Секретный проект. Исчерпывающая инсайдерская история пяти президентов и того, как они вели холодную войну

Тогдашние и теперешние расхожие представления о ЦРУ – как о некоем консервативном бюрократическом монолите времен холодной войны – никогда не соответствовали действительности. В конце 1960-х и начале 1970-х годов в Управлении были не только сильны антивоенные настроения, но на нас также влияла контркультура. Не сомневаюсь, что некоторые из моих старших коллег и руководителей, наверняка в какой-то мере под влиянием своих детей-студентов, экспериментировали с марихуаной, а может быть, даже с другими наркотиками. Стены кабинетов ЦРУ украшали антивоенные и антиниксоновские плакаты и наклейки.

Столкнувшись с этой значимой пятой колонной в собственном правительстве, Ричард Никсон приступил к поиску такой стратегии вывода страны из войны, которая, по его мнению, позволила бы Америке сохранить честь и репутацию. В первые месяцы его пребывания у власти возникла двойная стратегия, которая заключалась в том, чтобы 1) передать ведение боевых действий во Вьетнаме вьетнамцам (вьетнамизация), что позволило бы американским войскам вернуться домой и тем самым разрядить обстановку внутри страны; 2) воспользоваться заинтересованностью СССР в более тесных отношениях с Вашингтоном, чтобы заручиться советской поддержкой в оказании влияния на Северный Вьетнам для переговоров о почетном выходе. Некоторые из ближайших советников Никсона считают, что в действительности разрядка родилась из решимости Никсона положить конец войне.

В условиях антивоенных акций протеста у парадных дверей Белого дома и сильных антиоборонительных настроений в конгрессе администрация Никсона столкнулась с серьезной проблемой сохранения жизнеспособного оборонного бюджета и программ модернизации американских стратегических вооружений. 1969 год стал первым годом, когда в конгрессе серьезно оспорили оборонные и разведывательные бюджеты. Для разведки это ознаменовало начало более чем десятилетия бюджетных сокращений, которые привели к уменьшению численного состава на 50 процентов, а денежных средств примерно на 40 процентов – с соответствующим урезанием возможностей. Что касается обороны, то под сомнение были поставлены все аспекты программы – присутствие за рубежом, стратегическая доктрина и практически все программы вооружений (в особенности стратегических наступательных вооружений).

Необходимость стратегической модернизации США Никсон видел сквозь призму одного из самых значительных провалов в истории американской разведки. Во время Карибского кризиса в 1962 году Соединенные Штаты имели очень большое преимущество над Советским Союзом, как в наземных, так и в морских межконтинентальных баллистических ракетах. Президент Кеннеди в то время знал, что Соединенные Штаты имели примерно четырехкратное преимущество в МБР (более четырехсот против семидесяти – восьмидесяти или около того советских), значительное преимущество в баллистических ракетах подводного базирования и огромное преимущество в стратегических бомбардировщиках (около 1300 против менее 200).

Унижение на Кубе побудило Советы к действию. СССР приступил к крупнейшему в истории наращиванию военной мощи за двадцатипятилетний период, что имело серьезные последствия для международного баланса сил, для Соединенных Штатов и, в конечном счете, стало роковым для советской экономики и государства. К 1968 году Советы увеличили количество своих МБР с менее сотни до более чем 850, а к 1972 году до более чем 1500, а количество американских ракет оставалось неизменным и составляло 1054. Они начали масштабное расширение своих подводных баллистических ракетных сил и заложили основы для качественных улучшений своих стратегических сил, таких как ракеты с разделяющейся головной частью с индивидуальным наведением боеголовок на цели.

Независимо от того, насколько точно ЦРУ определяло, что на самом деле происходит на местах, реальность такова, что в середине – конце 1960-х и начале 1970-х годов Управление не предвидело этих масштабных усилий Советского Союза сравняться, а затем и превзойти Соединенные Штаты по количеству стратегических ракет и их возможностям – и не поняло советских намерений. Таким образом, внезапность усилила влияние изменений в глобальном балансе сил и ликвидации американского стратегического превосходства – и оказала глубокое влияние на восприятие советской угрозы внутри США. За этот провал ЦРУ заплатило высокую цену своей репутацией, особенно в глазах нового президента и его министра обороны Мелвина Лэйрда.

