Рецепт по ГОСТу. Рагу для медведя

Copyright

Глава 1

Дверь номера с табличкой «Люкс» за нами захлопнулась и я прижалась спиной к прохладному дереву, чувствуя, как сердце колотится от злости, перебивая даже пульсацию в висках. Перед глазами всё ещё стояла эта картина, кабинет Пал Палыча, перепуганное лицо нашего директора и Елена Викторовна. «Пакман» в юбке, и её оценивающий взгляд, который разглядывал мясо на рынке. Где тут филе, а где обрезки.

Странно! Что со мной сделали эти люди. Миша, директор и весь персонал санатория, что мне не всё равно на них. С Мишей, допустим, понятно… Но сегодня, с появлением реальной угрозы для всех, я приняла этот вызов, как свой, личный. А вот к Мише ещё будут вопросы.

– Марин, ты сейчас дырку в двери просверлишь, – раздался низкий, с хрипотцой голос.

Я вздрогнула и отлипла от двери. Михаил уже сидел в своей любимой, до неприличия растянутой позе, ноги широко расставлены, руки свисают с подлокотников, голова откинута назад. На фоне мебели с гнутыми ножками и тяжелых бархатных штор цвета пыльной розы он смотрелся чужеродным элементом. Как викинг, случайно забредший в будуар императрицы.

Внешне он казался расслабленным, этакая гора спокойствия в красном свитере. Но, за этот месяц, я узнала его слишком хорошо. Я видела, как напряжены мышцы на его шее, как побелели костяшки пальцев, сжимающих подлокотник. Он был как взведённая пружина, готовая распрямиться и снести всё на своём пути.

Я начала мерить шагами комнату. Шпильки моих ботильонов выбивали нервный ритм по паркету.

– Ты видел её? – выдохнула я, резко разворачиваясь на каблуках. – Нет, ты видел? Она же не просто приехала наводить свои порядки. Она приехала нас «жрать».

Миша приоткрыл один глаз и лениво посмотрел на меня.

– Видел, Марин. Трудно не заметить женщину, которая страшнее атомной войны и смотрит на людей, как на бактерии под ободком унитаза.

– Почему ты молчал? – Я всплеснула руками, чуть не задев пыльный абажур, нависающую над столом. – Нет, я конечно понимаю, мы ещё не настолько близки, чтобы делиться сокровенным. Но, Миша, тридцать процентов! Тридцать процентов акций этого санатория! Ты понимаешь, что это значит?

Я остановилась напротив него, уперев руки в бока. Мои пальцы впились в ткань брюк.

– Ты почти совладелец, Миша! Ты же можешь выкинуть её за шиворот, со своими хотелками! И почему ты живёшь в той каморке за кухней, где из удобств только раковина и вид на задний двор? – Я обвела рукой пространство «Люкса». – Ты мог бы жить здесь! Ну, или хотя бы в номере, где не дует из всех щелей, и где не нужно спать в обнимку с обогревателем!

Миша хмыкнул, наконец-то выпрямляясь. Его тёмные глаза с прищуром скользнули по лепнине на потолке, изображающей пухлых купидонов с лицами передовиков производства.

– Марин, побойся бога, – его губы тронула кривая усмешка. – Ты посмотри на этот версаль местного разлива. Тут лепнина на мозг давит. Золотые кисти на шторах, ковёр с дурацким орнаментом. Я бы тут через два дня повесился на этих самых шторах от тоски.

Он почесал небритую щёку и с совершенно серьёзным видом добавил:

– А у меня в каморке, какой никакой, а уют. Мох в углу экологически чистый растёт, между прочим. Паук Валера опять же. Мы с ним уже породнились, он мне по вечерам моральную поддержку оказывает. А здесь что? Купидоны? Они ж на меня смотрят, как налоговая инспекция.

Я фыркнула, чувствуя, как злость начинает потихоньку отступать, уступая место привычному теплу, которое всегда разливалось в груди рядом с этим невозможным мужчиной.

