- -
- 100%
- +
Это принципиально важное наблюдение: между «тайным заговором» и «системой, производящей выгодный для элит нарратив» есть огромная разница. Первое требует сознательной координации и конспирации. Второе работает через структурные стимулы и культурные нормы, не нуждаясь ни в каком тайном сговоре. Результат может быть очень похожим, но механизм принципиально иной. Именно это различие станет одной из несущих опор всей книги.
Что это означает для нас?
Подводя итог этой главе, можно сформулировать несколько выводов, которые будут важны для всего дальнейшего разговора.
Первое: власть всегда стремится контролировать нарратив, и это не конспирология, а фундаментальное свойство власти как таковой. Вопрос не в том, происходит ли это, а в том, какими методами и с какими последствиями.
Второе: термин «конспирология» является не нейтральным аналитическим понятием, а политически нагруженным инструментом, история которого заслуживает изучения не менее, чем история самих конспирологических теорий.
Третье: между реальными заговорами, системными интересами элит и подлинно иллюзорными теориями существуют важные различия, которые необходимо удерживать в уме при анализе любой конкретной теории. Смешение этих категорий одинаково вредит и трезвому анализу, и здравому скептицизму.
Четвёртое и, пожалуй, самое важное: скептицизм должен быть направлен в обе стороны. Не только в сторону конспирологических теорий, но и в сторону официальных нарративов, институтов, которые их производят, и механизмов, через которые эти нарративы воспроизводятся и защищаются. Односторонний скептицизм — это не критическое мышление, а просто предвзятость, сменившая знак.
С этими инструментами в руках можно двигаться дальше — в историю, в археологию, в теологию и в политику. Туда, где вопросов значительно больше, чем ответов, и где официальные объяснения трещат по швам особенно отчётливо.
ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ 1
Об истории американских конспирологических представлений: Olmsted K. S. Real Enemies: Conspiracy Theories and American Democracy, World War I to 9/11. — Oxford: Oxford University Press, 2009. — 272 p. — ISBN 978-0-19-518353-5. [академический]
Там же. [академический]
CIA. Countering Criticism of the Warren Report. Dispatch 1035-960, 1 April 1967. Рассекреченный документ Центрального разведывательного управления США; опубликован в составе материалов CIA FOIA. [первичный]
Выражение «conspiracy theory» употреблялось задолго до 1964 года; поэтому датировка 1964 годом как первого известного публичного употребления некорректна. Для выражения «conspiracy theorist» один из ранних документированных примеров относится к 1 мая 1964 года: New Statesman, 1 May 1964, p. 694. [первичный]
Внутренние документы табачных компаний, опубликованные в ходе судебных процессов 1990-х годов: UCSF Industry Documents Library, Truth Tobacco Industry Documents. [первичный]
United States Senate. Select Committee to Study Governmental Operations with Respect to Intelligence Activities. Intelligence Activities and the Rights of Americans. Book II. Final Report of the Select Committee to Study Governmental Operations with Respect to Intelligence Activities. 94th Congress, 2nd Session, 1976. Материалы расследования Church Committee, включая документы и свидетельские показания. [первичный]
Keeley B. L. Of Conspiracy Theories // The Journal of Philosophy. 1999. Vol. 96, № 3. P. 109–126. DOI: 10.2307/2564659. [академический]
Поппер К. Р. Логика научного исследования / пер. с англ.; под общ. ред. В. Н. Садовского. — М.: Республика, 2005. — 447 с. — ISBN 5-250-01903-X. [академический]
van Prooijen J.-W. Why Education Predicts Decreased Belief in Conspiracy Theories // Applied Cognitive Psychology. 2017. Vol. 31, № 1. P. 50–58. DOI: 10.1002/acp.3301. [академический]
Snowden E. Permanent Record. — New York: Metropolitan Books, 2019. — 432 p. Публикации The Guardian и The Washington Post о раскрытиях документов АНБ в июне 2013 года являются отдельными источниками и не должны смешиваться с мемуарами Сноудена. [академический]
