Вера, которая меняет мир: История религий и их влияние на человечество

Вера, которая меняет мир: История религий и их влияние на человечество

Родион Огневеров

Что такое религия: вера, миф, ритуал и способы изучения

После лекции о религии люди задержались в коридоре. Разговор начался с простого вопроса: «А что религия значит для вас?»

Мариам ответила первой: «Разговор с Богом. Иногда — единственное место, где можно быть совершенно честной».

Алексей пожал плечами: «Я не уверен, что верю. Но каждый год иду пешком к монастырю вместе с отцом. Мы почти не разговариваем, и всё же это важно для нас обоих».

Даша, выросшая в буддийской семье, сказала: «Для меня это практика внимания, сострадания и работы с умом. Вопрос о Боге не главный».

Наконец, Ирина, историк и убеждённая неверующая, заметила: «Я бы назвала религией систему рассказов, обрядов и организаций, которая помогает людям понимать жизнь и жить вместе. Но сама я религиозной себя не считаю».

Все говорили об одном слове, но словно о разных предметах. Молитва, дорога, семейная память, учение, институт, личный опыт — что из этого и есть религия?

Один слон — и много точек зрения

Есть известная притча о слепых, которые ощупывают слона. Один касается бока и решает, что слон похож на стену; другой берёт хобот и говорит о змее; третий обхватывает ногу и настаивает, что перед ним колонна. Притча напоминает: наблюдатель может точно описать часть явления и всё же ошибиться, объявив эту часть целым.

С религией происходит похожее. Если смотреть только на убеждения, легко упустить людей, которые участвуют в обрядах, но сомневаются в догматах. Если изучать одни тексты, можно не заметить, как веру проживают в семье и повседневности. Если свести религию к общественной функции, исчезнет то, что сами верующие считают встречей со священным. А если говорить лишь о личном духовном опыте, останутся за кадром общины, власть и история.

Но у притчи есть важное ограничение. Религия — не обязательно один тайный «слон», о котором все говорят разными словами. Это ещё и историческое понятие с меняющимися границами. В одних культурах учение, обряд, семейная обязанность, лечение и устройство власти не отделены друг от друга так, как это принято в современном светском обществе. Поэтому универсальное определение не просто трудно подобрать: оно может навязать явлению чужую систему координат.

Это не значит, что религию невозможно изучать. Значит, полезнее начинать не с окончательного ответа, а с внимательного вопроса: что именно происходит здесь и сейчас — и что это значит для тех, кто участвует?

Вера, миф, ритуал

Слово «вера» часто понимают слишком узко: будто это согласие с перечнем утверждений о мире. Но вера может включать и доверие, и верность, и надежду, и практику, и чувство принадлежности. Один человек верит в Бога и регулярно молится; другой сомневается в учении, но считает себя частью религиозной общины. Третий не исповедует веру, но бережёт семейные обряды как связь с умершими и живыми. Такие различия не делают никого «недостаточно религиозным» автоматически. Они показывают, что слово охватывает несколько сторон опыта.

Не меньше путаницы вызывает слово «миф». В обычной речи мифом называют выдумку, противопоставляя её факту. В изучении религии миф — прежде всего значимый рассказ: о происхождении мира, людей, закона, народа или священного порядка. Он может объяснять, почему совершают обряд, как устроено время и какие обязанности связывают людей. Участники традиции могут понимать такой рассказ буквально, символически или сочетать оба прочтения. Задача исследователя — сначала выяснить, как его понимают сами люди, а не заранее объявлять его ложью или аллегорией.

Ритуал — действие, которому участники придают особое значение и которое совершается в узнаваемой форме: молитва, пост, посвящение, поминовение, паломничество. Ритуал обычно использует тело, слова, предметы и повторение. Люди зажигают свечу, склоняются, поют, молчат, делятся пищей или проходят определённый путь. Повторение помогает сохранять память и согласовывать действия группы; оно может поддерживать переживание скорби, благодарности или надежды. Но перечислить возможные эффекты — ещё не значит объяснить ритуал. Участник может сказать, что совершает его не ради психологического облегчения, а потому что такова его обязанность перед Богом, предками или общиной.

Понятие священного помогает описать то, что выделено из обычного и окружено особыми правилами, вниманием или почтением. Священным может быть место, текст, день, пища, имя или память. Это не обязательно значит «доброе» или «безопасное»: священное иногда вызывает не только утешение, но и трепет, страх, чувство запрета. И оно не всегда связано с верой в сверхъестественное. Важно выяснить, какие границы проводят сами участники и что, по их мнению, нарушается, когда эти границы переступают.