– Валера у него, – проворчала я, подходя ближе и опускаясь на край дивана. – Ладно, принимаю твою иронию за шок. Ты не исправим, Лебедев.

– Какой есть, – развёл он руками. – Прежде чем Лену выкидывать, нужно сначала хорошенько подумать. Там много нюансов.

– Миша, она не отстанет, – мой голос стал тише и серьёзнее. – Я знаю таких женщин. Это московская порода. Акулы в человеческой коже. Она уже провела аудит и знает про твои акции. Я уверена, что она прям сейчас готовит план, как с тобой воевать.

Миша перестал улыбаться. Лицо его закаменело, превратившись в ту самую маску, которую он носил, когда мы только познакомились. Маску человека, который привык выживать во льдах, где любая ошибка стоит жизни.

– Это не твоя война, Марин, – глухо произнёс он, не глядя на меня. – Тебе не нужно в это ввязываться. У тебя кухня, меню, твои текстуры и эспумы. Оставь Лену мне. Я сам разберусь.

– Ещё чего! Я только недавно тут порядок навела, чтобы пришла какая-то и указала мне на дверь? – я скептически выгнула бровь. – Кстати, как «воевать» будешь? Будешь кидаться в неё замороженными пельменями? Или закроешься в подвале и будешь ждать, пока она уйдёт?

Он резко встал. В тесной комнате сразу стало мало места. Миша подошёл к окну, за которым сгущались синие карельские сумерки. Его широкая спина в вязаном свитере закрывала половину обзора.

– Я знаю её лучше, чем кто-либо, – сказал он, глядя на заснеженные ели. – Она уничтожает всё, к чему прикасается. Я не хочу, чтобы она коснулась тебя. Собирай вещи, Марин. Поезжай в город, пережди пару недель. Или в Москву. Там безопасней будет.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается волна возмущения. Ах, вот как? Спрятать меня? Услать подальше, как ребёнка, пока взрослые дяди и тёти будут делить активы?

Я встала и подошла к нему, развернув к себе лицом. Пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Лебедев, ты, кажется, забыл, с кем разговариваешь, – процедила я, чеканя каждое слово. – Я выжила на кухнях лучших ресторанов Москвы, где шеф-повара швыряли в меня ножами, а критики смешивали с грязью за лишний грамм соли. Я прошла через развод, потерю карьеры и ссылку в эту глушь. Ты думаешь, меня можно напугать какой-то наманикюренной стервой в «Шанели»?

Я ткнула пальцем в его твёрдую грудь.

– Я таких, как твоя Лена, ела на завтрак. Без гарнира и соуса. Она думает, что она хищник? Пусть попробует укусить. Я ей зубы пересчитаю и счёт выставлю. Как раз мне, в этом замесе, самое место.

Миша посмотрел на меня с тревогой и накрыл мою ладонь своей огромной, шершавой рукой, испещрённой шрамами от обморожения.

– Ты не понимаешь, Марин, – тихо сказал он, и в его голосе прозвучала горечь, от которой у меня защемило сердце. – Дело не в деньгах. И не в санатории. Лена, она как… вампир. Ей физически больно видеть, что «жертва» выжила. Что я не спился, не сдох под забором, не превратился в овощ после того, как она меня вышвырнула.

– Слушай, а за что она так тебя ненавидит? – тихо, почти шёпотом спросила я. – Это же тупо, вернуться сюда, чтобы тебя «доесть».

– Ну-у, не лично меня, – чуть отстранился он. – Просто моё участие в этом мероприятии лишь приятное совпадение. На аперитив – санаторий, а я на десерт.

Миша чуть расслабился и притянул меня к себе за руку.

– Я сделал то, что она просила не делать. Вместо того, чтобы сидеть на кафедре, преподавать и сторожить её юбку, я уехал в экспедицию, – Михаил усмехнулся, смотря куда-то в даль. – От меня ждали быстрого роста в карьере, не покидая дома. Но так не бывает.