О греческом референдуме 2015 года: официальные результаты референдума и материалы международной прессы за июль 2015 года. [первичный]
United States v. Purdue Pharma L.P. и связанные судебные материалы по делу Purdue Pharma; материалы расследований и официальных комиссий по опиоидному кризису США. [первичный]
YouGov-Cambridge Globalism Project 2020: данные международного опроса, проведённого летом 2020 года в 21 стране; Economist/YouGov Poll, 26–29 March 2022; материалы Baylor Religion Survey. Конкретные показатели зависят от формулировки вопроса, выборки и страны. [первичный]
DeHaven-Smith L. Conspiracy Theory in America. — Austin: University of Texas Press, 2013. — 260 p. — ISBN 978-0-292-74379-3. [академический]
Herman E. S., Chomsky N. Manufacturing Consent: The Political Economy of the Mass Media. — New York: Pantheon Books, 1988. — xvi, 412 p. — ISBN 0-394-54926-0. [академический]
ГЛАВА 2
КАК ВОЗНИКАЕТ НЕВИДИМАЯ ВЛАСТЬ
«Первый принцип состоит в том, что вы не должны обманывать себя — а себя обмануть легче всего.»
— Ричард Фейнман
Эпоха подозрения
Если бы потребовалось выбрать одно слово, описывающее интеллектуальный климат начала двадцать первого века, хорошим кандидатом было бы слово «недоверие». Недоверие к правительствам, к корпорациям, к науке, к журналистике, к экспертам любого рода. Это недоверие не возникло из ниоткуда, и было бы большой ошибкой объяснять его исключительно распространением интернета или активностью анонимных троллей. У него есть вполне конкретная история, вполне конкретные причины и вполне конкретные бенефициары.
Двадцатый век дал человечеству беспрецедентные случаи институционального предательства. Правительства лгали своим гражданам о войнах, которые вели их именем. Корпорации скрывали информацию об ущербе, который их продукция наносила здоровью миллионов людей. Церковь десятилетиями покрывала систематическое насилие над детьми — и это тоже часть фона, на котором вырастает современное недоверие к иерархическим структурам любого рода. Финансовые институты обрушили мировую экономику в 2008 году, после чего их руководители получили государственную помощь за счёт налогоплательщиков и продолжили выплачивать себе рекордные бонусы. Ни одного из руководителей крупнейших банков, чья политика привела к кризису, не привлекли к сколько-нибудь значимой уголовной ответственности.
На этом фоне вопрос звучит иначе. Не «почему люди перестали доверять институтам?», а «почему некоторые люди всё ещё им доверяют?».
Конспирология в её современном виде — это во многом продукт этого накопленного опыта. Она выросла не на пустом месте, а на почве реальных предательств, реальной лжи и реальной безнаказанности. Это не оправдание для любой конкретной теории: большинство из них по-прежнему не выдерживают фактической проверки. Но это необходимый контекст для понимания того, почему эти теории находят такой живой отклик у такого большого числа людей.
Есть и вторая причина сегодняшнего недоверия, отдельная от перечня институциональных провалов, — то, как радикально изменилась сама архитектура распространения информации. Интернет сделал с конспирологией примерно то же, что Гутенберг сделал с религиозной реформацией. До появления печатного станка еретические идеи распространялись медленно, с трудом и с огромным риском для их носителей. Печатный станок дал возможность тиражировать альтернативные взгляды быстро, дёшево и в обход институциональных фильтров. Результатом стала Реформация, расколовшая европейское христианство и изменившая ход истории.
Мировая сеть сделала то же самое с информацией в целом. До появления интернета контроль над нарративом принадлежал ограниченному числу институтов: крупным газетам, телевизионным сетям, издательствам, академическим журналам. Они определяли, что является новостью, что является знанием и что является допустимым взглядом на реальность. Интернет разрушил эту монополию. Любой человек с подключением к сети получил возможность публиковать, распространять и обсуждать информацию в обход традиционных привратников.
