- -
- 100%
- +
Прошло около года, и выяснилось, что среди экспертов нет никакого консенсуса по вопросу происхождения вируса. ФБР выражало мнение о том, что лабораторное происхождение является наиболее вероятной гипотезой, однако среди американских спецслужб единого консенсуса нет. Сенатские расследования обнаружили переписку, свидетельствующую о том, что некоторые из учёных, подписавших то самое письмо об «опровергнутой» лабораторной гипотезе, в частной переписке выражали совершенно иные взгляды. Стало известно, что американские научные организации финансировали исследования в Уханьском институте вирусологии, что создавало очевидный конфликт интересов для тех, кто участвовал в формировании официальной позиции.
Ничего из этого не доказывает, что вирус был создан искусственно или намеренно выпущен. Но всё это вместе взятое доказывает нечто другое: официальный научный и медийный консенсус в самом начале пандемии формировался под влиянием факторов, не имеющих отношения к научной истине. И люди, задававшие неудобные вопросы, были публично дискредитированы не потому что их вопросы были неправомерны, а потому что ответы на эти вопросы были неудобны.
Вакцины: где заканчивается наука и начинается политика.
Разработка вакцин против COVID-19 в рекордные сроки была, вне всякого сомнения, выдающимся научным достижением. Платформа мРНК, лежащая в основе вакцин Pfizer и Moderna, разрабатывалась десятилетиями и показала свою эффективность в снижении тяжёлых форм заболевания. Это факты, и от них не стоит отмахиваться.
Но параллельно с этими фактами существуют другие, которые официальный нарратив предпочитал не акцентировать. Беспрецедентно короткие сроки клинических испытаний означали, что долгосрочные данные о безопасности в момент массовой вакцинации попросту отсутствовали. Это не злой умысел: в условиях продолжающейся пандемии другого выбора не было. Но это факт, который должен был быть честно сообщён населению, которому предлагали вакцинироваться.
Вместо этого в ряде стран вакцинация стала фактически обязательной: без прививки нельзя было посещать рестораны, театры, спортивные мероприятия, путешествовать, а в некоторых случаях и работать. Людей, выражавших сомнения в безопасности или необходимости вакцинации, публично клеймили как убийц и угрозу общественному здоровью. Термин «антиваксер» приобрёл коннотации, сравнимые разве что с обвинением в государственной измене.
При этом реальные данные о побочных эффектах постепенно накапливались. Связь вакцин на основе аденовирусного вектора с редкими, но серьёзными случаями тромбоза была признана официально, что привело к ограничению или отзыву ряда препаратов. Появились данные о связи мРНК-вакцин с миокардитом у молодых мужчин, также признанные официально, хотя долгое время оспаривавшиеся. Вопрос о долгосрочных последствиях по-прежнему остаётся открытым просто потому, что времени для получения ответа ещё недостаточно.
Ничего из этого не означает, что вакцины были «чипами для слежки» или инструментом депопуляции, как утверждают наиболее радикальные конспирологи. Но всё это вместе означает, что люди, задававшие вопросы о безопасности препаратов, чья долгосрочная безопасность объективно не была установлена, задавали разумные вопросы. И то, что их за эти вопросы публично третировали, является не торжеством науки, а её дискредитацией.
Локдауны, свободы и новая нормальность.
Отдельного разговора заслуживают меры, принятые правительствами большинства стран в ответ на пандемию. Локдауны, комендантский час, запреты на собрания, закрытие церквей, запрет похорон с родственниками, слежка за соблюдением карантина с помощью цифровых технологий. Всё это беспрецедентные ограничения гражданских свобод, введённые в демократических странах в мирное время.
Часть этих мер была обоснована с эпидемиологической точки зрения. Часть, как показали последующие исследования, не имела доказанной эффективности. Некоторые мета-анализы, опубликованные после завершения острой фазы пандемии, дали неоднозначные результаты: жёсткие локдауны, по всей видимости, замедляли распространение вируса, но их эффективность в снижении общей смертности остаётся предметом дискуссий, поскольку они имели значительные негативные последствия для здоровья населения по другим направлениям: рост онкологических заболеваний из-за отложенной диагностики, рост психических расстройств и смертности от сердечно-сосудистых заболеваний, зафиксированный в период пандемии и связываемый экспертами в том числе с последствиями локдаунов.
