какая красота, мам.
Она даже не соврала.
Фрейя помолчала. Боль в ее глазах моментально сменилась некоторым облегчением.
– Ну и хорошо. Мне хотелось, чтобы это был особенный ужин.
Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Эстер выдавила улыбку. Все трое приступили к еде.
– Ну, Старри, – начал Джек после некоторого молчания, – как дела в «Каллиопе»?
Хлеб с маслом застрял у Эстер в горле. Она торопливо запила его вином, прикончила бокал и тут же налила еще.
– Отлично, – срывающимся голосом проговорила она. – Хорошо. В «Каллиопе» все хорошо. – Еще один основательный глоток вина. – Мне там очень нравится.
Эстер не удержалась и бросила на мать вызывающий взгляд.
– Тебе там очень нравится, – повторила Фрейя. Джек предостерегающе взглянул на жену, но та не обратила на него внимания. – Значит, тебя вполне устраивает тот факт, что ты променяла научную степень на работу в гостинице?
Уязвленная, Эстер сердито взглянула на мать.
– Старри, она не хотела… – Джек осекся и повернулся к жене: – Фрей!
– А что такого? Я не хотела никого обидеть. Эстер сказала, что ей очень нравится ее работа. Вот я и захотела узнать, какие преимущества таит в себе гостиничный бизнес. Я просто хочу понять. – И Фрейя отпила вина.
– Что понять? – парировала Эстер. – Как я могу быть счастливой, живя собственной жизнью? Не с тобой? Не здесь? – Кровь застучала в ушах.
– Достаточно, – тихо призвал Джек. – Давайте просто поедим спокойно. – Он перевел взгляд с Эстер на Фрейю. – Давайте просто радоваться тому, что мы наконец снова вместе, за одним столом.
Эстер заставила себя проглотить ответ. «Я бы ни за что не уехала, если бы хоть один из вас пришел, раз обещал. Если бы хоть один из вас выбрал нашу семью, а не собственное горе».
Все трое уставились в тарелки, стараясь не смотреть друг на друга. Напряженное молчание нарушали только просьбы передать соль или нарезать еще хлеба.
Когда ужин близился к концу, Джек прочистил горло:
– Удивительно вкусный хлеб, Фрей.
Фрейя натянуто улыбнулась. Джек повернулся к Эстер:
– А помнишь, Старри, как ты в первый раз пекла такой хлеб? Для заседания Космоклуба, еще Том там был? Хлеб вышел кривой и в середине не пропекся. – Улыбка не могла скрыть отчаянной мольбы, с которой отец смотрел на Эстер. Старый психотерапевтический трюк: связать настоящее с каким-нибудь счастливым моментом из прошлого.
– Да, не пропекся, – медленно проговорила Эстер, в очередной раз приложившись к бокалу. – Мама обещала научить меня печь ржаной хлеб. – Она перевела взгляд на Фрейю. – А сама забыла про свое обещание, потому что ушла в тот день с Аурой понырять. Поэтому я испекла rugbrød как умела.
Фрейя швырнула салфетку на стол. Со скрежетом отодвинула стул и принялась убирать со стола.
Эстер, не поднимая глаз, вцепилась ногтями в нежную кожу запястья.
Аура, которой здесь не было, тихо сидела за столом, она была в каждой минуте, в каждой ложке еды. В трепещущем пламени всех четырех свечей.
9
Когда со стола убрали и Фрейя вновь пришла из кухни, Эстер снова потянулась за вином. Выливая остатки к себе в бокал, она заметила, как родители обменялись взглядами.
– Что это?
– Что, Старри?
– Вот эти взгляды. – Эстер не торопясь, основательно отпила из бокала. – Вы только что переглянулись.
Фрея прикусила щеку; она не спускала глаз с бокала в руке Эстер.
– Хочешь что-нибудь сказать? – У Эстер запылали щеки.
Джек закрыл глаза и вдохнул поглубже. Отец пытался разрядить напряжение, повисшее в воздухе.
– Может быть, десерт? Мама приготовила рисаламанде[34] с вишневым соусом. – Он умоляюще взглянул на Фрейю.
Та выдержала его взгляд.
– Да. С вишневым соусом.
– Мне не надо, я наелась. – Эстер испытала хулиганское удовольствие от того, что отвергла десерт, приготовленный матерью. Она даже не успела провалиться в отвращение к себе.
Фрейя, кажется, этого не заметила. Она не сводила глаз с Джека, они словно продолжали свой безмолвный разговор. Наконец Фрейя повернулась к Эстер:
– Нам нужно кое-что тебе…
– Фрей, я не знаю, можно ли… – вмешался Джек.
– …кое-что сказать тебе, Эстер, – закончила Фрейя.
Желудок Эстер сделал отвратительный кульбит.
– Что?
– Я нашла… – Глаза Фрейи налились слезами, – одну вещь, которая принадлежала Ауре.
Джек, словно в молитве, закрыл ладонями рот, глядя на Фрейю; та сходила к стеллажу и вернулась, прижимая к груди какую-то книжку. Села, в упор уставилась на Эстер и начала:
– Я прибирала у нее в комнате. После того, как она нас покинула…
Эстер представила себе, как мать заботливо прикасается к вещам Ауры, и сморгнула.
