- -
- 100%
- +
Реальность состояла в том, что многие греческие государства добровольно перешли на сторону Персии, что значительная часть греческих элит поддерживала активные экономические и политические связи с персидским двором, что «греческая свобода» на практике означала свободу одних греков угнетать других, и что победа греческой коалиции при Саламине и Платеях была во многом результатом персидских политических и военных просчётов, а не торжества свободы над деспотизмом.
Важнее другое: греко-персидские войны запустили процессы, результатом которых стал совершенно иной мировой порядок, чем тот, который существовал до них. Возвышение Афин, создание Делосского союза, постепенная концентрация власти и ресурсов в руках афинской элиты — всё это прямые следствия войн, которые официально велись во имя свободы. Кто выиграл от этих процессов? Прежде всего торговая и политическая элита Афин, получившая контроль над разветвлёнными торговыми сетями Эгейского моря. Согласно современным интерпретациям, за патетическими нарративами о свободе и героизме скрывались вполне конкретные экономические и политические интересы, которые в конечном счёте и определили ход событий.
Александр и эллинизм: глобализация как проект.
Завершим этот блок фигурой, которая по праву считается одной из наиболее загадочных в мировой истории. Александр Македонский за тринадцать лет создал империю, простиравшуюся от Греции до Индии, уничтожил Персидскую державу Ахеменидов и запустил процесс культурного синтеза, известный как эллинизм. Официальная историография объясняет это исключительно его военным гением и личными амбициями. Но есть вопросы, на которые такое объяснение отвечает неудовлетворительно.
Александр был учеником Аристотеля, что автоматически включало его в сеть интеллектуальных связей, охватывавшую значительную часть образованной элиты греческого мира. Его мать Олимпиада была известна своей приверженностью орфическим и дионисийским культам, что, вероятно, повлияло на мировоззрение Александра. В Египте он посетил оракул Амона в оазисе Сива, после чего объявил себя сыном Амона-Зевса, то есть использовал египетскую теократическую традицию для легитимации своей власти над египтянами.
Его политика в завоёванных землях отличалась поразительной для завоевателя веротерпимостью и стремлением к культурному синтезу. Он включал персидских аристократов в свою администрацию, поощрял смешанные браки, принимал персидские церемониалы при дворе. Всё это выглядит как сознательная политика создания новой наднациональной элиты, объединённой греческим языком и образованием, но не привязанной к конкретной этнической или религиозной традиции.
Был ли это грандиозный личный проект Александра? Или за ним стояли более широкие интересы тех структур, к которым он принадлежал через своё образование и посвящения? Ответа у нас нет. Но вопрос заслуживает того, чтобы его задать.
Рим: империя как машина управления
Греческий мир дал нам философию власти и первые примеры организованных тайных политических структур. Рим дал нечто принципиально иное: первую в истории полностью разработанную машину управления огромными территориями и разнородным населением. Рим интересен для нашего разговора не столько наличием каких-то особенно таинственных структур, сколько тем, насколько откровенно и систематически римская элита использовала инструменты, которые сегодня мы назвали бы информационными операциями, управлением нарративом и скрытым влиянием на политические процессы. В Риме всё это было поставлено на профессиональную основу и возведено в ранг государственного искусства.
Сенат и невидимое правительство республики.
Римская республика официально управлялась через систему выборных магистратур и Сенат. На практике реальная власть концентрировалась в руках нескольких десятков аристократических семей, контролировавших ключевые институты на протяжении поколений. Это не является тайной: любой учебник по римской истории описывает олигархический характер республиканского управления. Но детали этого управления значительно интереснее, чем принято думать.
Римская аристократия была связана разветвлённой системой личных обязательств, известной как система патрон-клиент. Каждый влиятельный римлянин имел сеть клиентов, обязанных ему политической поддержкой, голосами на выборах и личной лояльностью. Взамен патрон обеспечивал клиентам юридическую защиту, экономическую поддержку и политическое покровительство. Эта система пронизывала всё римское общество сверху донизу и создавала неформальную структуру власти, параллельную официальным институтам и нередко более реальную, чем они.
Решения, формально принимавшиеся в Сенате или народном собрании, на самом деле согласовывались заранее через эту систему личных обязательств. Публичные дебаты были в значительной мере театром: реальные переговоры происходили в частных домах, на утренних приёмах, во время совместных обедов. Цицерон в своих письмах, которые не предназначались для публики и поэтому отличаются поразительной откровенностью, даёт нам живую картину этой реальной политики, разительно отличающейся от официальных публичных нарративов.