Но важнее эпидемиологических результатов оказались политические прецеденты. Правительства убедились в том, что в условиях объявленного кризиса возможно введение ограничений, немыслимых в нормальное время, и что значительная часть населения эти ограничения примет. Системы цифрового контроля, развёрнутые в ряде стран под предлогом контроля за соблюдением карантина, в некоторых государствах сохранились и после окончания пандемии. Технологии отслеживания и верификации, отработанные на ковидных паспортах, остались в арсенале правительств.
Конспирологи увидели в этом реализацию давно запланированного сценария установления тотального цифрового контроля. Официальная позиция сводится к тому, что всё это были вынужденные временные меры. Где-то между этими двумя версиями располагается тревожный факт: инфраструктура контроля, созданная в 2020–2022 годах, существует и функционирует. И это само по себе является достаточным основанием для серьёзного общественного разговора, который в большинстве стран так и не состоялся.
Что пандемия сделала с конспирологией.
Главный итог пандемии для нашего разговора состоит в следующем. Она создала ситуацию, в которой граница между обоснованным скептицизмом и конспирологическим мышлением оказалась размыта настолько, что её практически невозможно было провести в режиме реального времени. Некоторые вопросы, объявленные конспирологическими в 2020 году, оказались вполне правомерными в 2022-м. Некоторые официальные утверждения, представленные как научный консенсус, оказались политически мотивированными упрощениями.
Это имело долгосрочные последствия для доверия к науке, к медицинским институтам, к правительствам и к СМИ. Люди, убедившиеся в том, что их вводили в заблуждение хотя бы по одному вопросу, с большей вероятностью будут скептически относиться к официальным позициям по другим вопросам. Это рационально. Это также создаёт среду, в которой самые фантастические теории находят аудиторию, готовую их выслушать.
Пандемия не создала конспирологию. Но она блестяще продемонстрировала, почему конспирологическое мышление будет оставаться значимой частью общественного дискурса до тех пор, пока институты, претендующие на роль источников истины, не научатся быть честными о пределах собственного знания и о конфликтах интересов, влияющих на их позиции.
Деньги, власть и невидимая рука: финансовые элиты как субъект глобальной политики
Есть тема, которую принято обсуждать либо в академических терминах политической экономии, либо в конспирологических терминах тайного мирового правительства. Между этими двумя форматами зияет огромная пропасть, и именно в этой пропасти располагается наиболее интересная и наименее исследованная территория. Речь идёт о реальном влиянии крупного финансового капитала на политические процессы в глобальном масштабе. Не о рептилоидах и не о масонских ложах, а о вполне конкретных людях, вполне конкретных институтах и вполне конкретных механизмах влияния, которые не являются тайными в строгом смысле слова, но которые также не являются предметом широкого общественного обсуждения.
Центральные банки: государство внутри государства.
Начнём с института, который присутствует в жизни каждого человека ежедневно, но о природе которого большинство людей имеет весьма смутное представление. Центральные банки управляют денежной системой государств: они устанавливают процентные ставки, регулируют денежную массу, выступают кредиторами последней инстанции для коммерческих банков. От их решений зависят ипотечные ставки, курсы валют, доступность кредита для бизнеса и в конечном счёте уровень занятости и благосостояния населения.
При этом большинство центральных банков устроены таким образом, что их руководство не несёт прямой демократической ответственности перед населением. Федеральная резервная система США, крупнейший и наиболее влиятельный центральный банк мира, сочетает государственные и частные элементы: Совет управляющих является федеральным органом, а двенадцать региональных федеральных резервных банков формально принадлежат банкам-членам. Её руководители назначаются президентом и утверждаются Сенатом, однако в своей операционной деятельности ФРС формально независима от правительства.
Это устройство имеет свою логику: независимость центрального банка от политического давления позволяет проводить более взвешенную денежно-кредитную политику, не подчинённую электоральным циклам. Но оно также означает, что решения, затрагивающие финансовое благополучие сотен миллионов людей, принимаются людьми, которых эти люди не выбирали и которые перед ними не отчитываются.
Когда в 2008 году разразился финансовый кризис, ФРС совместно с Министерством финансов США приняла решение о беспрецедентном спасении крупнейших банков Уолл-стрит за счёт денег налогоплательщиков. Программа помощи проблемным активам, известная как TARP, предусматривала выделение 700 миллиардов долларов. Это решение не выносилось на референдум, не обсуждалось с гражданами и было принято в течение нескольких дней в условиях искусственно созданной атмосферы паники. Банкиры, чья безответственная политика привела к кризису, не только избежали уголовной ответственности, но и получили государственные гарантии своих убытков.