Это имело огромные позитивные последствия: голоса, которые прежде были заглушены, получили трибуну; информация, которая прежде была засекречена или просто недоступна, стала общедоступной; независимые расследования получили новые инструменты и новую аудиторию. Но те же самые механизмы работают и в другую сторону. Дезинформация распространяется по тем же каналам, что и информация. Алгоритмы социальных сетей, оптимизированные под вовлечённость, отдают предпочтение контенту эмоциональному, а не точному. А конспирологический контент, как уже говорилось, по своей природе исключительно эмоционально заряжен.
Результатом стал своеобразный парадокс: человечество никогда не имело доступа к такому количеству информации, и никогда прежде ориентироваться в этой информации не было так сложно. Избыток информации при дефиците инструментов её верификации создаёт идеальную среду для распространения конспирологических теорий. Не потому что люди глупее, чем прежде, а потому что задача стала объективно сложнее.
Но было бы упрощением сводить современную конспирологию только к психологии и алгоритмам. У неё есть конкретное содержание, конкретные темы и конкретные действующие лица. И некоторые из них заслуживают самого пристального внимания — не в качестве курьёза, а в качестве симптома реальных процессов, происходящих в глобальной политике и экономике.
QAnon: анатомия цифрового апокалипсиса
В октябре 2017 года на анонимном имиджборде 4chan появились первые публикации некоего «Q», представившегося инсайдером с высоким уровнем допуска к государственным секретам США. Содержание публикаций было одновременно захватывающим и чудовищным: американским государством тайно управляет группа сатанистов-педофилов, в которую входят ведущие политики Демократической партии, крупнейшие медиамагнаты и голливудские знаменитости. Дональд Трамп является главным борцом с этой группой, и великое разоблачение, известное как «Буря», неминуемо приближается.
С точки зрения структуры это классическая конспирологическая теория типа «глобальный заговор с конкретным злодеем». С точки зрения распространения это было нечто принципиально новое. «Q» публиковал не готовые утверждения, а зашифрованные «капли» информации — так называемые Q-drops, — требовавшие интерпретации. Это превратило сотни тысяч последователей в активных участников процесса: они расшифровывали послания, строили версии, соревновались в интерпретациях. Теория стала не пассивно потребляемым контентом, а интерактивной игрой с элементами детектива и апокалиптического нарратива.
Психологически это оказалось исключительно эффективным. Человек, вложивший собственные интеллектуальные усилия в расшифровку «капли», эмоционально привязан к полученному выводу несравнимо сильнее, чем тот, кто просто прочитал готовую статью. Чувство причастности к раскрытию тайны, недоступной непосвящённым, создаёт мощную идентичность и столь же мощное сопротивление любым попыткам разубеждения.
К 2020 году QAnon вышел за пределы американских имиджбордов и превратился в глобальное явление. В Германии его адаптировали под местный контекст. В Великобритании элементы этой теории переплелись с антипрививочным движением. В Японии появились собственные интерпретации. Пандемия COVID-19 дала теории мощный импульс: карантины, обязательные маски, вакцины с неизвестным долгосрочным эффектом, беспрецедентные ограничения свободы передвижения — всё это идеально ложилось в нарратив о тайном контроле над человечеством.
Что важно понять о QAnon применительно к нашему разговору: эта теория является одновременно хорошим примером конспирологии в её наименее верифицируемом варианте и симптомом реального кризиса доверия к американским институтам. Конкретные утверждения о сатанистах в Вашингтоне не подкреплены ничем, кроме анонимных публикаций на имиджборде. Но реальное возмущение людей реальным состоянием американской политической системы, питающее эти теории, заслуживает серьёзного разговора, а не снисходительного смеха.