И словно нахождение достойного выхода из Вьетнама и поддержания национальной обороны в самой антивоенной с 1930-х годов атмосфере в Вашингтоне было недостаточно сложной задачей, новую администрацию во второй половине 1960-х годов встревожила неподобающая спешка ключевых союзников Америки достичь сепаратных соглашений с Советами. Это оказало глубокое влияние на Никсона и Генри Киссинджера, его советника по национальной безопасности, и их подход к Советам. Никсон, уже настроенный на установление более устойчивых, менее нестабильных отношений с Советским Союзом, дабы, опираясь на него, помочь вытащить Соединенные Штаты из Вьетнама, по-видимому, решил, что если он публично не примет европейское понятие «разрядки» с Москвой, Соединенные Штаты окажутся внутри альянса в изоляции и станут свидетелями того, как русские и ключевые союзники США заключают отдельные сделки – «сепаратную разрядку» – с Москвой, у которой при этом будут на руках главные козыри.

Вопреки устоявшемуся мнению, стремление Никсона к разрядке напряженности не было продиктовано в первую очередь желанием установить новые отношения с Советским Союзом. Скорее, это, по-видимому, был тактический ответ на 1) решение проблемы наращивания советской военной мощи, 2) улучшение антикризисного управления в опасное время, 3) преодоление внутреннего давления, связанного с Вьетнамом и оборонным бюджетом, угрожавшего способности президента формулировать и реализовывать свою внешнюю политику в Вашингтоне, и 4) противодействие давлению заигрывающих с Москвой европейских стран, что ставило под угрозу способность президента сохранить лидерство США в Североатлантическом альянсе.

Взгляды Центрального разведывательного управления мало что значили для администрации Никсона, которая разрабатывала политические стратегии для Вьетнама, Европы, контроля над вооружениями, обороны, Советского Союза и Китая – вопросов, доминировавших в первый срок Никсона. Президент, Киссинджер и позже министр обороны Мел Лэйрд – каждый из них лично не придавал большого значения тому, что думало ЦРУ. Антипатия Никсона к ЦРУ глубоко укоренилась, начиная с его убеждения, что с подачи бывшего директора Аллена Даллеса кандидат Джон Ф. Кеннеди использовал на выборах 1960 года «ракетный разрыв» с Советами, что стоило Никсону победы. Память у него была хорошая.

Кроме того, зная о неспособности ЦРУ точно предсказать размещение советских ракет в 1960-х годах, Никсон пренебрегал его оценками, полагая, что Управление ошибалось или, того хуже, было «мягким» в оценках Советского Союза и Вьетнама, и он редко их читал. На самом деле, по воспоминаниям тогдашнего директора ЦРУ Ричарда Хелмса, Никсон никогда не упускал возможности подколоть или поддеть Управление за его оценки советской военной мощи. Президент мало обращал внимания на ежедневные утренние разведывательные сводки ЦРУ, разработанные и предназначенные специально для него. Никсон считал Управление политически либеральным и не скрывал своего мнения о том, что слишком многие его должностные лица, включая Хелмса, тесно связаны с «великосветским обществом Джорджтауна». ЦРУ с самого начала не согласилось с Никсоном в оценках ситуации в Индокитае, персонально недооценив объем поставок северовьетнамским войскам через камбоджийский порт Сиануквиль. Никсон также обвинил Управление в неспособности предсказать переворот Лон Нола в Камбодже в 1970 году («Что, черт возьми, делают эти клоуны там, в Лэнгли?» – спросил он госсекретаря Уильяма Роджерса), забыв, что под давлением конгресса все сотрудники ЦРУ к тому времени были отозваны из Пномпеня. Затем, в 1971 году, Управление недооценило ожидаемое сопротивление южновьетнамскому наступлению на тропу Хо Ши Мина в Лаосе (операция, известная как «Лам Сон 719»).