Это не конспирология. Это задокументированная история, которую можно найти в любом серьёзном исследовании финансового кризиса 2008 года. Но когда люди называют произошедшее заговором банкиров против народа, их сложно упрекнуть в паранойе. Потому что произошедшее действительно выглядит именно так, вне зависимости от того, каким термином его обозначать.
Концентрация капитала и феномен BlackRock.
В последние десятилетия мировая финансовая система переживает процесс концентрации капитала, не имеющий прецедентов в истории. Три крупнейших управляющих активами в мире — американские компании BlackRock, Vanguard и State Street — совокупно управляют активами на сумму, превышающую двадцать пять триллионов долларов (по данным на 2024 год). Для сравнения: ВВП США составляет около двадцати девяти триллионов. Это означает, что три частные компании управляют активами, сопоставимыми по масштабу с крупнейшей экономикой мира.
Что это означает на практике? Эти компании являются крупнейшими или одними из крупнейших акционеров большинства значимых корпораций в мире одновременно. BlackRock является крупным акционером Apple, Microsoft, Amazon, Google, JPMorgan Chase, Bank of America и сотен других компаний. То же самое верно для Vanguard и State Street. Иными словами, конкурирующие между собой корпорации фактически имеют одних и тех же крупнейших владельцев.
Исследователи называют это явление «общим владением» и изучают его последствия для конкуренции. Ряд академических работ показал, что общее владение крупными акционерами снижает стимулы к конкуренции между компаниями в одной отрасли, поскольку конкурентная борьба невыгодна акционеру, владеющему долями во всех конкурирующих компаниях одновременно. Это означает, что концентрация капитала в руках нескольких гигантских управляющих компаний может иметь антиконкурентный эффект в масштабах всей экономики.
Но финансовое влияние — это лишь часть картины. BlackRock, в частности, играет всё более заметную роль в формировании регуляторной и политической повестки. Компания в разные годы участвовала в программах Федеральной резервной системы и Европейского центрального банка. Её бывшие сотрудники занимают посты в правительственных структурах, а бывшие государственные чиновники переходят на работу в компанию. Этот механизм перетока кадров между регулятором и регулируемым, известный как «вращающаяся дверь», давно описан в академической литературе и давно вызывает обоснованную критику.
Всё это не является тайным. Это происходит открыто, фиксируется в публичных документах и при желании доступно любому желающему. Но именно это делает ситуацию особенно примечательной: система, в которой частные финансовые структуры обладают влиянием, сопоставимым с влиянием национальных правительств, функционирует совершенно открыто, не вызывая ни скандала, ни серьёзной политической дискуссии. Как будто её видимость является лучшей защитой от критики.
Филантропический капитализм: благотворительность как политика.
Ещё один механизм влияния крупного капитала на глобальную повестку, заслуживающий внимательного рассмотрения, — это феномен так называемого филантропического капитализма. Крупнейшие состояния мира всё активнее направляются не на личное потребление их владельцев, а на финансирование фондов, реализующих масштабные программы в области здравоохранения, образования, сельского хозяйства и технологий.
Наиболее показательный пример здесь Фонд Билла и Мелинды Гейтс, располагающий активами (эндаументом) порядка пятидесяти миллиардов долларов и являющийся крупнейшим частным фондом в мире. Фонд финансирует программы вакцинации в развивающихся странах, реформы образования, сельскохозяйственные проекты в Африке и исследования в области здравоохранения. Он также является одним из крупнейших частных доноров Всемирной организации здравоохранения, что означает, что частная структура, подотчётная исключительно своим учредителям, оказывает существенное влияние на приоритеты главной международной организации в области здравоохранения.
Во время пандемии фонд оказался в центре конспирологических теорий самого разного калибра. Наиболее радикальные из них обвиняли Гейтса в намеренном создании вируса с целью последующей вакцинации и чипирования населения. Это, разумеется, не подкреплено никакими доказательствами и относится к той категории теорий, которые дискредитируют сам жанр.
Но за пределами этих крайностей существуют вполне обоснованные вопросы, которые игнорировать значительно сложнее. Имеет ли частное лицо, сколь угодно богатое и сколь угодно благонамеренное, право определять приоритеты здравоохранения для миллиардов людей в развивающихся странах? Является ли корректным, что один из крупнейших частных доноров ВОЗ оказывает влияние на её рекомендации, не неся при этом никакой демократической ответственности? Насколько «филантропия» является действительно бескорыстной, если фонды, финансирующие фармацевтические исследования, одновременно держат пакеты акций фармацевтических компаний, выигрывающих от этих исследований?