– Правильно я понимаю, надо было всё и сразу?

– Наверное, да. Я сильно не вдавался в подробности, – Миша погладил меня по щеке. – За то, что я хотел блестящую карьеру учёного, меня обвиняли во всем подряд, «всю жизнь на тебя положила…», «пока ты там… я тут…». В общем, даже не хочу в эту грязь тебя посвящать.

– Стандартная классика. Как у всех, – я погладила его по щеке, в ответ.

– А я не хотел «как у всех».

Он перехватил мою руку и сжал чуть сильнее, но бережно, боясь причинить боль.

– Она увидела, что я счастлив. Что у меня есть дело, есть друзья. Что у меня есть ты. И это бесит её больше всего. Акции ей не интересны, Марин. Она пришла, чтобы доказать, что я ничтожество. Чтобы отобрать всё, что мне дорого, и посмотреть, как я сломаюсь. Второй раз.

Я смотрела в его тёмные глаза, цвета таёжного озера и видела там усталость человека, который слишком долго держал оборону в одиночку.

– Ну, тогда ей придётся очень постараться, – твёрдо сказала я, переплетая свои пальцы с его. – Потому что «второго раза» не будет. Я не позволю. Мы ей устроим такую «кухню», что у неё несварение случится.

Миша смотрел на меня несколько секунд, потом уголки его глаз собрались в морщинки. Он коротко, хрипло рассмеялся.

– Чёрт возьми, Вишневская. Иногда мне кажется, что ты опаснее любого медведя-шатуна.

– Приму за комплимент, – парировала я.

Атмосфера в комнате немного разрядилась. Миша наклонился ко мне, и я, повинуясь инстинкту, подалась вперёд, ожидая поцелуя. Но он замер в сантиметре от моих губ.

– Мне нужно проветрить мозги, – резко сказал он, отстраняясь.

Я моргнула, чувствуя себя так, словно у меня из-под носа убрали самое вкусное блюдо.

– Что?

– Проветриться, – повторил он, уже шагая к двери. Движения его стали резкими, порывистыми. – Слишком много…всего. Мне нужен воздух. Не скучай тут с купидонами.

Дверь хлопнула, и я осталась одна посреди безвкусной роскоши номера «Люкс». В комнате всё ещё витал запах Миши, который сейчас отчаянно пытался сбежать от своих призраков в ледяную ночь.

Я опустилась в кресло, где он только что сидел, и провела рукой по ещё тёплому подлокотнику. В голове крутилась одна мысль: он сказал, что ему нужно «проветрить мозги», но глаза у него были, как у зверя, который почуял кровь.

– Ничего, Миша, – прошептала я в пустоту, глядя на пухлого амура на потолке. – Проветривайся. А я пока наточу ножи. Война так война.

Ручка двери моего номера медленно, с противным скрипом, достойным фильма ужасов категории «Б», опустилась вниз. Я замерла, сжимая в руке единственное оружие, которое попалось под руку, тяжёлую фарфоровую статуэтку пастушки, чьё лицо выражало крайнюю степень дебильного восторга. Если это Лена вернулась добавить яда, то пастушка познакомится с её идеально уложенным затылком.

Дверь приоткрылась, и в проёме показалась лысеющая голова Пал Палыча.

– Марина Владимировна… – прошептал он, опасливо косясь вглубь номера, будто ожидал увидеть там засаду спецназа. – Можно? Миша… Михаил ушёл?

Я выдохнула, возвращая пастушку на полку и жестом пригласила директора войти.

– Заходите, Павел Павлович. Проветриться решил.

Пал Палыч бочком протиснулся в номер, стараясь ступать неслышно, хотя его ботинки предательски скрипели на паркете. Он огляделся и рухнул на стул, стоящий у стены.