В начале президентства Никсона еще одна важная битва с участием ЦРУ, закончившаяся для Управления политическим провалом, развернулась по поводу того, способны ли три боеголовки советской сверхмощной МБР SS-9 к независимому наведению (точка зрения министерства обороны) или после пуска они просто летят по баллистической траектории, как бомбы (точка зрения ЦРУ).

Хелмс стоял на своем, оппонируя министерству обороны в том, что касалось технических возможностей SS-9, и позже было доказано, что ЦРУ оказалось право. Однако Управление выиграло битву, но проиграло войну: эта борьба превратила в противника жесткого и воинственного Лэйрда, по слухам спросившего: «В чьей ЦРУ команде?» Лэйрд был грозным бюрократическим оппонентом, одним из самых опытных бойцов в современном американском правительстве. Хелмс вспоминает историю о том, как зашел в Овальный кабинет встретиться с Никсоном, а Лэйрд как раз уходил, и Никсон, указывая на выходящего Лэйрда, произнес: «Вот идет самый коварный человек в Соединенных Штатах». Своеобразная похвала, учитывая источник.

В последние годы Джонсона ЦРУ пользовалось у президента и его ближайших советников большим уважением. Однако с приходом Никсона и Киссинджера, учитывая предвзятость первого против Управления и реакцию обоих на злополучные первоначальные ошибочные оценки Управления, воздушный шарик ЦРУ быстро сдулся. После прихода новой администрации ЦРУ лишилось особого статуса, особого доступа. Хелмс участвовал во встречах, однако, в отличие от Джонсона, у Никсона он доверенным лицом никогда не был.

Влияние и роль ЦРУ больше, чем любого другого правительственного департамента, определяются его отношениями с президентом и советником по национальной безопасности, отношениями, которые находят свое выражение почти исключительно в личных взаимоотношениях директора ЦРУ с этими двумя людьми. Отношение Никсона к Управлению и к Хелмсу, умноженное недовольством его оценками Киссинджера и Лэйрда, ослабило позиции ЦРУ, увеличило его и без того сильную изолированность и в конечном итоге сделало Управление более уязвимым для грядущих разрушительных атак.

Однако внутри Управления конец 1960-х и начало 1970-х годов были последними днями работы тех, кто помогал создавать организацию и по-прежнему ею руководил. Хелмс пользовался всеобщим уважением, считался непревзойденным профессионалом и одним из самых искусных политических деятелей в Вашингтоне. Тогдашние руководители ЦРУ – Хелмс, Уильям Колби, Джеймс Джизес Энглтон и другие – внутри Управления были легендой. Они и их соратники прошли закалку в Управлении стратегических служб во время Второй мировой войны, а также в огне холодной войны конца 1940-х и 1950-х годов – Берлин и Германия, Австрия, Франция, Италия, Балканы. Они лицом к лицу сталкивались со Зверем – «империей зла» – и побеждали гораздо чаще, чем проигрывали. Некоторые, как Энглтон, были загадочными, даже странными, – сидя в темном кабинете с единственной настольной лампой, куря одну сигарету за другой, – словно люди из другого мира. Другие были из «Лиги Плюща», из истеблишмента, с очень хорошими связями. Люди, управлявшие остальной частью правительства на самых высоких уровнях, были их личными друзьями и часто их партнерами по теннису. По этим причинам, а также потому, что о критическом отношении Никсона и Киссинджера в те дни большинство из нас в ЦРУ не ведали, вокруг этого места царила общая аура уверенности, власти и влияния, придававшая нам гордости и независимости – и, как сказали бы многие, немалого высокомерия.

ЦРУ тогда, как и сейчас, состояло из четырех директоратов: Директорат планирования (DP) (в 1973 году преобразован и далее в этой книге именуется Оперативный директорат [DO]) – секретная служба; Разведывательный директорат (DI) – анализ; Научно-технический директорат (DS&T) и Административный директорат (DA). Они представляли четыре отдельные, очень разные бюрократические культуры. В 1969 году в ЦРУ полностью доминировала секретная служба. Начальники ее отделов (Ближний Восток, Советский блок и т. д.) были влиятельными фигурами сами по себе и не боялись вести свои дела самостоятельно, независимо как от директора центральной разведки, так и от главы секретной службы (заместителя директора по оперативным вопросам – DDO). Они решали, чем поделиться со своим боссом, а он решал, что будет передано директору. Хотя при Хелмсе эта независимость была ограничена, поскольку он руководил секретной службой и был одним из членов клуба (на самом деле руководил клубом), и до, и после Хелмса секретная служба настойчиво отстаивала в Управлении свое уникальное место и свою независимость.