Более того: на фоне QAnon с его очевидной фантастичностью как-то потерялся реальный скандал вокруг Джеффри Эпштейна — финансиста и осуждённого педофила, который действительно имел обширные связи в американской и международной элите, действительно организовывал встречи на своём частном острове для влиятельных людей со всего мира и действительно умер в федеральной тюрьме при обстоятельствах, которые официально квалифицированы как самоубийство, но которые вызывают вопросы у любого человека, знакомого с деталями дела. Список людей, которые летали на самолётах Эпштейна, стал частично публичным в рамках судебных разбирательств, и он содержал имена, способные потрясти любое воображение. Это не QAnon. Это задокументированная реальность, от которой крайне неудобно отмахнуться ярлыком «конспирология».
Бильдерберг, ВЭФ и архитектура глобального управления
Существует категория организаций, само существование которых ставит конспирологов и их критиков в одинаково неловкое положение. Критики вынуждены признавать, что организации реальны, что их участники реальны и что их влияние на мировую политику реально. Конспирологи вынуждены признавать, что большинство конкретных обвинений в адрес этих организаций не подкреплены доказательствами. Истина, как водится, располагается где-то в пространстве между этими двумя позициями, и именно туда стоит отправиться.
Бильдербергский клуб: самый известный закрытый клуб мира.
В мае 1954 года в нидерландском отеле «Бильдерберг» собрались около восьмидесяти влиятельных людей из Западной Европы и Северной Америки. Политики, банкиры, промышленники, интеллектуалы. Цель, декларированная организаторами, состояла в укреплении атлантического единства в условиях холодной войны. Встреча прошла за закрытыми дверями, без прессы, без протоколов для публикации, без официальных заявлений по итогам.
С тех пор Бильдербергская группа собирается ежегодно. Состав участников меняется, но принцип остаётся неизменным: около ста пятидесяти человек, представляющих политическую, финансовую, медийную и интеллектуальную элиту западного мира, встречаются в строго охраняемом отеле, обсуждают глобальную повестку и расходятся, не публикуя ни протоколов, ни итоговых документов.
Среди участников разных лет, по сообщениям прессы, были: Генри Киссинджер, Билл Клинтон, Тони Блэр, Ангела Меркель, Джефф Безос, Эрик Шмидт, главы центральных банков, министры финансов ведущих экономик, редакторы крупнейших мировых изданий. Не случайные люди, иными словами.
Официальная позиция организации и её защитников сводится к следующему: Бильдерберг — это неформальный дискуссионный клуб, где влиятельные люди могут откровенно обмениваться мнениями без давления публичности. Никаких решений там не принимается, никакой скрытой повестки нет, закрытость необходима для того, чтобы обеспечить откровенность дискуссии. Это объяснение не лишено логики. Действительно, публичные люди в публичных форматах говорят иначе, чем в неформальной обстановке, и ценность откровенного разговора без камер понятна. Проблема в другом. Когда люди, определяющие экономическую и политическую повестку десятков государств, встречаются за закрытыми дверями и категорически отказываются сообщать гражданам этих государств, что именно они обсуждают, это не просто вопрос комфорта участников. Это вопрос демократической подотчётности.
Министр финансов демократической страны подотчётен своим гражданам. Когда он едет на закрытую встречу с коллегами из других стран, крупнейшими банкирами и медиамагнатами и отказывается рассказывать о содержании этих разговоров, это создаёт вполне обоснованный вопрос: в чьих интересах он там присутствует? Своих граждан или участников встречи?
Это не конспирология. Это базовый вопрос демократического управления.
Показательна и история с освещением Бильдерберга в прессе. Десятилетиями оно было спорадическим и несистемным. Первые развёрнутые репортажи о Бильдербергских встречах появились не в New York Times или Guardian, а в маргинальных изданиях и на альтернативных сайтах. Мейнстримные СМИ начали более или менее регулярно освещать встречи лишь в 2010-х годах, когда игнорировать их стало уже невозможно из-за давления альтернативных медиа и социальных сетей. Это само по себе любопытный факт, заслуживающий осмысления.