Наконец, религия существует не только в головах отдельных людей. Она живёт в общинах — отношениях между участниками, — а порой и в институтах: храмах, школах, монастырях, религиозных организациях, системах авторитета и правилах. Но община не обязательно едина, а институт не исчерпывает традицию. Люди спорят с духовными руководителями, по-разному читают тексты, меняют практики или вовсе не принадлежат к официальной организации. Поэтому нельзя принимать официальное учение за полное описание повседневной жизни — как нельзя считать поступок одного участника выражением всей религии.

Пять способов смотреть

Научные подходы предлагают разные фокусные расстояния. Ни один сам по себе не даёт всей картины.

Исторический подход спрашивает, когда и в каких обстоятельствах возникла практика, как менялись тексты, институты и толкования. Он помогает увидеть, что традиция не застыла в одном мгновении. Но источники часто сохраняют голос властных и образованных групп лучше, чем опыт детей, женщин, бедных людей или тех, кто не оставил письменных свидетельств.

Антропологический подход изучает религию в повседневной жизни: наблюдает за обрядами, слушает участников, выясняет, как смысл воплощается в жестах, отношениях и местах. Он напоминает, что религия — не только то, что люди говорят о ней, но и то, что они делают. Однако исследователь должен остерегаться превращать чужую жизнь в экзотическое зрелище или считать собственные привычки «нормой», а чужие — странностью.

Социологический подход рассматривает общины, институты, власть, образование, социальную поддержку и конфликты. Он помогает понять, как религия формирует чувство «мы», передаёт нормы и участвует в общественной жизни. Но если видеть в вере только средство сплочения или контроля, легко не услышать, что сами люди говорят о Боге, истине и личной ответственности.

Философский подход задаёт вопросы о знании, смысле, свободе, добре, страдании и существовании Бога. Он позволяет различать аргументы и уточнять понятия. Но философский спор о том, истинно ли некоторое учение, не заменяет изучения того, как конкретные люди живут с этим учением.

Сравнительный подход сопоставляет традиции и помогает увидеть сходства и различия: например, в представлениях о смерти, очищении или паломничестве. Его опасность — принять внешнее сходство за одинаковый смысл. Два обряда могут включать воду, но вода в них будет связана с разными историями, обязанностями и представлениями о человеке.

Определения религии тоже обычно подчёркивают что-то одно. Одни ищут её в вере в богов, духов или сверхъестественное; другие — в том, как она поддерживает общественный порядок и отвечает на вопросы о смысле; третьи сосредоточены на символах, ритуалах и опыте священного. Каждое определение что-то проясняет и что-то оставляет в тени. Например, определение только через веру в единого Бога плохо описывает некоторые буддийские традиции, а определение только через общую мораль не объясняет, почему моральные убеждения сами по себе не всегда называют религией.

Для начала можно пользоваться не строгой формулой, а рабочей картой: религия — это переплетение рассказов, практик, представлений о священном или предельном смысле, личного опыта, общин и институтов. Карта помогает ориентироваться, но не устанавливает универсальную границу. Она не обязывает причислять любое сильное убеждение или общественное движение к религии.

Пять вопросов к одной практике

Представим, что мы изучаем ежегодное посещение кладбища одной семьёй. Родственники убирают могилу, кладут цветы и вспоминают умерших. Для кого-то это религиозный долг, для кого-то — семейная традиция, а кто-то приходит, чтобы поддержать старших. Как исследовать этот эпизод, не торопясь с выводами?

1. Что именно происходит?

Сначала описываем действие: кто приходит, когда, что приносит, что говорит или делает. «Родственники убирают могилу и оставляют цветы» — наблюдение. «Они пытаются задобрить мёртвых» — уже толкование, если только сами участники так не объясняют свой поступок.

2. Кто участвует — и кто нет?

Важно узнать, кто организует посещение, кто принимает решения, кто приходит по желанию, а кто чувствует обязанность. Есть ли среди родственников люди, которые не участвуют? Их отсутствие тоже может быть значимым, но не даёт права за них додумывать причины.

3. Какой смысл этому придают участники?

Стоит спросить об их собственных объяснениях. Один человек может говорить о молитве, другой — о памяти, третий — о заботе о живых. Разные ответы не обязательно означают, что кто-то «неправильно понял» обряд. Смысл практики иногда складывается из нескольких слоёв.

4. Какова история практики?

Кто начал ездить на кладбище именно так? Менялись ли дата, слова, состав участников? Связана ли традиция с религиозным календарём или с семейным событием? История позволяет не принимать нынешний вид обычая за его вечную и неизменную форму.