Оперативный директорат (ранее Директорат планирования) был и остается сердцем и душой ЦРУ. Во многих различных организациях в Вашингтоне есть аналитики, которые изучают международную арену. Спутники могут создаваться и уже разрабатываются в нескольких учреждениях. Но только ЦРУ руководит шпионами, разрабатывает технологии для их поддержки и проводит тайные операции по приказу президента. А в ЦРУ только секретная служба и ее вспомогательные подразделения регулярно отправляют офицеров на опасные и рискованные задания за границей, где они живут и добиваются успеха благодаря своему уму – и часто подвергают свои семьи суровым испытаниям. Сотрудники Госдепартамента и министерства обороны также сталкиваются с трудностями и смертью, но работа шпионов превращает риск в рутину, а опасность в повседневного спутника. Для них секретность – это не удобство или вопрос бюрократии, а важнейший инструмент их ремесла – без нее источники будут уничтожены, операции провалятся, карьере оперативников придет конец, а иногда и они сами, и их агенты погибнут. В 1969 году культура, их этика были присущи ЦРУ. Они руководили Управлением бюрократически и доминировали в нем психологически. И мало кто сомневался в правильности этого.

Другим ведущим элементом Управления был Разведывательный директорат (DI), домашний аналитический отдел. Отдел, в котором работали ученые и специалисты всех дисциплин, от точных до общественных наук, опирался на традиции Исследовательско-аналитического отдела Управления стратегических служб, наиболее успешной части этой организации военного времени.

Аналитики ЦРУ собирали информацию от шпионов, посольств, мировой прессы и спутников, интегрировали ее и информировали президента и конгресс о том, что происходит по всему миру. И они делали это лучше, чем кто-либо другой на земле. В прогнозировании намерений иностранных правительств или того, сколько ракет будет у Советского Союза через пять лет, их послужной список был неоднозначным, в нем имелись как впечатляющие успехи (например, война на Ближнем Востоке 1967 года), так и эпические провалы (наращивание советской ракетной мощи в 1960-х годах). Но провалы еще не были общепризнаны, и существовало чувство превосходства не только над другими разведывательными службами, но и над самими политиками, большинство из которых считались выскочками. Тем не менее ЦРУ действительно обладало непревзойденной способностью описывать существующие военные возможности и технические характеристики оружия, а также собирать и предоставлять (в понятной и пригодной для практического применения форме) огромные объемы информации, и притом без оглядки на ведомственные программы или необходимость отстаивания определенной политики. Аналитики часто привносили свои собственные пристрастия – в особенности умонастроения, оппонирующие практически любому мнению или предложению министерства обороны, – но все же они представляли президенту жизненно важную, независимую точку зрения. И более того, в бюрократическом плане они, как никакая другая часть правительства, служили лично ему. Тем не менее Никсон и Киссинджер чаще всего этим преимуществом пренебрегали.

В 1969 году сотрудники секретной службы и аналитики мало общались друг с другом, за исключением самого высокого уровня. Я, молодой аналитик по СССР, как и мои коллеги, имел одну точку контакта в Отделе советского блока секретной службы, офицера низшего звена, ответственного за обработку входящих отчетов с мест и распространение их среди серого люда, в том числе и нас.