– Выпить хотите? – спросила я, заметив, как у него дрожат руки. – В мини-баре есть коньяк. Судя по слою пыли на бутылке, он там стоит со времён Олимпиады-80, так что выдержка отличная.

– Нет-нет, – он замахал руками, но потом передумал. – А хотя… Давайте. Грамм пятьдесят. Для сосудов.

Я плеснула янтарную жидкость в пузатый бокал. Директор выпил залпом, занюхал рукавом пиджака и посмотрел на меня глазами побитого спаниеля.

– Марина Владимировна, это катастрофа, – выдохнул он. – Это конец. Елена Викторовна… она же не просто так приехала. Она же нас всех… в порошок.

– В муку, Пал Палыч, – поправила я, присаживаясь напротив. – В муку тонкого помола. А потом сделает из нас клёцки. Но вы-то чего так трясётесь? Вы директор, лицо официальное. Вас она, может, и не тронет. Сменит вывеску, а вас оставит скрепки перебирать.

Директор горько усмехнулся. В этот момент он вдруг перестал быть похожим на карикатурного чиновника и показался мне просто уставшим, испуганным пожилым человеком.

– Директор… – протянул он. – Эх, Марина. Какой я директор? Я так, флюгер. Куда ветер подует, туда и скриплю. А ветер здесь всегда дул со стороны Михаила Александровича.

Он снял очки и начал протирать их полой пиджака.

– Вы ведь знаете историю? Семь лет назад, я сюда пришёл простым бухгалтером устраиваться. Санаторий лежал в руинах, как после бомбёжки. Денег нет, отопления нет, крыша течёт. А Миша… он тогда только вернулся с Севера. Решил осесть, у него тут родня какая-то осталась. Бабушку кажется досматривал, не помню уже. Михаил выкупил долги санатория. На те самые «северные» деньги, что заработал на квартиру в Москве и на… – Пал Палыч запнулся, видимо, вспомнив про Лену, – …на жизнь. В Москву передумал возвращаться. Сказал, что я там один делать буду, и вложил всё сюда.

Я слушала, боясь перебить. Миша никогда не любил говорить о прошлом. Для него жизнь делилась на «до» льда и «после». Хоть этот эпизод был уже «после», всё равно молчал.

– Я тогда ему говорю: «Михаил Александрович, так вы теперь хозяин! Садитесь в кресло, командуйте». А он посмотрел на меня так, что мне захотелось под стол залезть, и говорит: «Нет, будешь ты директором. Свети лицом, подписывай бумажки, кланяйся комиссиям. А я буду… функционировать. Я уже на руководил, больше не хочу рисковать людьми».

– Человек-функция, – прошептала я.

– Именно, – кивнул Пал Палыч, водружая очки обратно на нос. – Он взял на себя всё, что нужно делать руками и головой, но так, чтобы никто не видел. Трубы, проводка, поставщики, ездил и со всеми договаривался, добился финансирования… Миша решал проблемы тихо, как тень. Ему нравилось быть никем. Простым завхозом, которого можно не замечать.

Директор подался вперёд, понизив голос до шёпота:

– Но сейчас… Я боюсь, Марина Владимировна. Не Лену я боюсь. Я Мишу боюсь.

Я удивлённо вскинула брови.

– Мишу? Нашего Таёжного медвежонка, который паукам имена даёт?

– Вы не видели его тогда, – Пал Палыч зябко поёжился. – Когда он понял, что наука для него закрыта. Он не кричал и не пил. Он просто работал. Сутками. Валил лес, таскал камни, ломал стены кувалдой. В нём столько силы нерастраченной, столько злости на судьбу было… Он её запер внутри, как бетонный саркофаг в Чернобыле. А Клюев сначала расшатал этот саркофаг, а теперь Лена приехала с отбойным молотком.

Он посмотрел на меня с мольбой:

– Если Миша сорвётся… Если он решит воевать с ней по-настоящему… Щепки полетят, Марина Владимировна. И до Москвы долетят, и нас с вами зашибёт. Он же если начнёт рубить, то не остановится. Он либо себя уничтожит, либо всё вокруг.