5. Какие существуют разногласия?

Возможно, одни родственники считают посещение священной обязанностью, другие — важным, но необязательным жестом, а третьи не разделяют религиозных представлений, однако приезжают ради семьи. Следует спрашивать не только о согласии, но и о том, кто вправе определять «правильный» смысл обряда.

Эта карта подходит и к молитве, и к посту, и к паломничеству. Например, человек может идти к святому месту ради обета, исцеления, благодарности, семейной традиции или встречи с единомышленниками. Внешне маршрут одинаков, но значения различны. Чтобы понять его, недостаточно посмотреть на карту дороги; нужно слушать тех, кто по ней идёт.

В практическом исследовании особенно важно различать описание, интерпретацию и оценку. Описание отвечает на вопрос «что произошло?»: участники трижды поклонились и прочли текст. Интерпретация спрашивает «что это может значить?» — например, поклон выражает почтение или просьбу. Оценка выносит суждение: действие справедливо, полезно, вредно, истинно или ошибочно. Оценивать необходимо, если речь идёт о насилии, принуждении или дискриминации; уважение к традиции не требует закрывать глаза на вред. Но оценка не должна маскироваться под нейтральное описание, а описание не должно подменяться догадкой.

Уважительное изучение требует ещё нескольких простых привычек. Не записывайте чужую практику как диковинку. Не считайте, что один священный текст автоматически объясняет всех последователей. Не делайте вывод о целом учении по одному поступку. Спрашивайте, можно ли наблюдать, фотографировать или записывать; признавайте, если участники по-разному отвечают на один и тот же вопрос. И помните: человек — не иллюстрация к заранее готовой теории.

Не окончательное определение, а внимательный взгляд

Вернуться к разговору после лекции теперь проще. Мариам описывала религию как доверие и молитву. Алексей — как дорогу, соединяющую его с отцом. Даша говорила о дисциплине ума и сострадании. Ирина предлагала исследовательский взгляд со стороны. Ни один ответ не был полной энциклопедией религии — но каждый открывал важную дверь.

Изучать религию — не значит выбирать одну дверь и объявлять остальные ложными. Это значит замечать, как вера соединяется с телом и памятью, миф — с образом мира, ритуал — с общиной, а личный опыт — с историей и институтами. Мы можем описывать эти связи, проверять свои интерпретации и честно обозначать оценки. Так чужая традиция перестаёт быть плоской картинкой, а знакомое слово «религия» становится приглашением к более точному и человечному взгляду.

До письменности: истоки верований, обряды и культ предков

Кисть археолога смахивает тонкий слой земли. Из темноты постепенно проступают человеческие кости: согнутые ноги, рука у груди, несколько маленьких раковин. Между костями и грунтом видны красноватые пятна. Рядом — угольки и обломки костей животных.

На мгновение кажется, будто перед нами почти готовый рассказ. Человека бережно положили в могилу, украсили, окрасили красной охрой, а потом устроили поминальную трапезу. Но археолог останавливает эту историю прежде, чем она успевает стать красивой. Уголь мог остаться от костра, который горел здесь задолго до погребения. Раковины могли быть бусами, а могли попасть в слой вместе с песком. Красный цвет — охрой, но ещё нужно выяснить, не окрасилась ли земля естественным образом.

Представим это погребение как собирательную реконструкцию: оно не принадлежит одному конкретному памятнику, но составлено из черт, известных археологам по реальным находкам. Перед нами не окно в мысли умершего и не письмо от тех, кто его похоронил. Это улика. И, как всякая улика, она говорит не сама по себе, а только в пределах того, что мы умеем из неё извлечь.

Могила как улика

Археологи начинают не с вопроса «во что верили эти люди?», а с вопросов более скромных и проверяемых: как лежит тело, нарушен ли грунт, где находятся предметы, каким образом они могли попасть сюда, что происходило в слое до и после погребения?