Всемирный экономический форум: Давос как зеркало эпохи.
Если Бильдерберг предпочитает тень, то Всемирный экономический форум работает в принципиально иной стратегии: максимальная публичность при минимальной подотчётности. Ежегодные встречи в швейцарском Давосе — это грандиозное медиасобытие с тысячами участников, сотнями панельных дискуссий и широчайшим освещением в прессе. Главы государств, генеральные директора крупнейших корпораций, знаменитости, активисты, нобелевские лауреаты — все они съезжаются в альпийский курорт, чтобы обсудить будущее человечества.
Основатель и бессменный руководитель ВЭФ Клаус Шваб не скрывает амбиций организации. В своей книге «Великая перезагрузка», опубликованной в 2020 году, он прямо описывает пандемию COVID-19 как возможность для фундаментального переустройства глобальной экономики и общества. Концепция включает переход к так называемому «стейкхолдерскому капитализму», где корпорации несут ответственность не только перед акционерами, но и перед обществом в целом, цифровизацию всех сфер жизни, переосмысление отношений собственности и новые форматы глобального управления.
Фраза «You will own nothing and you will be happy» — «у вас не будет ничего в собственности, и вы будете счастливы» — стала одним из главных конспирологических мемов последних лет. Она часто ассоциируется с идеями ВЭФ, хотя её первоисточник — видео 2016 года для шведского банка, а не прямой слоган самого Форума. ВЭФ впоследствии открестился от этой формулировки, объяснив её вырванностью из контекста. Однако сам контекст — рассуждения о будущем, в котором люди арендуют вещи вместо того чтобы ими владеть, от жилья до автомобилей, — действительно присутствует в официальных материалах организации.
Здесь важно разделить два вопроса, которые в публичной дискуссии постоянно смешиваются. Первый: существует ли ВЭФ и оказывает ли он реальное влияние на глобальную повестку? Ответ очевидно утвердительный. Организация реальна, её участники реальны, её программы реально реализуются в десятках стран. Второй вопрос: является ли ВЭФ тайным правительством мира, сознательно уничтожающим национальные государства и частную собственность в интересах узкой элиты? Здесь доказательная база значительно скромнее. Но именно между этими двумя вопросами и располагается самая интересная территория. Потому что даже если отвергнуть конспирологическую версию о тайном правительстве, остаётся вполне реальный и вполне тревожный факт: группа людей, не избранных никем и не подотчётных никому, формулирует повестку глобального развития, которая затем реализуется через национальные правительства, международные организации и крупнейшие корпорации. Называть это заговором или нет — вопрос терминологии. Называть это демократией не получится при всём желании.
Трёхсторонняя комиссия и Совет по международным отношениям.
Бильдерберг и ВЭФ наиболее известны широкой публике, однако есть и другие структуры, заслуживающие внимания в этом контексте.
Трёхсторонняя комиссия была основана в 1973 году Дэвидом Рокфеллером, и Збигнев Бжезинский стал одним из её ключевых организаторов и идеологов. Цель — координация политики между тремя крупнейшими экономическими блоками: Северной Америкой, Западной Европой и Японией. Комиссия объединяла около трёхсот пятидесяти влиятельных частных лиц из этих регионов и работала как неформальный механизм согласования интересов западных элит в условиях меняющегося мирового порядка.
Совет по международным отношениям, основанный в 1921 году в Нью-Йорке, является, пожалуй, наиболее влиятельным из всех подобных структур в плане формирования американской внешней политики. Его члены регулярно занимают ключевые посты в американских администрациях вне зависимости от того, какая партия побеждает на выборах. Совет издаёт журнал Foreign Affairs, который традиционно считается главной трибуной американского внешнеполитического истеблишмента.