Эти вопросы не являются конспирологическими. Они являются вопросами политической экономии и демократического управления. То, что их задают преимущественно конспирологи, является проблемой не вопросов, а мейнстримного дискурса, который уклоняется от их серьёзного рассмотрения.
Деньги и демократия: системное противоречие.
Подводя итог этому разделу, можно сформулировать центральное противоречие, которое питает конспирологические теории о финансовых элитах. Демократия основана на принципе политического равенства: один человек, один голос. Капитализм основан на принципе экономического неравенства: капитал концентрируется, порождая неравные возможности влияния на политические процессы. Эти два принципа находятся в постоянном напряжении, и история последних десятилетий свидетельствует о том, что второй принцип всё активнее подавляет первый.
Когда крупнейшие финансовые структуры мира консультируют правительства, финансируют политические кампании, владеют медиа и определяют повестку международных организаций, говорить о реальном народном суверенитете становится всё сложнее. Это не заговор в строгом смысле слова, потому что не требует тайного сговора: каждый из участников этой системы действует в рамках существующих правил и в собственных интересах. Но совокупный результат их действий производит эффект, весьма похожий на то, что конспирологи называют управлением миром из тени.
Разница между «системой, структурно выгодной финансовым элитам» и «тайным заговором финансовых элит» с практической точки зрения для рядового гражданина может оказаться не столь значительной, как хотелось бы думать тем, кто настаивает на этом различии.
ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ 2
Bloom M., Moskalenko S. Pastels and Pedophiles: Inside the Mind of QAnon. — Redwood City: Stanford University Press, 2021. — 256 p. — ISBN 978-1-5036-3029-1. DOI: 10.1515/9781503630611. [академический]
О деле Джеффри Эпштейна: United States v. Epstein, No. 08-CR-279 (S.D. Fla., 2008); United States v. Epstein, No. 19-CR-490 (S.D.N.Y., 2019); материалы судебных разбирательств и расследований. См. также: The Miami Herald, материалы расследования «Perversion of Justice», 2018. [первичный]
Bilderberg Meetings. Официальные материалы Bilderberg Meetings, включая программы встреч и списки участников разных лет. Дополнительно: материалы The Guardian, BBC и Reuters о деятельности группы. [первичный]
Schwab K., Malleret T. COVID-19: The Great Reset. — Geneva: World Economic Forum, 2020. — 282 p. — ISBN 978-2-940631-11-7. Русское название встречается как «COVID-19: Великая перезагрузка»; подтверждённое библиографическое описание русского печатного издания с точными реквизитами издательства и переводчика в доступных каталогах не установлено. [первичный]
О Трёхсторонней комиссии: материалы самой Trilateral Commission, включая официальные документы и публикации организации. Библиографическая запись «Gill W. The Trilateral Commission. — Washington: Institute for Policy Studies, 1989» в указанном виде не подтверждена и требует дополнительной идентификации. [первичный / альтернативный]
Council on Foreign Relations. The Council on Foreign Relations: A Short History. — New York: Council on Foreign Relations, 2021. См. также: Shoup L. H., Minter W. Imperial Brain Trust: The Council on Foreign Relations and United States Foreign Policy. — New York: Monthly Review Press, 1977. — 334 p. — ISBN 0-85345-393-4. [первичный / альтернативный]
О пандемии COVID-19: официальные материалы World Health Organization, 2020–2023; материалы официальных расследований и парламентских комитетов США; публикации в рецензируемых журналах The Lancet, Nature Medicine и Science. Конкретные документы должны соотноситься с соответствующими утверждениями основного текста. [первичный / академический]
Centers for Disease Control and Prevention. Материалы по безопасности вакцин против COVID-19, включая сообщения о миокардите и перикардите после вакцинации мРНК-вакцинами. European Medicines Agency. Safety updates и материалы по редким случаям тромбоза с тромбоцитопенией после применения вакцин AstraZeneca и Janssen, 2021–2023. [первичный]
Систематические обзоры и метаанализы эффективности нефармацевтических вмешательств против COVID-19, опубликованные в рецензируемых медицинских журналах. Исходная ссылка «мета-анализы в The Lancet, 2023» недостаточно конкретна для полноценной библиографической записи и требует идентификации конкретной работы, использованной автором. [академический]
U.S. Department of the Treasury. Troubled Asset Relief Program (TARP): материалы программы и отчёты, 2008–2009. Federal Reserve System: материалы и отчёты о мерах денежно-кредитной политики и стабилизации финансовой системы в период кризиса 2008–2009 годов. [первичный]
BlackRock, Inc. Annual Report 2024. Vanguard. Annual Report 2024. State Street Corporation. Annual Report 2024. Официальные годовые отчёты соответствующих компаний. [первичный]
Fichtner J., Heemskerk E. M., Garcia-Bernardo J. Hidden Power of the Big Three? Passive Index Funds, Re-Concentration of Corporate Ownership, and New Financial Risk // Business and Politics. 2017. Vol. 19, № 2. P. 298–326. DOI: 10.1017/bap.2017.6. [академический]
Bill & Melinda Gates Foundation. Annual reports and financial statements. World Health Organization. Financial reports and information on voluntary contributions and donor funding. [первичный]
Piketty T. Capital in the Twenty-First Century / trans. by A. Goldhammer. — Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2014. — 696 p. — ISBN 978-0-674-43000-6. [академический]
ГЛАВА 3
ТАЙНОЕ ЗНАНИЕ КАК ТЕХНОЛОГИЯ ВЛАСТИ
«Власть производит знание... власть и знание непосредственно предполагают друг друга.»