Это принципиально важное наблюдение: в Риме существовало два уровня политики. Публичный, с речами в Сенате, судебными процессами и триумфальными шествиями, и реальный, с частными переговорами, личными обязательствами и негласными договорённостями. Первый уровень был виден всем. Второй был виден только участникам. Это не заговор в строгом смысле слова, но это система, в которой реальные механизмы принятия решений принципиально непрозрачны для тех, кто находится за её пределами.
Коллегии и первые профессиональные лобби.
Параллельно официальным политическим институтам в Риме существовала разветвлённая система коллегий: профессиональных, религиозных и территориальных объединений, которые выполняли функции, далеко выходящие за рамки их официального назначения. Коллегии организовывали похороны, отправляли религиозные культы, регулировали отношения внутри профессиональных групп. Но они также были важнейшими политическими структурами: через них мобилизовывались голоса на выборах, организовывались демонстрации и беспорядки, распространялась политически значимая информация.
Юлий Цезарь в период своей политической карьеры активно использовал коллегии как инструмент народной мобилизации в противовес сенатской олигархии. Его противники добились временного запрета ряда коллегий именно потому, что прекрасно понимали их политическую функцию. После убийства Цезаря коллегии снова были использованы, на этот раз его сторонниками, для организации народного возмущения против убийц.
Здесь мы видим паттерн, который будет повторяться в истории снова и снова: формально гражданские или религиозные организации используются как инструменты политической мобилизации теми, кто умеет ими управлять. Средневековые гильдии, масонские ложи восемнадцатого века, профессиональные союзы двадцатого — в каждом случае формально неполитическая организация становится каналом политического влияния. Рим дал нам первую хорошо задокументированную версию этой модели.
Август и изобретение управляемой демократии.
После десятилетий гражданских войн Август Октавиан установил в Риме новый порядок, который принято называть Принципатом. С формальной точки зрения республиканские институты были сохранены: Сенат продолжал заседать, выборы продолжали проводиться, консулы продолжали избираться. Но реальная власть была сосредоточена в руках одного человека, располагавшего контролем над армией, провинциями, финансами и ключевыми религиозными институтами.
Август был гениальным политическим менеджером именно потому, что понимал: открытое уничтожение республиканских форм вызовет сопротивление, а их сохранение при реальной концентрации власти обеспечит стабильность. Республиканские институты превратились в декорацию, за которой скрывалась монархия. Но декорация была тщательно поддерживаемой и политически функциональной: она давала аристократии иллюзию участия во власти и снижала стимулы к оппозиции.
Это изобретение — управляемая демократия с сохранёнными формальными институтами при реальной концентрации власти в иных руках — оказалось настолько эффективным, что воспроизводится до сих пор. Любой внимательный наблюдатель современной политики без труда узнает в нём знакомые черты. Выборы проводятся, парламенты заседают, суды выносят решения. Вопрос о том, кто реально принимает решения и насколько официальные институты отражают реальное распределение власти, остаётся открытым в большинстве современных демократий так же, как он оставался открытым в августовском Риме.
Информационная машина империи.
Римская империя на пике своего могущества управляла территорией от Британии до Месопотамии, от Рейна до Сахары. Поддержание контроля над такими пространствами требовало информационных систем, не имевших аналогов в предшествующей истории.
Cursus publicus, государственная почтовая система, создавала инфраструктуру для быстрой передачи информации по всей империи. Но параллельно с официальными каналами существовали неформальные: торговые сети, путешественники, агенты, которых сегодня назвали бы агентами влияния или резидентами разведки. Римские наместники провинций содержали разветвлённые сети информаторов, докладывавших о настроениях местного населения, о действиях соседних наместников и о любых признаках нелояльности.
Армия выполняла не только военные функции: она была важнейшим инструментом информационного контроля и политической социализации. Солдаты, набранные из разных частей империи, проходили через единую систему обучения, усваивали римские ценности и нормы и после двадцати и более лет службы расселялись по всей империи как носители римской культуры и агенты романизации. Это была грандиозная по масштабам операция культурного программирования, поставленная на системную основу.
Религиозная политика Рима также заслуживает особого внимания. Рим отличался замечательной веротерпимостью по отношению к местным культам завоёванных народов, но эта веротерпимость имела чёткие политические границы. Культы, которые могли стать центрами политической консолидации завоёванного населения, подвергались преследованиям. Друиды в Галлии и Британии подверглись систематическим преследованиям, приведшим к упадку их института, не потому что их религиозные практики были особенно шокирующими, а потому что они были хранителями культурной идентичности и политическими лидерами кельтского населения. Ранние христиане преследовались не за их богословие, а за их отказ участвовать в государственном культе, то есть за политическую нелояльность.