Наблюдаемое свидетельство

Возможная интерпретация

Степень уверенности

Кости лежат в анатомической связи, тело находится в углублении, отличающемся от окружающего грунта

Тело намеренно поместили в яму и засыпали

Высокая, если следы ямы и расположение костей хорошо сохранились

Положение тела выглядит согнутым

Умершего могли уложить в определённую позу; часть положения могла измениться после смерти из-за оседания грунта

Средняя: нужны данные о сохранности и положении костей

На костях и грунте присутствует красный пигмент

Пигмент могли намеренно нанести на тело или в могилу; возможны и природные причины окрашивания

От низкой до высокой — зависит от химического анализа и рисунка распределения

Раковины находятся у груди и шеи

Они могли быть частью украшения, положенного на тело или надетого при жизни

Средняя или высокая, если видны отверстия, следы нити и устойчивое расположение

Рядом обнаружены уголь и кости животных

Здесь могли готовить пищу или проводить совместную трапезу; однако остатки могли относиться к обычному быту либо к другому времени

Низкая без ясной связи с могилой; выше при наличии особой концентрации и единого слоя

Таблица не превращает осторожность в ответ. Она показывает, где заканчивается наблюдение и начинается интерпретация. Даже «тело лежит в яме» — не окончательная истина, пока исследователи не проверили, не образовалась ли впадина иначе и не переместились ли кости. Но если вокруг тела обнаруживается чёткая граница выкопанного углубления, а кости сохранили естественные связи, версия намеренного погребения становится значительно убедительнее.

Красная охра особенно соблазняет воображение. Она встречается в погребениях разных эпох и регионов; её могли наносить на тело, рассыпать в яме или использовать в иных целях. Красный цвет мог быть связан с кровью, жизнью, теплом, возрождением — но это уже возможные смыслы, а не прямые показания грунта. Археолог может установить наличие пигмента, оценить его количество, распределение и происхождение. Он не может, взглянув на пятно, услышать, что именно этот цвет означал для людей, которые его принесли.

Погребальные практики появились задолго до письменности, но мы не знаем единственной «первой могилы» человечества. Для намеренного погребения есть свидетельства у неандертальцев, хотя отдельные находки и сегодня обсуждаются. У людей современного типа стоянки Схул и Кафзех в нынешнем Израиле, примерно относящиеся к периоду около 120–90 тысяч лет назад, дали останки, интерпретируемые как погребения; в некоторых контекстах рядом обнаружена охра. В пещере Шанидар в Ираке часть останков неандертальцев также считают намеренно захороненными. Знаменитая гипотеза, будто на одно из тел были специально возложены цветы, остаётся спорной: пыльцу могли оставить и естественные процессы.

Эти споры не обесценивают находки. Напротив, они помогают понять, как работает знание о далёком прошлом. Погребение может свидетельствовать о заботе об умершем или о соблюдении правила, но не обязательно доказывает веру в загробный мир. Оно может отражать отношения родства, страх перед телом после смерти, желание расчистить место, память о человеке или сразу несколько причин. Один поступок способен выполнять разные функции для разных участников обряда.

Около 30 тысяч лет назад на стоянке Сунгирь, на территории современной России, были погребены взрослые и дети. В одном из наиболее известных захоронений двух детей сопровождали тысячи бусин из бивня мамонта; рядом находились длинные предметы из бивня. Изготовление такого количества украшений требовало большого труда и времени. Это позволяет говорить о значимости погребения и о сложных социальных практиках. Но выводы о том, кем именно были дети при жизни — наследниками, носителями особого статуса или участниками отдельной родственной истории, — остаются гипотезами. Богатство могилы ещё не сообщает нам, как сами люди объясняли смерть.

Важно помнить и о тех, кто не оставил заметных могил. Кости разрушаются, тела могут быть оставлены на поверхности, погружены в воду, сожжены или захоронены там, где археологам пока не удалось провести раскопки. Отсутствие погребений в археологической летописи не доказывает отсутствия чувств, памяти или обрядов.

Там, где стены помнят

Следы возможных ритуалов обнаруживают не только в могилах. Это изображения на камне, необычные скопления предметов, повторяющиеся действия в одних и тех же местах, следы общей трапезы. Но и здесь исследователя поджидает ловушка: принять необычное за священное.

Около 75 тысяч лет назад в южноафриканской пещере Бломбос люди наносили на кусочки охры геометрические узоры; там же найдены украшения из раковин. Мы можем уверенно сказать, что люди создавали предметы со знаками и формами, а не только добывали пищу и строили укрытия. Но назвать охру религиозным символом — значит выйти за пределы прямого свидетельства. Узоры могли служить знаком принадлежности, украшением, способом запоминания или иметь смысл, которого мы не можем восстановить.

Пещерная живопись тоже не предлагает простого ключа. На стенах в Шове и Ласко — животные, знаки, отпечатки ладоней. Одни изображения перекрывают другие; к некоторым участкам нужно было пробираться в глубину пещеры. Это говорит о том, что выбор места был важен, а сами изображения создавались в определённых обстоятельствах. Но были ли они частью обряда охоты, рассказывали ли истории, учили ли молодых, обозначали ли мифическое пространство или совмещали все эти функции — вопрос открытый. Зубр на стене не становится богом лишь потому, что изображён глубоко под землёй.