Я представила Мишу, каким видела всего полчаса назад. Спокойного, ироничного, но с глазами, в которых плескалась ледяная ярость.

– Ну, Пал Палыч, – сказала я, поднимаясь и расправляя несуществующую складку на юбке. – Тогда у него не было меня. А я, знаете ли, отличный мотиватор. Как-нибудь его успокою.

Я подошла к директору и положила руку ему на плечо. Пиджак у него пах выпечкой. Наверное, опять у тёти Вали на кухне пирожками утешался.

– Я его не для того приручала, чтобы он сейчас всё разнёс. У меня методы проверенные, где пряником, а где и сковородкой могу аргументировать.

Пал Палыч слабо улыбнулся, вставая.

– Вы сильная женщина, Марина Владимировна. «Стальная леди», как вас Люся называет. Может, и удержите. Только… Лена ведь знает, куда бить. Она его прошлое. А с прошлым воевать труднее всего.

Он ушёл, снова тихо прикрыв за собой дверь. А я осталась стоять посреди номера, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Пал Палыч был трусом, да. Но дураком он не был.

Мне вдруг стало невыносимо душно в этом «Люксе» с запахом старого ковра и чужих страхов. Я подошла к балконной двери. Она поддалась с трудом, осыпав меня хлопьями облупившейся белой краски. Холодный воздух ударил в лицо, обжигая щёки. Карельская ночь была чернильно-синей. Снег во дворе искрился под светом единственного фонаря. Вид был сказочным.

Я обхватила себя руками, жалея, что выскочила в одной блузке. Но уходить не хотелось. Я всматривалась в тёмную кромку леса, окружавшего санаторий плотным кольцом. Где-то там сейчас бродил Миша. После слов директора мне стало не по себе.

Интересно, что сейчас делал Михаил? Пинал сугробы? Орал на луну? Или просто стоял, прижавшись лбом к шершавой коре сосны, и пытался остудить тот пожар, который устроила в его душе бывшая жена?

Я знала этот его «режим автопилота». Пал Палыч был прав. Миша сейчас перебирал в голове варианты. Не как завхоз, а как учёный. Анализировал данные. С одной стороны, бывшая жена, рейдерский захват, угроза уничтожения санатория и всего, что ему было дорого. С другой я, директор, персонал. А цель была простой, нейтрализовать угрозу.

Вдруг на границе света и тени, там, где начиналась тропинка к лесу, что-то шевельнулось. Я прищурилась. Из темноты выплыла огромная, разлапистая тень. Сначала мне показалось, что это лось, они тут бродили так же свободно, как хипстеры по Патриаршим. Но потом тень обрела очертания. Это был Миша.

Он шёл тяжёлой, размеренной походкой. Но самое странное было не в том, как он шёл, а в том, что он нёс.

На его правом плече лежала огромная, метра три в длину, сухая ель. Корневище, все в земле и снегу, волочилось сзади, оставляя глубокую борозду.

Он тащил эту махину так, словно это была вязанка хвороста.

– Господи, Миша… – выдохнула я, чувствуя смесь изумления и страха.

Это было его успокоительное. Кто-то пьёт валерьянку, кто-то бьёт посуду. Михаил Александрович Лебедев выкорчёвывает деревья голыми руками. Чёрный юмор ситуации заключался в том, что дров у нас было завались, целый сарай. Но ему, видимо, нужно было именно это дерево.

Он дошёл до освещённого пятачка перед входом и остановился. Сбросил ель с плеча. Глухой удар о промёрзшую землю разнёсся в тишине. Миша выпрямился, хрустнул шеей и отряхнул перчатки.

И тут дверь главного корпуса открылась. На крыльцо вышла Елена Викторовна.