Падение Республики: урок о природе власти.
Период поздней Республики и гражданских войн даёт нам, пожалуй, наиболее поучительный урок о природе власти и о том, как официальные нарративы скрывают реальную борьбу интересов. История противостояния Цезаря и Помпея, Антония и Октавиана традиционно преподносится как столкновение личностей и политических принципов. На самом деле за ней стоит борьба конкурирующих финансовых и политических группировок за контроль над ресурсами разросшейся империи.
Цезарь пользовался поддержкой влиятельных финансовых и деловых кругов, заинтересованных в новых завоеваниях, но оставался самостоятельным политическим игроком со сложной базой поддержки, включавшей народную мобилизацию через систему коллегий. Его убийство было организовано людьми, чьи мотивы включали идеологические, политические и материальные интересы, которым цезарианская политика угрожала. Брут и Кассий представляли сенатскую элиту, но их мотивы были сложнее: Брут действовал во многом из республиканских убеждений, Кассий — из прагматических соображений.
Это не умаляет реального величия Цезаря как полководца и политика. Но это помещает его историю в контекст, который официальная историография систематически затушёвывает: контекст борьбы конкурирующих элитных группировок за контроль над государством и его ресурсами. Этот контекст не менее реален, чем официальный нарратив о республиканских идеалах и личных амбициях.
Что Рим говорит нам о нашем времени?
Обзор римской истории сквозь призму нашего разговора позволяет сформулировать несколько выводов, прямо применимых к современности.
Первое наблюдение: формальные демократические институты и реальные механизмы власти могут значительно расходиться. Рим дал первый масштабный пример управляемой демократии, в которой сохранение республиканских форм служило легитимации фактической монархии. Это не исторический курьёз, а устойчивая политическая модель.
Второе наблюдение: неформальные сети личных обязательств, экономических интересов и культурных связей нередко определяют политические решения значительно сильнее, чем официальные институты. В Риме это была система патрон-клиент. В современном мире это лоббизм, корпоративные советы директоров и элитные клубы. Механизм один и тот же.
Третье наблюдение: религиозная и культурная политика всегда является политикой в буквальном смысле слова. Рим уничтожал друидов и преследовал христиан не только по религиозным причинам, но и исходя из политических и социальных соображений, связанных с контролем над обществом и сохранением порядка. Государство, определяющее, какие религиозные и культурные практики допустимы, а какие нет, осуществляет контроль над идентичностью управляемых, что является одним из наиболее мощных инструментов власти.
Четвёртое наблюдение: официальные исторические нарративы о великих личностях и столкновениях идеалов систематически скрывают реальную борьбу материальных интересов. Это верно для Рима. Это верно для любой другой эпохи. И понимание этого является необходимым условием для честного взгляда на историю, включая историю нашего собственного времени.
ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ 3
Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / пер. с фр. В. Наумова; под ред. И. Борисовой. — М.: Ad Marginem, 1999. — 478, [1] с., [12] л. ил. — ISBN 5-93321-010-2. Оригинал: Foucault M. Surveiller et punir: Naissance de la prison. — Paris: Gallimard, 1975. — 318 p. [академический]
Assmann J. The Mind of Egypt: History and Meaning in the Time of the Pharaohs / trans. Andrew Jenkins. — New York: Metropolitan Books, 2002. — 513 p. — ISBN 0-8050-5462-6. [академический]
Tyldesley J. A. Hatchepsut: The Female Pharaoh. — London: Viking, 1996. — 270 p. — ISBN 0-670-85976-1. [академический]
Reeves N. Akhenaten: Egypt's False Prophet. — London: Thames & Hudson, 2001. — 208 p. — ISBN 0-500-05106-2. [академический]
Flower H. I. The Art of Forgetting: Disgrace and Oblivion in Roman Political Culture. — Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2006. — ISBN 0-8078-3063-1. DOI: 10.5149/9780807877463_flower. [академический]
Canfora L. The Vanished Library: A Wonder of the Ancient World. — Berkeley: University of California Press, 1990. — 205 p. — ISBN 0-520-07304-5. [академический]
Геродот. История в девяти книгах / пер. и примеч. Г. А. Стратановского; под общ. ред. С. Л. Утченко; ред. пер. Н. А. Мещерский. — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1972. — 600 с. Книга IV. [первичный]
Burkert W. Lore and Science in Ancient Pythagoreanism. — Cambridge, MA: Harvard University Press, 1972. — 535 p. — ISBN 0-674-53918-4. [академический]
Briant P. From Cyrus to Alexander: A History of the Persian Empire / trans. Peter T. Daniels. — Winona Lake: Eisenbrauns, 2002. — 1196 p. — ISBN 1-57506-009-4. [академический]
Фукидид. История. Книги I–VIII. [первичный] Библиографические данные конкретного русского издания и переводчика требуют дополнительного уточнения.