— Мишель Фуко, «Надзирать и наказывать»
Древность без прикрас: власть, тайна и управление толпой
Можно было бы считать конспирологию явлением сугубо современным, порождённым интернетом, глобализацией и кризисом доверия к институтам двадцать первого века. Это заблуждение, хотя и понятное. На самом деле тайные сговоры, скрытое управление и намеренное сокрытие информации от широких масс являются константами человеческой истории, а не её новейшим изобретением. Меняются технологии, меняются масштабы, меняется словарный запас, но базовая механика остаётся неизменной на протяжении тысячелетий.
Чтобы убедиться в этом, достаточно честно посмотреть на то, как была устроена власть в древних обществах. Не через призму школьных учебников с их фараонами, полководцами и великими реформаторами, а через призму реальных механизмов управления, которые эти общества использовали для поддержания порядка, концентрации ресурсов и подавления инакомыслия.
Начнём с фундаментального наблюдения, которое часто остаётся за рамками академических дискуссий о древних цивилизациях. Любое сложное общество, начиная с самых ранних городских культур Месопотамии и заканчивая поздней Римской империей, решало одну и ту же базовую задачу: как заставить большое число людей подчиняться власти небольшой группы? Грубое принуждение работает, но оно дорого и ненадёжно. Армия, которая содержится исключительно страхом, в какой-то момент перестаёт бояться и обращает оружие против своих хозяев. История знает тысячи примеров.
Значительно более надёжным и экономически эффективным инструментом управления является контроль над знанием и над интерпретацией реальности. Если люди убеждены, что существующий порядок вещей установлен богами, что правитель является посредником между миром людей и миром богов, что нарушение иерархии влечёт за собой космические последствия, то необходимость в постоянном физическом принуждении резко снижается. Люди сами охраняют систему, которая их эксплуатирует, потому что искренне верят в её сакральную природу.
Это наблюдение не является оригинальным: его в разных формах высказывали Маркс, Грамши, Фуко и многие другие мыслители. Но для нашего разговора важен следующий шаг: если контроль над знанием является ключевым инструментом власти, то те, кто этим знанием обладает, автоматически становятся важнейшим политическим субъектом. И они, разумеется, делают всё возможное для того, чтобы это знание оставалось их монополией.
Жрецы как первые конспираторы.
В большинстве древних цивилизаций роль хранителей сакрального знания играло жречество. Это не просто религиозный институт в современном понимании слова: жрецы древнего мира совмещали функции теологов, астрономов, врачей, юристов, архивистов и советников правителей. Они знали, когда разливается Нил и когда сеять зерно. Они умели предсказывать затмения, что в глазах непосвящённых выглядело как прямое общение с богами. Они хранили письменные записи, недоступные неграмотному большинству. Они интерпретировали знамения и оракулов, от которых зависели военные и политические решения правителей.
Иными словами, жрецы обладали информационной монополией, которая делала их незаменимыми и наделяла властью, несоразмерной их формальному положению. Фараон мог казнить любого жреца. Но он не мог обойтись без жречества как института, потому что жречество хранило знания, без которых государственная машина не могла функционировать.
Это создавало устойчивый стимул для сокрытия знания. Чем менее доступным было знание, тем более незаменимыми оставались его хранители. Египетские жрецы делили своё учение на экзотерическое, доступное широкой публике, и эзотерическое, доступное лишь посвящённым. Это разделение не было случайным и не диктовалось исключительно соображениями духовной зрелости учеников. Оно было, в том числе, политическим решением: знание как ресурс власти требует защиты от несанкционированного доступа точно так же, как требует защиты физическое золото.