Последствия этой бюрократической Берлинской стены в то время были минимальными только потому, что благодаря чрезмерному рвению Энглтона и сотрудников его контрразведки в тот период советских агентов внутри СССР, достойных этого названия, у нас было очень мало. По мере ослабления в Управлении власти Энглтона уровень его подозрительности и, возможно, даже паранойи рос. После того как директором центральной разведки стал Джеймс Шлезингер, у него возникла серьезная обеспокоенность по поводу Энглтона, он не знал, что с ним делать. Шлезингер попросил одного из своих специальных помощников, Сэма Хоскинсона, моего друга, поговорить с Энглтоном и выяснить, что происходит, в том числе об отношениях с израильтянами, которые оставались под контролем Энглтона. Много лет спустя Хоскинсон рассказал мне, как зашел для этого разговора в кабинет Энглтона и обнаружил его сидящим за столом, с опущенными жалюзи и единственной горящей настольной лампой. Он курил одну сигарету за другой. По словам Хоскинсона, в течение сорока пяти минут Энглтон длинно и запутанно излагал объяснение советского заговора, завершив заявлением о том, что Шлезингер (директор ЦРУ) был одним из «них». Заплутавший в этой византийской истории Хоскинсон испытал шок и сказал Энглтону, что вынужден передать его слова Шлезингеру. Тут, как вспоминает Сэм, Энглтон на него посмотрел и просто сказал: «Ну, тогда ты тоже наверняка один из них».

Энглтон к концу карьеры превратился в карикатуру на контрразведчика, настолько, что его личность и поведение стали препятствием для серьезного рассмотрения вполне реальной проблемы определения того, проникнуто ли ЦРУ или правительство США иностранной разведкой или завербованный нами шпион настоящий, а его информация истинная. При Энглтоне подозрения, в конце концов, зашли слишком далеко, но, когда он ушел, в ответ на него и его методы бюрократический маятник качнулся слишком далеко в другую сторону. В 1980-х годах ЦРУ заплатило высокую цену за то, что после его ухода не воспринимало контрразведку достаточно серьезно.

Мы в ЦРУ очень много работали, но и веселились тоже. Мы собирали забавные отчеты для досье «Великие моменты в разведке» – такие, например, как доклад о ситуации в Камбодже от главнокомандующего Тихоокеанским флотом председателю Объединенного комитета начальников штабов, в котором говорилось: «Ситуация проясняется – хотя все еще не слишком хорошо, но и не слишком плохо». Или отчет из Ирана за 1968 год, где подробно описывается успех советского премьера Алексея Косыгина на государственном обеде в ласкании внутренней поверхности бедер жены иранского генерал-губернатора и ее соответствующий «иранский танец рук, головы и груди». Или записка из Оперативного центра Управления, описывающая движение камбоджийских войск к реке Бассак как движение «в сторону Бассака». Мы, как и президент, которому мы служили, могли быть в изоляции и даже в осаде, но тогда мы этого не знали, а если бы и знали, то с нашим уровнем высокомерия нас бы это не волновало. Это было затишье перед бурей расследований.

ЦРУ в 1969 году еще не было травмировано множеством расследований, которые выявили неудачные или непродуманные операции, почти все они по приказу президента. Большинство из нас тогда имели лишь поверхностное представление – в основном из журнала «Рампартс» – о причастности Управления к деятельности американских учреждений или в сборе информации об американцах. Это было еще впереди.

Мы были в конце эпохи, и даже не знали об этом.

К счастью, у другой сверхдержавы были свои проблемы. Вашингтону для достижения внутренних целей и в рамках союзнической политики было необходимо наладить более тесное взаимопонимание с СССР. Прежде всего, к 1969 году обострилась проблема Кремля с Китаем.

По мере ухудшения политических отношений начались и стали учащаться мелкие пограничные столкновения. В начале 1969 года ЦРУ узнало, что китайцы были особенно оскорблены агрессивным патрулированием отряда во главе с советским лейтенантом пограничной охраны, которого китайцы считали очень назойливым. ЦРУ узнало из нескольких источников, что в какой-то момент несколько китайских солдат выстроились на берегу реки Уссури, повернулись спиной к советским солдатам на противоположном берегу, сняли штаны и «показали задницу» Советам. В следующий раз, когда это произошло, советские солдаты оказались наготове, и, когда китайцы показали им задницу, вынули фотографии Мао, так что жест китайцев оказался адресованным их лидеру. Впредь подобного не повторялось.