Bosworth A. B. Conquest and Empire: The Reign of Alexander the Great. — Cambridge: Cambridge University Press, 1988. — 352 p. — ISBN 0-521-34320-8. [академический]
Brunt P. A. Social Conflicts in the Roman Republic. — New York: W. W. Norton, 1971. — 180 p. — ISBN 0-393-00586-0. [академический]
Цицерон М. Т. Письма к Аттику, близким, брату Квинту, М. Бруту. Т. I. — М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1949. — 534 с. Перевод и комментарии В. О. Горенштейна. [первичный]
Syme R. The Roman Revolution. — Oxford: Clarendon Press, 1939. — 568 p. — ISBN 0-19-881001-6. [академический]
О cursus publicus и римской инфраструктуре: в исходном аппарате указана лишь общая формулировка без конкретного библиографического источника. Конкретное издание требует уточнения. [академический]
Webster G. Boudica: The British Revolt Against Rome AD 60. — London: B. T. Batsford, 1978. — 152 p. — ISBN 0-7134-1064-7. [академический]
ГЛАВА 4
БОГИ, ЦАРИ И ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ
«Прошлое никогда не умирает. Оно даже не прошлое.»
— Уильям Фолкнер, «Реквием по монахине» (1951)
Шумер: откуда взялась цивилизация?
Бытует вопрос, который академическая наука предпочитает не задавать слишком громко, хотя он буквально напрашивается при честном взгляде на археологические данные. Вопрос этот звучит так: откуда взялась шумерская цивилизация?
Стандартный ответ, который можно найти в любом учебнике, сводится к следующему: шумерская цивилизация возникла в результате постепенного развития земледельческих культур Плодородного полумесяца. Оседлые общины, накапливая опыт и ресурсы, постепенно усложнялись, порождая города, письменность, право и специализированные ремёсла. Это звучит логично и убедительно, пока не начинаешь смотреть на конкретные факты.
Проблема в том, что шумерская цивилизация появляется в археологической летописи практически внезапно, без убедительного переходного периода. Примерно в четвёртом тысячелетии до нашей эры в Южной Месопотамии возникает городская культура, демонстрирующая сразу весь набор признаков развитой цивилизации: монументальная архитектура, письменность, разработанная система права, сложная религиозная иерархия, специализированное ремесло, астрономические знания и математика. Это не постепенное накопление: это качественный скачок, не имеющий убедительного объяснения в рамках стандартной модели постепенного развития.
Сами шумеры объясняли своё происхождение совершенно иначе. Согласно их собственным текстам, записанным на глиняных табличках, цивилизацию им принесли существа, которых они называли ануннаками — в их собственных текстах это слово означает «те, кто с небес на землю пришли» или «царственное семя Ана» (бога неба). Эти существа научили людей земледелию, строительству, письменности, математике и законам. Они основали первые города и установили первых царей. Шумерский царский список, один из древнейших дошедших до нас исторических документов, начинается с описания периода, когда «царство было спущено с небес», и перечисляет первых царей, правивших фантастически долгие сроки, измеряемые тысячами лет.
Официальная историография интерпретирует всё это как мифологию: красочные истории, созданные для объяснения непонятных природных явлений и легитимации царской власти. Эта интерпретация вполне законная, но она не является единственно возможной. И именно здесь начинается один из наиболее захватывающих споров в современной науке о древности. Впрочем, полноценно к этому спору мы вернёмся в отдельной главе, посвящённой ануннакам; здесь достаточно зафиксировать сам факт: шумерские тексты описывают своих учителей цивилизации с поразительной конкретностью, не как абстрактных богов греческого типа, а как существ с именами, функциями и историей.
Клинопись как зеркало утраченной истории
Расшифровка шумерской клинописи в девятнадцатом веке стала одним из величайших интеллектуальных приключений в истории науки. Когда британский ассириолог Джордж Смит в 1872 году обнаружил в табличках из Ниневии историю потопа, практически идентичную библейской, это вызвало настоящий культурный шок. Оказалось, что тексты, считавшиеся уникальным откровением, имеют значительно более древние параллели в месопотамской традиции.