Сверху мне было видно всё, как в театре с царской ложи. Она была в накинутой на плечи шубе, разумеется, такой длины, что ею можно было укрыть небольшую деревню. В руке дымилась тонкая сигарета.

Она замерла на верхней ступеньке, увидев Мишу с деревом.

Они стояли друг напротив друга. С одной стороны, лощёная бизнес-леди, пахнущая деньгами и властью. С другой взъерошенный мужик в простой куртке, от которого шёл пар, и рядом с которым валялась трёхметровая ель.

Немая сцена.

Я не слышала, что они говорили. Но я видела позу Лены. Она сделала затяжку, выпустила дым вверх и медленно, с грацией кобры, спустилась на одну ступеньку ниже.

Миша не шелохнулся. Он просто стоял и смотрел на неё. И в этой его неподвижной позе было больше угрозы, чем если бы он замахнулся на неё этим самым деревом.

– Ну что, Леночка, – прошептала я, сжимая холодные перила балкона. – Подавишься. Кость в горле застрянет.

Миша вдруг сделал шаг вперёд. Лена не отступила, только вскинула подбородок.

Воздух между ними, казалось, заискрил. И я поняла, что Пал Палыч ошибся. Миша не будет срываться и кричать. Он просто перешёл в состояние абсолютного холода, которого я боялась больше всего.

Он что-то сказал ей, коротко. Одно или два слова. Лена дёрнулась, словно от пощёчины, и сигарета выпала из её пальцев в снег.

Миша просто подхватил своё дерево за ствол и поволок его к чёрному входу, даже не оглянувшись. А Лена осталась стоять, глядя ему в спину, и я готова была поклясться своей звездой Мишлен, что впервые, за день, увидела в её позе растерянность. Я вернулась в комнату и плотно закрыла балконную дверь. Меня трясло, но не от холода.

Битва началась. И, кажется, мой медведь только что сделал первый ход. Е-2 – Е-4 елью по голове

Глава 2

Я стояла на кухне у своего стола в «холодной зоне», перебирая пучок тимьяна. Пальцы двигались механически, отделяя нежные листики от жестких стеблей, но мысли были далеко.

Они были там, в кабинете директора, где сейчас сидела Елена Викторовна.

Пал Палыч влетел на кухню, как ошпаренный кот. Вид у него был жалкий.

– Марина Владимировна! – зашипел он, оглядываясь на дверь. – Это не женщина. Это… это самоуправство в чистом виде!

Он рухнул на табурет, предназначенный для чистки картошки.

– Выгнала? – спросила я, не отрываясь от тимьяна.

– Хуже! – Пал Палыч вытер испарину со лба. – Сказала «Павел Павлович, ваш кофе напоминает помои, которыми моют палубу. Сделайте нормальный, а пока вы будете искать зерна в этой глуши, я поработаю с документами. В моём кабинете». В «моём» кабинете, Марина! Она села в моё кресло, ноги на стол закинула… И смотрит так, будто я не директор, а таракан, который случайно выжил после дезинсекции.

Я отложила зелень и вытерла руки полотенцем.

– А чего вы ожидали? Она же «Акула», которая жрёт пространство. Сначала кабинет, потом коридор, потом доберётся до моей кухни.

– Она странная какая-то, – вдруг сказал директор, понизив голос. – Сидит, бумаги смотрит, а сама в окно косится. Туда, где Миша дрова колол полчаса назад.

Я напряглась. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

– И как смотрит?

– Как… – Пал Палыч помялся, подбирая слово. – Как голодная щука на жирного карася. Знаете, Марина Владимировна, я старый бюрократ, я в людях разбираюсь. Она злая, да. Но она… взволнованная какая-то. Глаза блестят, ноздри раздуваются. Увидела Мишу с этим бревном, и её аж передернуло. Я думал, от отвращения, а потом смотрю – нет. Она же на него запала! По второму кругу!