Ситуация достигла апогея 2 марта 1969 года, когда около трехсот китайских солдат устроили засаду на патруль «настойчивого» лейтенанта на острове Даманский (на китайских картах Ченпао) в русле реки Уссури и убили десятки советских пограничников. 15 марта Советы ответили китайцам яростной контратакой на остров с задействованием как бронетехники, так и артиллерии. Результаты битвы были ясно видны с наших спутников. Один из дешифровщиков фотоснимков рассказал нам, что после битвы китайская сторона реки была настолько изрыта советской артиллерией, что напоминала «лунный пейзаж». Советы, доказав свое, покинули остров, и китайцы восстановили контроль над ним.

Самым ценным аспектом соперничества с Китаем и пограничных столкновений в 1969 году был импульс, который дал китайским лидерам возможность обратиться к Соединенным Штатам. Вскоре были предприняты первые шаги, которые в 1971 году привели к исторической дипломатической революции – примирению между Соединенными Штатами и Китаем.

После двух лет игры с Никсоном Москва внезапно оказалась в проигрыше и в невыгодном положении. Советские лидеры просто не могли позволить Соединенным Штатам и Китаю развивать отношения, независимые и враждебные Советскому Союзу. А поскольку примирение с Мао было исключено, Советы также оказались вынуждены обратиться к Вашингтону за новым типом отношений.

Это был необычайный поворот в стратегическом уравнении. Никсон осуществил стратегический переворот исторического масштаба таким образом, что он значительно укрепил американскую позицию в мире и резко осложнил советскую позицию именно там, где они чувствовали себя наиболее уязвимыми – и где они с 1969 года надеялись на помощь США. Для Москвы это был кошмар, ставший реальностью.

Вторым мотивом советского интереса к улучшению отношений с Западом было плачевное состояние советской экономики. То, что у Советов возникли серьезные экономические проблемы, не было новостью ни для кого. С конца 1950-х годов ЦРУ документировало хроническую и растущую экономическую слабость Советского Союза, а также его растущую военную мощь.

В конце 1960-х годов в Вашингтоне не было никаких дебатов по поводу оценок ЦРУ советской экономики. ЦРУ предоставляло политикам и общественности в целом точную картину тенденций в советской экономике и ее серьезных слабостей. И каждый президент, начиная с Джонсона, основывал свою политику и отношение к СССР, по крайней мере отчасти, на убеждении, что это была страна, переживающая все большие экономические трудности, а позднее и кризис.

Нежелание советских лидеров вносить элементарные изменения в экономические приоритеты – тяжелая промышленность и армия неизменно занимали первое место – или в экономическую структуру к концу 1960-х годов не оставило им иного выбора, кроме как обратиться к Западу как за технологиями, так и за зерном из-за неспособности удовлетворить собственные нужды. Что потребовало улучшения политических отношений с Западом. Таким образом, к концу 1960-х годов генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев и его коллеги возлагали большие надежды на то, что разрядка принесет им экономические выгоды без какого-либо ущерба для их более широких политических амбиций во всем мире. Они были правы – до поры до времени.

Нет никаких сомнений в том, что Китай и экономика были главными мотивами, побудившими Советы стремиться к изменению отношений с Западом. Но были и другие проблемы, которые тяготели над Брежневым, Косыгиным и другими лидерами.

Политические последствия вторжения в Чехословакию были временными почти везде, за исключением Восточной Европы. Советы были особенно обеспокоены продолжающимися проблемами в Чехословакии, Польше и даже Восточной Германии. Экономические проблемы продолжали расти в Польше в конце 1960-х годов, с небольшим ростом заработной платы и постоянным дефицитом потребительских товаров. Два плохих урожая усугубили эти проблемы реальной нехваткой продовольствия. Владислав Гомулка, лидер польской партии, решил в декабре 1970 года воспользоваться популярностью только что подписанного договора с Западной Германией, чтобы поднять цены на продукты питания, особенно на мясо. Кризис обострился. В Гданьске (будущем месте рождения «Солидарности») произошли беспорядки, которые распространились на другие города. Для подавления беспорядков пришлось использовать танки, и 20 декабря Гомулку сменил Эдвард Герек. Был назначен новый премьер-министр, и его первым действием стало замораживание цен на продукты питания на два года. Ситуация успокоилась, но теперь и в Польше, и в Чехословакии Советы вновь осознали, что Восточная Европа по-прежнему представляет собой пороховую бочку.