Но история потопа была лишь началом. Чем больше шумерских текстов расшифровывалось и переводилось, тем яснее становилось, что перед нами не просто собрание мифов, а сложная, внутренне последовательная система представлений о природе мира, о происхождении человечества и о роли высших существ в человеческой истории. Система настолько детализированная и последовательная, что трудно объяснить её исключительно поэтическим воображением.
Шумерские тексты описывают ануннаков с поразительной конкретностью. Это не абстрактные боги греческого типа, олицетворяющие природные силы. Это существа с конкретными именами, конкретными функциями, конкретными взаимоотношениями и конкретной историей. Они прилетают на землю, они добывают ресурсы, они создают людей для выполнения работы, они конфликтуют между собой, они принимают политические решения относительно судеб человечества. Язык описания подчёркнуто конкретен и практичен, он разительно отличается от метафорического языка, которым обычно описываются боги в религиозных текстах других культур.
Именно это наблюдение стало отправной точкой для наиболее известной альтернативной интерпретации шумерских текстов, предложенной израильским исследователем Захарией Ситчиным в серии книг, начавшейся с «Двенадцатой планеты» в 1976 году. Ситчин, имевший серьёзную лингвистическую подготовку и десятилетиями работавший с оригиналами клинописных текстов, предложил читать их буквально: ануннаки были реальными существами, прибывшими на Землю из другого места, создавшими человечество путём генетических манипуляций с местными гоминидами и управлявшими им на протяжении тысячелетий. Их описания в текстах — это не метафоры, а реальные технические описания, неправильно понятые позднейшими переводчиками, интерпретировавшими всё через религиозную призму.
Гипотеза Ситчина вызвала предсказуемую реакцию академического сообщества: полное отвержение с указанием на его лингвистические ошибки и методологические проблемы. Критика его конкретных переводов, безусловно, существует, однако она не затрагивает главного: шумерские тексты действительно описывают ануннаков как существ с конкретными функциями, и объяснение этого факта остаётся открытым вопросом. Полное отвержение его подхода создаёт другую проблему: оно не предлагает убедительного альтернативного объяснения тем аспектам шумерских текстов, которые Ситчин поставил в центр своего анализа. Вопросы остаются даже тогда, когда конкретные ответы Ситчина отвергнуты.
Загадка шумерского знания
Помимо содержания текстов, существует ещё один аспект шумерской цивилизации, который заслуживает самого пристального внимания: уровень их научных знаний. Шумеры демонстрировали познания в области астрономии, математики и географии, которые значительно превосходят то, что можно было бы ожидать от культуры, находящейся на начальном этапе цивилизационного развития.
Шумерская математика была основана на шестидесятеричной системе счисления, следы которой мы до сих пор обнаруживаем в делении часа на шестьдесят минут, минуты на шестьдесят секунд и окружности на триста шестьдесят градусов. Это не случайный выбор: шестидесятеричная система обладает математическими свойствами, делающими её удобной для астрономических вычислений. Откуда шумеры знали об этих свойствах и почему они выбрали именно эту систему, а не более интуитивно очевидную десятичную, официальная историография объяснить затрудняется.
Шумерская астрономия знала пять планет Солнечной системы, видимых невооружённым глазом: Меркурий, Венеру, Марс, Юпитер и Сатурн. Но шумерские тексты, по утверждению ряда исследователей, содержат также описания объектов, которые при стандартной интерпретации не соответствуют ни одной из известных планет. Ситчин интерпретирует это как свидетельство знания о Нибиру, гипотетической планете с сильно вытянутой орбитой. Академические ассириологи с этим не согласны. Но сам факт наличия астрономических описаний, не укладывающихся в стандартную схему, остаётся дискуссионным.
Шумерские медицинские тексты описывают хирургические процедуры и фармакологические препараты, часть из которых была верифицирована современной медициной как действительно эффективные. Шумерские правовые кодексы, в частности Кодекс Ур-Намму, предшествующий знаменитому Кодексу Хаммурапи примерно на три с половиной — четыре столетия, демонстрируют разработанность правовых концепций, для развития которых по стандартной модели потребовались бы столетия предшествующего правового опыта. Этого опыта в шумерской летописи не видно.
Всё это создаёт картину цивилизации, знания которой опережают её видимую историю. Либо у шумерской цивилизации была значительно более длинная предыстория, следы которой не сохранились или не найдены. Либо знания были получены из внешнего источника. Либо мы имеем дело с остатками значительно более древней и развитой цивилизации, уничтоженной катастрофой, о которой сами шумеры сохранили память в виде мифа о потопе.