– Вот это лежало на столе. – Голос Фрейи почти не дрогнул. Она подвинула книгу Эстер. – Узнаешь?
Эстер, захваченная врасплох, уставилась на подростковый дневник Ауры. Ши-Ра на обложке держала в руках меч Могущества, рукоять которого сверкала драгоценными камнями; за спиной у принцессы, на черном фоне, водили хоровод золотые звезды. Дневник был снабжен золотой закладкой и золотой же резинкой, не дававшей ему раскрыться. Аура выиграла эту записную книжку в лотерею, когда они все вместе ездили в Хобарт на Королевское шоу. Эстер с ума сходила по этому набору: золотая маска и меч принцессы Ши-Ра, голографическая наклейка и дневник с изображением принцессы. Копила на него несколько недель. А Аура выиграла свой набор, купив лотерейный билетик за пятьдесят центов.
Эстер пыталась унять дыхание. Дневник Ауры был потертым на краях, углы и корешок тоже немного затрепались.
– Открой, – настаивала Фрейя.
Эстер потянулась к дневнику. Сняла золотую резинку. Подцепила пальцем обложку. Витиеватый почерк сестры бросился ей в глаза.
Тяжело дыша, Эстер захлопнула дневник. Где-то в недрах сумки, висевшей на стуле, зазвонил телефон.
– Старри, – сказал Джек.
– Эстер, – перебила его Фрейя; на лице читалось напряжение. – Это дневник Ауры. Или что-то вроде дневника. Подросткового. Но он, наверное, был очень важен для нее – она взяла его с собой в Данию.
Фрейя потянулась к дневнику и раскрыла его перед Эстер. Медленно перелистнула несколько незаполненных страниц в самом начале. Вот и первая запись:
Точки у восклицательных знаков были в виде сердечек. Эстер стало больно: подростком Аура, выписывая «й» и восклицательные знаки, вместо точек рисовала сердечки. Эстер, конечно, втайне подражала сестре, когда делала домашние задания, но ей не хватало аккуратности, и сердечки у нее выходили похожими на фасолины.
Фрейя перелистнула еще несколько страниц и снова развернула дневник к Эстер. На этих страницах подростковый почерк Ауры сменился взрослым. В центре страницы значилось:
Эстер перевела взгляд со слов, написанных рукой сестры, на лица родителей. Фрейя знаком показала, чтобы Эстер перевернула страницу; та послушалась.
На Эстер уставилась Девушка из Биналонг-Бей: отксерокопированная и обрезанная фотография скульптуры была наклеена на страницу. Над фотографией Аура написала загадочные слова:
На следующей странице Аура написала:
Эстер продрал озноб.
– Что это значит? – спросила она родителей, отдернув руку от дневника.
– Мы не знаем. – Фрейя перевернула очередную страницу. Еще одна отксерокопированная фотография, еще одна надпись, позагадочнее прежних:
Картинка изображала подводную сцену: обнаженный молодой мужчина, чье лицо скрывала пугающе густая копна темных волос, возлагал венок из цветов на голову целомудренной, полностью одетой женщины. Вокруг плавали серебристые рыбки.
На соседней странице Эстер прочитала еще две фразы.
У Эстер заныло в животе, хотя она и не поняла смысла написанных Аурой слов. Она пролистнула дальше. Аура наклеила семь фотографий – скульптуры или иллюстрации, – сопроводив их загадочными надписями на соседних страницах.
– Они тебе о чем-нибудь говорят? – напряженно спросила Фрейя.
Эстер полистала вперед, потом назад. Голову словно распирало изнутри.
– Нет. – Закрыв дневник, она отодвинула его от себя.
Фрейя раздраженно потерла виски, глядя на нее.
– Но это дневник твоей сестры. Как ты можешь отмахиваться от него?
Джек тихо сказал:
– Не надо так. – И потянулся к Фрейе.
Та попыталась взять себя в руки.
– Все эти рисунки и надписи что-то значили для Ауры. Неужели тебе не хочется разобраться, о чем они?
– Да мне все равно. Не понимаю, почему из-за этого дневника столько шума. Аура всегда носила с собой блокноты. – Рассердившись, Эстер не поддалась желанию придвинуть дневник к себе, прикоснуться к витиеватым каракулям Ауры. Изображать нерешительность было проще, чем признать правду: дневник сестры пугал ее, служил болезненным свидетельством того, как мало Эстер знала о последних днях сестры.
– Шума много, потому что мы считаем этот дневник очень важным. – Фрейя заметно дрожала. – Достаточно важным, чтобы попросить… – она широко раскрытыми глазами всмотрелась в лицо Эстер, – чтобы ты прочитала его и взяла с собой.
Какое-то время Эстер переводила взгляд с матери на отца и обратно.
– Куда я должна его взять?
Фрейя взглянула на Джека, но тот не сводил глаз с Эстер. Фрейя сложила руки на груди и сделала резкий вдох.