С местами поклонения связана та же осторожность. На ранненеолитическом памятнике Гёбекли-Тепе на территории нынешней Турции, относящемся примерно к X–IX тысячелетиям до нашей эры, возводили крупные каменные сооружения с массивными столбами и изображениями животных. Их часто описывают как ритуальные комплексы, однако назначение отдельных сооружений и характер происходивших там встреч продолжают обсуждаться. Возможно, здесь собирались группы людей, проводили обряды и совместные пиры; возможно, эти действия были связаны с устройством сообщества в эпоху перехода к земледелию. Но слово «храм» не должно заранее закрывать расследование: оно предполагает знакомую нам институцию, а доисторическое пространство могло быть устроено иначе.

Чтобы говорить о пиршестве, исследователи ищут не один случайно оставленный череп, а систему признаков: необычно большое количество костей, характер разделки животных, следы приготовления, повторение подобных скоплений в особом месте. Даже тогда возможны разные объяснения. Большая группа могла собраться ради праздника, сезонной охоты, обмена дарами, заключения союза или обыкновенного коллективного дела. Иногда одно событие было всем этим сразу.

Жизнь древних сообществ зависела от сезона. Возвращение определённых животных, созревание растений, разлив реки, появление мигрирующих стад задавали ритм передвижения и встреч. Повторяющиеся собрания могли укреплять отношения между родственными группами и обмен знаниями; общая трапеза — подтверждать союз; обряд перед охотой — помогать людям действовать согласованно. Это не значит, что мы способны восстановить конкретную молитву или миф. Но материальные следы позволяют увидеть, как вера, если мы пользуемся этим широким словом, могла быть вплетена в хозяйство, родство и повседневную необходимость.

Живые связи с умершими

Выражение «культ предков» удобно, но его нужно применять бережно. Оно может создать образ единой системы, в которой умерших регулярно почитают как богов или хранителей рода. Доисторические свидетельства чаще сложнее: они показывают, что люди возвращались к останкам, сохраняли память о могилах, обращались с телами не одинаково и иногда включали умерших в пространство живых.

На памятниках Леванта раннего неолита некоторые человеческие черепа отделяли от скелета и покрывали штукатуркой, придавая лицу выразительность. В Иерихоне найдены группы таких черепов. Это допускает гипотезы о памяти, родстве и особом отношении к конкретным умершим, но не доказывает существования повсеместного культа предков с едиными правилами. В поселении Чатал-Хююк, существовавшем много позже, в VII–VI тысячелетиях до нашей эры, людей хоронили под полами домов. Такое устройство связывало место жизни с местом погребения, однако и здесь точный смысл практики нельзя свести к одной формуле.

Умерший мог оставаться частью семейной истории: присутствовать в пространстве дома, связывать людей с землёй, на которой жили поколения. А мог быть предметом страха, требующим определённого обращения. Эти возможности не исключают друг друга. Обряд часто не отвечает на вопрос «что человек думал о смерти» — он показывает, что группа делала перед лицом смерти, чтобы продолжить жить вместе.

Иногда для объяснения наскальных изображений, необычных погребений или предметов особого назначения исследователи обращаются к понятию шамана — посредника между людьми и духами, специалиста по трансу и исцелению. Сравнительные примеры из обществ, известных этнографам, могут подсказать вопросы, но не дают права автоматически называть древнего человека шаманом. Ни необычная поза скелета, ни изображение животного, ни пещера сами по себе не удостоверяют наличие такой роли. Можно осторожно предположить, что в некоторых сообществах существовали люди с особым знанием обрядов, растений, животных или состояний сознания. Однако археология редко позволяет определить, кем именно они считали себя.

Как не дорисовать прошлое

Доисторические общества не были ступенями одной лестницы, ведущей от «простых верований» к богам цивилизаций. Мобильная группа охотников, поселение земледельцев, жители речной долины и люди, возвращавшиеся к сезонной стоянке, жили в разных условиях и по-разному организовывали память, труд и отношения с умершими. Где-то оставляли богатые погребальные дары; где-то останки почти не сохранялись. Одни сообщества строили монументальные места собраний, другие создавали знаки на переносных предметах или в пещерах. Ни одна из этих форм не является обязательной ступенью перед следующей.

Если вы рассматриваете археологическую находку — в музее, книге или документальном фильме, — попробуйте короткое упражнение.

1. Отделите наблюдение от толкования. Запишите только то, что действительно видно: «в могиле найден пигмент», а не «умершего подготовили к возрождению».