Все эти структуры объединяет одна общая черта: они существуют в пространстве между публичным и частным, между официальным и неформальным. Они не являются правительствами, но их участники формируют правительственную политику. Они не являются тайными обществами, но их встречи закрыты для прессы и общественности. Они не принимают официальных решений, но консенсус, складывающийся на их встречах, имеет вполне реальные последствия для миллиардов людей, которые никогда не голосовали за их участников и не давали им никаких полномочий. Назвать это заговором — значит, вероятно, упростить реальность. Но назвать это нормальным функционированием демократических институтов — значит исказить её ещё сильнее.
Почему это важно.
Разговор о Бильдерберге, ВЭФ и подобных структурах важен не потому, что доказывает существование тайного мирового правительства. Он важен потому, что ставит вопрос, который должен занимать центральное место в любом серьёзном политическом дискурсе: кто на самом деле принимает решения, определяющие жизнь миллиардов людей, и перед кем эти люди несут ответственность? Если ответ на этот вопрос неудобен, если он указывает на структуры, не имеющие демократической легитимности, на процессы, скрытые от общественного контроля, и на консенсус, складывающийся за закрытыми дверями, то проблема не в тех, кто задаёт этот вопрос. Проблема в самой реальности, которую этот вопрос описывает.
Конспирология в данном случае является не причиной тревоги, а её симптомом. Люди верят в тайное мировое правительство не потому что они параноики, а потому что реальные механизмы глобального управления достаточно непрозрачны, достаточно элитарны и достаточно далеки от демократического контроля, чтобы питать самые разнообразные подозрения. И пока эта непрозрачность сохраняется, подозрения будут сохраняться вместе с ней.
Пандемия как конспирологический катализатор
Выбирая одно событие, которое за последние десятилетия сделало больше всего для распространения конспирологического мышления в массах, пандемия COVID-19 будет главным кандидатом. Не потому что она породила конспирологию: она её унаследовала, усилила и вывела на принципиально новый уровень. За три года пандемии конспирологические теории перестали быть уделом маргинальных сообществ и стали частью повседневного политического дискурса в большинстве стран мира. Понять почему — значит понять кое-что важное о природе нашего времени.
Начало: когда вопросы стали преступлением.
В январе 2020 года, когда сообщения о новом вирусе из китайского Уханя только начали появляться в мировых СМИ, реакция официальных структур была примечательной. Всемирная организация здравоохранения поначалу транслировала заверения китайских властей об отсутствии доказательств передачи вируса от человека к человеку. Это утверждение оказалось неверным, и опровергнуто оно было довольно быстро. Но сам факт того, что главная международная организация в области здравоохранения в самом начале кризиса воспроизводила официальную позицию государства, имеющего очевидный интерес в минимизации масштабов проблемы, не остался незамеченным.
Затем началась чехарда с рекомендациями. В феврале 2020 года ВОЗ и национальные органы здравоохранения большинства стран рекомендовали маски в основном больным и медицинским работникам, высказывая опасения по поводу их неправильного использования здоровыми людьми. К апрелю позиция изменилась на противоположную — маски стали рекомендоваться всем в общественных местах. Объяснение этого разворота, данное официальными лицами, сводилось к необходимости сохранить запасы для медицинских работников, что задним числом было воспринято значительной частью общественности как введение в заблуждение. Это признание, сделанное как бы вскользь, имело долгосрочные последствия для доверия к официальным рекомендациям по всему спектру пандемических мер.
Происхождение вируса.
Вопрос о происхождении вируса стал, пожалуй, самым показательным примером того, как официальный нарратив формируется и защищается вне зависимости от имеющихся данных. В начале 2020 года гипотеза об утечке из лаборатории Уханьского института вирусологии была объявлена конспирологической и расистской. Ведущие научные журналы публиковали письма с подписями известных учёных, объявлявшие эту гипотезу опровергнутой. Социальные сети удаляли публикации на эту тему как дезинформацию.