Меня словно ледяной водой окатили. Я вспомнила ту сцену на крыльце. Миша, пар, валящий от его разгоряченного тела, щетина, этот дикий взгляд и огромная ель на плече. Таёжный Аквамен, как сказал бы кто-то из моих московских су-шефов.

Для Лены, привыкшей к рафинированным мальчикам в костюмах от «Armani», нынешний Миша был шоком. Она помнила его сломленным интеллигентом с обмороженными руками. А увидела мужчину, который может голыми руками свернуть шею быку. Или ей.

И её это завело.

– Отвратительно, – выплюнула я, швырнув полотенце на стол. – Просто отвратительно.

– Она требует шеф-повара, – пискнул Пал Палыч. – Сказала «Пришлите мне того, кто отвечает за кормёжку. Лично». Не «Марину Вишневскую», заметьте. А «персонал».

– Персонал, значит? – Я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает боевая злость. – Ну что ж. Будет ей персонал.

Я подошла к зеркалу, висевшему у входа. Поправила китель. Застегнула все пуговицы до самого горла. Стянула волосы в ещё более тугой узел. Никакой косметики, кроме лёгкого блеска для губ.

– Я пойду, Пал Палыч. А вы сварите ей кофе. И добавьте туда щепотку кардамона. Это убивает запах дешевизны, если зерна старые.

Кабинет директора изменился. Всего за час Лена умудрилась превратить уютную, хоть и бестолковую обитель Пал Палыча в филиал «Москвы-Сити». Жалюзи были плотно закрыты, отсекая серый карельский день. На столе идеальный порядок. Никаких бумажек, чашек с недопитым чаем или крошек от печенья. Только тонкий ноутбук и стопка папок.

Лена сидела в кресле директора. Вернее, она в нём «правила». Пиджак она сняла, оставшись в шёлковой блузке цвета слоновой кости, которая вызывающе облегала её фигуру.

Когда я вошла, она даже не подняла головы. Продолжала печатать что-то на клавиатуре, цокая длинными, хищными ногтями.

– Я просила кофе, а не повара, – бросила она, не глядя на меня. Голос у неё был низкий, с лёгкой хрипотцой. Голос женщины, которая привыкла, что её слушают.

– Кофе варится. А я здесь, потому что у меня скоро заготовка, и тратить время на ожидание аудиенции я не намерена, – холодно ответила я, оставаясь стоять у двери. Садиться мне никто не предлагал.

Лена перестала печатать. Медленно, очень медленно она подняла голову. Её глаза скользнули по мне оценивающе, сверху вниз. От моих ортопедических сабо до высокого воротника кителя.

– А, Вишневская, – протянула она, откидываясь на спинку кресла. На её губах, накрашенных той же кроваво-красной помадой, появилась презрительная усмешка. – Звезда Мишлен в изгнании. Слышала, слышала. Майонезный скандал, да? Как прозаично.

– У вас устаревшая информация, – парировала я, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. – Я здесь по контракту. Поднимаю уровень гастрономической культуры в регионе.

– Гастрономической культуры? – Она рассмеялась. Смех был короткий и сухой, как треск ломающейся ветки. – В санатории для пенсионеров, где предел мечтаний – это манная каша без комочков? Не смеши меня, Марина. Ты здесь прячешься. Как и он.

Она кивнула на окно, за которым, я знала, где-то ходил Миша. И в этом кивке, в том, как изменилось её лицо при упоминании бывшего мужа, я увидела то, о чём говорил Пал Палыч.

Взгляд хищницы.

Она не просто хотела отобрать у него санаторий. Она хотела «его». Того нового Мишу, которого увидела на крыльце. И теперь её самолюбие, её жадность и, о боже, её либидо сплелись в один тугой, пульсирующий узел.

– Он изменился, правда? – вдруг спросила она, и тон её стал почти интимным, вкрадчивым. – Я помню его другим. Мягким. Интеллигентным. Руки у него были… музыкальные. А теперь? Медведь. Грубый и неотесанный.